© А. Балабуха, 1992
Азимов А. Дуновение смерти: Роман, повесть, рассказы / Пер. с англ. - СПб.: Северо-Запад, 1992. - С. 467-478.
Пер. в эл. вид Ю. Зубакин, 2012
I
Существует расхожий тест на стереотипность мышления: предлагается мгновенно, не задумываясь, назвать птицу, фрукт и поэта. Подавляющее большинство – и люди отнюдь не глупые в том числе! – автоматически отвечают: «Курица – яблоко – Пушкин». Точно так же, стоит мне прочесть или услышать: «Азимов», – как воображение сразу же рисует этакий памятник – грандиозную фигуру при неизменных улыбке, очках и бакенбардах, гордо вздымающуюся на пьедестале, сложенном из пяти сотен книг, переведенных вдобавок не то что на двунадесять – Бог весть на сколько языков. А на шильдике, украшающем постамент, отлиты в бронзе Три Закона Роботехники.
Да разве и может быть иначе? Стереотип или нет, а полтысячи томов чуть больше, чем за полвека литературной деятельности, – это воистину подвиг. И Азимов не просто писатель, пусть даже известный и популярный; это – явление; литературный феномен; эпоха, наконец. Эпоха, которая, увы, кончилась, но в которую – как во всякий Золотой Век! – так увлекательно, так отрадно возвращаться мыслью. А может быть, я и не прав, и не завершилась еще эпоха, и канет она в минувшее лишь тогда, когда окончательно уйдет мое поколение – те, кому с отроческих, с юношеских лет запали в душу азимовские повести и рассказы, романы и научно-популярные книги... Не знаю. Рано еще, наверное, об этом судить.
Но зато говорить об этой эпохе, писать о ней, исследовать – наверняка самое время.
В России Азимову повезло. Нет, я имею в виду вовсе не то, что родился он на Смоленщине, а значит, по праву рождения является нашим соотечественником. И сам он этого не ощущал, и языка не знал, полностью выветрился русский из головы малыша, трехлетним попавшего на американскую землю... Я говорю о переведенных у нас книгах. Здесь он – едва ли не абсолютный чемпион. Немногие из американских фантастов представлены у нас столь полно. И пусть даже полнота эта весьма относительна – в конечном счете на русский язык переведено даже при самой оптимистической оценке не больше десяти процентов его творчества, – наши представления можно считать достаточно адекватными.
Однако сегодняшний разговор ни в коей мере не претендует на всеохватность, на общий анализ азимовского наследия. Мы поговорим лишь об одном из направлений. Ну а буде беседа заведет нас куда-то в сторону или чуть дальше – не моя в том вина.
Подобно Волге или Нилу, поток азимовских книг вливается в нас многими жанровыми рукавами. Здесь фантастика – романистика и новеллистика; детектив – фантастический, реалистический и научный; популяризация – от физики нейтрино до естественнонаучного комментария к Священному Писанию; наконец, автобиографическая проза – прекрасные книги «Покуда память зелена» и «Покуда ощущаю радость жизни» и множество интерлюдий в сборниках НФ, вроде двухтомника «Ранний Азимов, или Одиннадцать лет попыток»... Развивая метафору, замечу, что на этих литературных раздольях могут пастись неисчислимые стаи критиков – картина, знакомая всякому, кто хоть раз, хоть на экране видел птичий рай Астраханского заповедника. Однако сколь обширным и запутанным ни казался бы нам лабиринт этой дельты, как бы ни ограничивали мы себя одной задачей – проследить детективный поток, произведениями которого и составлен этот том, ни в коем случае нельзя забывать, что во всех ее рукавах течет одна и та же вода.
Вот давайте и попробуем, уподобясь Пику с Грантом, поискать истоки этого Нила и разобраться, «откуда он есть пошел».
II
Подавляющее большинство теоретиков жанра сходятся на том, что у детектива есть законный отец – Эдгар Аллан По и день, точнее – месяц рождения, апрель 1841 года, когда в филадельфийском журнале «Graham's Lady's and Gentleman's Magazine» был опубикован его рассказ «Убийство на улице Морг». Утверждение это отнюдь не бесспорно – раскрытие преступлений занимало еще Плутарха и Светония, а в английской литературе корни детектива можно обнаружить и в «уголовных» романах и очерках Даниэля Дефо. Тем не менее – давайте примем эту распространенную точку зрения, посчитав все предшествовавшее предтечами жанра.
Однако здесь приходится вспомнить, что Эдгар По отдал дань и фантастике – взять хотя бы «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля», опубликованное в 1835 году.
Обращение одного писателя к двум этим литературным направлениям – не случайное совпадение, не произвольный выбор; за ним стоит склад ума. Причем весь творческий опыт По опровергает в данном случае излишне самокритичное замечание прекрасного – на мой вкус – американского писателя-детективщика Реймонда Чандлера: «Тип ума, способный измыслить идеальную загадку, совсем не тот, что творит художественное произведение». Большую проницательность – причем веком раньше! – проявили в этом отношении братья Гонкур, сами детективами отнюдь не грешившие (впрочем, и фантастикой тоже). В их «Дневнике» 16 июля 1856 года появилась запись: «По – это новое в литературе, это литература XX столетия: чудеса, обоснованные научно; художественное созидание при помощи А+В; литература в равной мере маниакальная и математически точная; воображение, исходящее из анализа. Задиг в роли судебного следователя; Сирано де Бержерак, прошедший выучку у Араго. И вещам отводится роль куда более значительная, чем живым существам. И любовь, та, которую уже у Бальзака понемногу стали вытеснять деньги, – Любовь отступает перед новыми источниками интереса. Словом, это роман будущего, призванный скорее стать историей того, чем занят человеческий мозг, нежели историей человеческого сердца». Правда, сердце из НФ и детектива все же изгнано не совсем – может быть, лишь в несколько большей степени, чем потеснено оно деньгами у Бальзака. Просто оба жанра являют собой, как точно подметил Абрам Вулис, модификацию психологической прозы, занимающуюся предметным, вещным, последовательно-дидактическим, рассредоточенным по времени, расписанным показом душевных процессов. Собственно, это не последовательный показ, а своего рода пунктир, выявляющий узловые, пиковые моменты рациональных и эмоциональных состояний. Это не изображение психологии, а ее анализ. И следовательно, на передний план выдвигается не изобразительная сила, а аналитическая наблюдательская логика. Вещность, предметность психологического анализа в НФ и детективе сродни (а во многом и под влиянием) позитивистским направлениям в психологии, рассматривающим внутреннюю суть индивида, все тонкие движения человеческой души через их раскрытие в действии, проявления во внешних формах. В этой связи мне уже случалось писать о влиянии на творчество Альфреда Ван-Вогта или Эрика Фрэнка Рассела бихевиоризма, например... Но в целом надо сказать, что у фантастики и детектива имеется собственный способ художественного изображения, тесно связанный с уровнем развития науки; просто это иная художественность, и подходить к ней надо с иными мерками, как требуем мы от иммажинизма, например, точного следования реальности в духе «малых голландцев». За пределами этого рассуждения справедливость высказывания Гонкуров оспорить попросту невозможно. Можно лишь дивиться их проницательности. Впрочем, прозорливость эта является не только следствием их мудрости и литературного таланта. В XIX веке понять все это было, пожалуй, даже проще, чем в наше время.
Ведь именно тогда начался Великий Парад Инженеров, этих наследников эпохи Просвещения. Они стекались со всех сторон, пока не слились в могучую колонну, во главе которой встал жюльверновский Сайрес Смит, – люди, прекрасно знавшие, как устроен мир и что надо сделать, чтобы он стал еще лучше, благоустроеннее и прекраснее. И в самом деле, как все казалось тогда просто! Возьми паровой котел, накидай туда железа да алюминия, приправь по вкусу пригоршней электронов, перемешай как следует это варево – и окропи им все уголки планеты, от Гаттерасовой Арктики до Кау-джеровой Огненной Земли. И сразу же наступит «мир на земле и в человецех благоволение». Наивно? Разумеется. И раздавались несогласные голоса. И из-под жюльвернова пера не только Сайрес Смит вышел, но и Робур с его бессмертным: «Прогресс науки не должен обгонять совершенствования нравов». И на памяти у наиболее дальновидных была история плотника Джеймса Харгривса, его механической прялки «дженни» – не забыли они, чем обернулась невинная попытка облегчить труд любимой жены отчаявшимся «братьям» юродивого Неда Луда. Но в целом эту веру разделяли почти все. Веру во всемогущество Знаний и Умений.
И поколения, родившиеся до 1945 года, до Бомбы, потрясшей мир и перевернувшей умы, унаследовали эту веру, пронесли ее в целости и неприкосновенности через Ипр, лавируя меж кучно ложащимися разрывами снарядов, посылаемых «Толстыми Томами» и «Длинными Бертами». Принадлежали к этим поколениям и отцы-основатели Золотого Века американской НФ – Роберт Хайнлайн, Лайон Спрэг де Камп, Айзек Азимов. Взявшись за перо, они просто не могли не унаследовать и принципов, так четко сформулированных Гонкурами в своем «Дневнике».
О связи фантастики и процесса познания говорилось и писалось уже больше чем достаточно. Нередко НФ называли дочерью научно-технического прогресса. Но вот детектив чаще рассматривался некоей «вещью в себе», миром самодостаточным и самоуправляемым, связанным исключительно с законами юридическими и нравственными. Однако на самом деле это отнюдь не так.
«Задиг в роли служебного следователя; Сирано де Бержерак, прошедший выучку у Араго», – это один и тот же литературный герой, в крайнем случае – две его ипостаси. Вспомните Шерлока Холмса: это для нас, сегодняшних, он чуть ли не символ понятия «частный сыщик». Сам же он определял свое занятие иначе. «Я эксперт-криминалист». Это там, в Скотланд-Ярде, бестолковые сыщики. А на Бейкер-стрит живет ученый, исследователь, применяющий самые последние – в том числе и собственные: помните, исследование по выявлению пятен крови, сравнительный анализ пепла разных сортов табака и так далее? – научные открытия к раскрытию преступлений. В этом смысле Шерлок Холмс – типичный герой не только детектива, но и научной фантастики; родной – и не менее эксцентричный зачастую – брат профессора Челленджера. Внешнее несходство при этом можно игнорировать. У них лишь различные, хотя и родственные, функции: ученый познает и улучшает физический мир, делает его более удобным и уютным для человека, тогда как сыщик восстанавливает попранную справедливость в мире человеческих взаимоотношений, в обществе, делая его более безопасным, опять – таки уютным и удобным для обитания. Оба они – символ надежды для простых смертных. И оба опираются в своей деятельности на объективное знание.
Понимая все это, Азимову было совсем не трудно отважиться расширить поле своей деятельности, поначалу четко ограничивавшееся «чистой» НФ, присоединив к нему обширные угодья детективного пространства. Однако предоставим слово ему самому:
«Странно выглядит тот факт, что чрезвычайно редко встречаются фантастические произведения с детективным сюжетом. Казалось бы, чего проще? – задавался писатель вопросом в предисловии к сборнику фантастико-детективных рассказов «Азимовские тайны». – Ведь наука, с которой фантастика чаще всего имеет дело, сама почище любого детектива... И разве не существует литературных примеров блестящего применения научного склада мышления к раскрытию преступлений?
ДАЛЕЕ
