Притча: Учитель и любовь

Он давно уже был один: ученики Храма знали это от его учеников, давно ставших Мастерами, или помнили сами.
- Учитель, ты так одинок, почему?
Молодость нетерпелива и порой бесцеремонна, а эта ученица была в него влюблена, как и почти все они: этой хворью тоже надо переболеть его детям-ученикам, как корью, и он не мешал им любить себя.
- У меня есть вы, - он приласкал и успокоил её взглядом, - значит я не одинок.
Ещё взгляд, уже пытливый. Личко её разгорелось, глаза блестят нервически: значит будет продолжение.
- Женщина. - Она выдохнула это слово с трудом и одновременно облегчением.
- Ты так хорошо знаешь любовь, любишь её и так глубоко чувствуешь, но женщины нет в твоей жизни. Ты не одинок, - раздумчиво поправилась ученица, - ты один. Так было всегда?
Сегодня днём была импровизация на мечах и с ней было непросто. Сейчас - тоже: она быстро исправляла ошибки, добираясь до сути. Вруг упала тишина, да такая звонкая, что стали слышны цикады на том берегу. Она ждала. Они все ждали и он гибко встал, разрывая дистанцию интимности. Снова урок, новый, а он - Учитель.
- Для меня любовь всегда была забота и нежность, красоту возлюбленной я отыскивал сам и приходила страсть. Я ваял нашу любовь, любимая помогала. Любовь приходила к нам жадная до впечатлений, терпкая и неопытная, а уходила мудрая, наполненная и благодарная. С ней уходила и любимая, чтобы жить и любить, потому что я хотел любить и жить.
- И не нашлось ни одной женщины, - её было трудно остановить, она должна была ПОНЯТЬ: он сам так учил их, - которая понимала любовь как ты?
Как будто клинок высвистнул из хитросплетения обманок, финтов и ложных атак. Прямо в сердце и уже не было времени отбивать или уклоняться: только вперёд. А он всё надеялся, что вопрос не будет столь разящ: растёт прекрасный Мастер. Из архаических глубин памяти выплыли и услужливо пронеслись перед его взором те времена.
- Была одна, - даже цикад не слышно: интрига. Он горько улыбнулся, но горечь заметила только она и напряглась тростником на ветру.
- Самая прозаическая история из связанных с любовью: она тоже хотела дарить заботу и нежность. Это был тупик, как считали мы тогда и с сожалением расстались.
- Значит, сейчас ты так не считаешь, Учитель?
Ему вдруг стало страшно, её глаза смотрели прямо в душу и видели в ней всё.
- Не сейчас, только не сейчас, дай мне подумать, понять, что произошло, златоглазое чудо, - почти воскликнул он мысленно. А мысли скакали и путались, но урок должен быть закончен. Он резко осадил шальные свои мысли твёрдой рукой разума, как опытный наездник вдруг понёсшего коня: узда забрана в кулак, шенкеля, плеть.
- Забота и нежность нужна была не мне или ей - она была нужна любви. Мы должны были заботиться о своей любви, нежить её, а мы её убили, не дав даже минутки счастья!
Вздох, похожий на стон, вырвался у неё, или ему только показалось? Ему было страшно взглянуть на неё, но он посмотрел своим ясным и прямым взглядом, который буквально зазвенел, наткнувшись, как на меч, на такой же прямой взгляд - её взгляд. И его вдруг буквально затопила волна космической нежности к этому, буквально родившемуся на его глазах будущему цветку любви. О! как она будет любить, когда прийдёт её час! Он уже почти физически ощущал это, сердце перестало скакать: ещё один урок - для него. Он не расслышал, а расслышав, не сразу понял вопрос, её вопрос.
- И что дальше учитель? Ты открыл тайное, доверил его нам, а сам?
- Искать.
Слабость и пустота, - редчайшие для него гости, - вдруг окутали его вязкой, назойливой пеленой тихой безысходности. И как сквозь вату услышал он:
- Не надо.
- Что?!
А она уже стояла перед ним, вытянувшись струночкой.
- Не надо. Голос её звенел, глаза излучали нежность, любовь и ещё решительность. Она была знобко прекрасна, как сама любовь, волнующе прекрасна в своём целомудренном чувстве.
- Вот моя любовь, - её руки крепко прижались к груди, а потом вдруг мягко и нежно легли ему на плечи. Она снизу вверх ласково заглянула ему в глаза. Помоги ей, мудрый, давай поможем ей вместе, она ведь такая беззащитная пока. А мы сделаем её сильной твоей мудростью и нежной нашей заботой.
- Учитель любви, - она как бы выпевала каждую фразу своим, ставшим ломким от волнения, голосом.
- Так тебя назовут твои ученики и наши дети.
В тех краях и ныне много практикующих Учителей, Наставников и Мастеров. А Учитель любви - один.

БАЛЬМОНТ: "Серебряные россыпи"...На степи ковыль качается


КОВЫЛЬ

И. А. Бунину

Точно призрак умирающий,
На степи ковыль качается,
Смотрит месяц догорающий,
Белой тучкой омрачается.

И блуждают тени смутные
По пространству неоглядному,
И, непрочные, минутные,
Что-то шепчут ветру жадному.

И мерцание мелькнувшее
Исчезает за туманами,
Утонувшее минувшее
Возникает над курганами.

Месяц меркнет, омрачается,
Догорающий и тающий,
И, дрожа, ковыль качается,
Точно призрак умирающий.

Константин БАЛЬМОНТ

Есть у Бунина среди его шедевров-миньонов шедевров прекрасная вещица "Осыпаются астры в садах", коротенькая и незамысловатая миниатюрка, как и всё у него, за исключением, быть может, "Степи", да "Господина из Сан-Франциско". Не она ли навеяла Бальмонту настрой так вот описать буйную и необъятную степь почти пастельными тонами?
Сам в юности житель степей, я сразу подметил эту приглушенность и камерность там, где душа трепещет и рвётся соединиться с безумием запахов и магической пронзительностью звуков: то сплюшка заведёт свою канитель, то филин в перелеске заухает на жуть полёвкам, а то и заяц завизжит, заверещит, приняв собрата за лукавую огнехвостую. А то налетит из тумана дикий конский топот с гиканьями и разбойными посвистами пацанвы, летящей призраками в ночное. Налетит, да и затихнет за дальней балкой со ставком. Нет в степи ни слюдяной тиши лесного озера, ни загадки лунной ночи над притихшим Доном-батюшкой: с своим серебряным свечением ковыля в лунном свете открыта она всем семи ветрам... и мысли твоей, подхваченной духмяными токами воздуха.
А любовь в такой степи... Однако, полно: про серебряный ковыль на ветру рассказывает "серебряный" поэт. Наслаждайтесь...

ВОЛОШИН: "Серебряные россыпи", сонет №14


Молодой Волошин не раз называл себя «зеркалом» или «губкой». Он жадно впитывал достижения культуры, много учился, был знаком со многими духовными деятелями своей эпохи, исследовал различные эзотерические учения. В такой восприимчивости, в стремлении всё и всех понять таится опасность потерять себя. Однако, обладая удивительной независимостью и непредвзятостью мышления, киммерийский волхв никогда не становился слепым адептом какого-либо учения, а усваивал чужие теории творчески, беря из них близкое себе, переосмысливая и применяя практически.
«Я думал, что я всегда ведь тоже ждал великого учителя, но он никогда не приходил, и я видел, что я должен творить сам и что другие приходят и спрашивают меня».
Многие мистики всерьёз считали его Посвященным высокой ступени эзотерических учений. Правда ли это? Для меня - несомненно. Нно оставим это, чтобы вернуться: нам остались свидетельства о прекрасной судьбе его, запечатленные на бумаге.
Закончим же путешествие, начатое здесь: магистрал ждёт нас.






А темные восторги расставанья,
А пепел грез и боль свиданий — нам.
Нам не ступать по синим лунным льнам,
Нам не хранить стыдливого молчанья.

Мы шепчем всем ненужные признанья,
От милых рук бежим к обманным снам,
Не видим лиц и верим именам,
Томясь в путях напрасного скитанья.

Со всех сторон из мглы глядят на нас
Зрачки чужих, всегда враждебных глаз,
Ни светом звезд, ни солнцем не согреты,

Стремя свой путь в пространствах вечной тьмы,
В себе несем свое изгнанье мы —
В мирах любви неверные кометы!

Максимилиан ВОЛОШИН, «Corona astralis»

Вот и последний, 14-й сонет "Венка". Мы прошли с вами Путь, начертаный с помощью пятнадцати сонетов: конечная строка первого здесь явленного, является начальной строкой следующего. Последняя строка последнего сонета является первой строкой первого: воистину грандиозный замысел. Но это с 1-го до 14-го, вот этого. А 15-й где? Вновь возвращаемся в тот миг, с котогого начался этот изнурительный, но и воистину феерический Путь наш с Великим Посвящённым.
Всё знание тысячелетий о любви разбросано в этой жемчужине, тот же Шекспир с его сотней разномастных фантазий меркнет перед цельным величием и монументальностью этой поистине космической цепочки эманаций любви.
Вот так случается у Волошина, таков нынче его венок: от орфических мистерий и воистину космических протуберанцев восторга любви к миру, до сомнения в сущесвовании этой любви, сомнения, похожего на восторженную манифестацию больше любого отрицания: есть она - безусловно есть, волшебная и загадочная эта субстанция по имени любовь! О! Как ждал я срока снова к нему вернуться, к этому венку, и вместе с вами ворваться в иные миры, промысленные Волошиным...
Закрученный во вселенскую спираль страстей и проведённый через всю историю падения, осмысления и возрождения духа, этот венок, как и всё иное у этого киммерийского мудреца - бесконечность...
Пройдя долгий путь постижения любви в этом мире, остановились мы вдруг перед сфинксом последней тайны - 15-го сонета. Магистрал, как я уже упоминал, и пишется первым. Невидим он нам, но может быть увиден. Есть соображения?

БРЮСОВ: "Серебряные россыпи"...Как долго о прошлом я плакал


ОТРЕЧЕНЬЕ

Как долго о прошлом я плакал,
Как страстно грядущего ждал,
И Голос - угрюмый оракул -
"Довольно!" сегодня сказал.

"Довольно! надежды и чувства
Отныне былым назови,
Приветствуй лишь грезы искусства,
Ищи только вечной любви.

Ты счастием назвал волненье,
Молил у страданий венца,
Но вот он, твой путь, - отреченье,
И знай: этот путь - без конца!"

Валерий БРЮСОВ

Литературная деятельность Брюсова поражает своей многогранностью: её коснулся я здесь, предвосхищая замысел крупной работы об этом идейном вдохновителе русского символизма и всего лучшего из "серебряного века", что от него отпочковалось. Автор повестей и романов, драматург, переводчик, теоретик искусства, историк литературы и литературный критик, исследователь стиха, журналист, редактор, педагог, организатор литературной жизни в сознании современников и последующих поколений был и остался прежде всего поэтом. Впрочем, в великой троице "серебряных" знаток французской поэзии и теоретик живописи импрессионистов, сам прекрасный живописец и глубокий философ Волошин так и остался для большинства поэтом, как и переводчик и авантюрист, полиглот и критик Бальмонт.
Меня всегда волновала арийская тема у Брюсова, хоть тут он гениально пророчески коснулся больше образа прародины, за знаниями которой еще при его жизни открыли охоту великие властолюбцы мира сего.
Читая его стихи, постоянно натыкаешься на упорно повторяющийся из сборника в сборник, из года в год арийский мотив - образ пути, путника, скитаний по бездорожью или неустанного движения вперед, трудного восхождения. Отречение или жертва для ария и есть путь к совершенству. Вчитайтесь в каждую строку одной из ипостасей пророчества мудреца, а ведь ему не было ещё 45 лет!

Мы путники ночи беззвездной,
Искатели смутного рая.

Максимилиан ВОЛОШИН: "Серебряные россыпи", сонет №13


Как я уже писал здесь, тема угасания и воскресения Духа в «Corona astralis» во многом совпадает с лекцией Волошина «Пути Эроса», созданной двумя годами ранее: эволюция в теле человека проявляется разделением полов и привязанностью к удовольствиям материального мира. Дух растворяется в материи, но затем она, преображенная духом, начинает свое восхождение к божественному. Этапами этого пути для человека является переведение сексуальной энергии в силу творчества: искусства, науки. «Надо уметь владеть своим полом, но не уничтожать его. Художник должен быть воздержанным, чтобы суметь перевести эту силу в искусство». Дальнейший путь — это преображение земной любви в любовь к Богу, добровольный отказ от индивидуальности, принесение в жертву своей личности, которая умирает и вновь воскресает в духе. Для Волошина таким примером является Христос.
Так маг примиряет в себе земное и небесное: всю мощь и роскошь осязаемого мира, «цветение плоти и вещества во всех его формах и ликах» он ощущает пронизанными духом. В конце жизни Волошин делает в дневнике запись о том, что необходимо преодолеть автоматизм в низших областях жизни: «На все и во всех случаях (самых обыденных) нужно находить свой (трагический) ответ. Ответ всем существом. Судьбой. Не словами, а ставя на карту все существо».



Тому в любви не радость встреч дана,
Кто в страсти ждал не сладкого забвенья,
Кто в ласках тел не ведал утоленья,
Кто не испил смертельного вина.

Страшится он принять нa рамена
Ярмо надежд и тяжкий груз свершенья,
Не хочет уз и рвет живые звенья,
Которыми связует нас Луна.

Своей тоски — навеки одинокой,
Как зыбь морей пустынной и широкой, —
Он не отдаст. Кто оцет жаждал — тот

И в самый миг последнего страданья
Не мирный путь блаженства изберет,
А темные восторги расставанья.

Максимилиан ВОЛОШИН, «Corona astralis»

А вот эта апостольская тема не многими была понята, как мною, а оценена на моём веку лишь единожды. Ни один из апостолов, наделённых через Него воистину неиссякаемым источником любви, не предпочёл судьбе личное блаженство уважаемого Учителя под уютной смоковой: все они разошлись по миру и разделили судьбу своего Учителя. Знали они после пятидесятицы свою судьбу, ибо снизошёл на них Святый Дух, и поступили они как Он, исполнив ведомое. И не суть важно, что пришло это подвижничество из седых арийских тысячелетий как духовная подпорка и авторитет для молодой религии, ибо подпирающие конечно же знали, какому великому своему отпрыску - русам - будет то учение державной скрепкой для великой империи.
Теперь, через два тысячелетия предстоит соединить древнее с юным, знающее с жаждущим, и снова уходят в звёздный Путь, "порвав живые звенья", те, кому это начертано судьбой, той судьбой, к которой готовили их ещё до явления на эту чудную землю. Уходят в разлуку для новой встречи. Плачут внутренней слезой, исходят немым криком, как некогда Он, ослабевший на миг в Гефсиманском саду, о! не сейчас, не сегодня... Но, одолев себя вновь и вновь уходят к неведомым пределам для будущей жизни мира. Вспомните о них...
"Тёмные восторги расставанья..."