...всегда побеждает волк, которого ты кормишь.


И от нас, чем мы старше, - реже будут требовать крупных жертв, -
Ни измен, что по сердцу режут, ни прыжков из вулканных жерл,
Не заставят уйти из дома, поменять весь привычный быт,
Ни войны, ни глухого грома, ни тягучей дурной судьбы.

Нет, всё будет гораздо проще, без кошмаров и мыльных драм,
Будут тихими дни и ночи, будут сны без огня и драк,
И закат в одеяньи алом будет спать на твоих плечах...

...Но готовься сражаться в малом - в самых крохотных мелочах.

Не влюбляйся в пустые вещи и не слушай чужую тьму,
Помни - часто ты сам тюремщик, что бросает себя в тюрьму,
Даже если не мысли - сажа, даже если не стон, а крик -
Никогда не считай неважным то, что греет тебя внутри.

Знаешь, это сложней гораздо, путь нехожен, забыт, колюч.
Каждый в сердце лелеет сказку, эта сказка - твой главный ключ,
И неважно, что там с сюжетом, кто в ней дышит и кто живёт.
Просто помни, что только это может двигать тебя вперёд.

Будь спокойным, как пух и лучик, никогда не борись с людьми,
Ты - часть мира: коль станешь лучше - значит, этим меняешь мир.
Мир велик и неодинаков, он маяк, но и он - свеча.
Если ты ожидаешь знака -

Вот он, знак:

начинай

сейчас.

(с)

там, в океане, где горло схватывает любовью к рыбам,
вода солона и немного зеленовата.
мы лежим на песке, вздыхаем, и ждём прилива,
и в щёлочку глаза высматриваем пиратов.

тысячу лет назад, когда ты был ещё зарницей,
а я была лунным камнем горы цейлонской,
феникс, искавший, где лучше переродиться,
выбрал вершину, уходящую прямо к солнцу.

нам матери пели песню о птице феникс,
о камне молочно-белом и отблеске предрассветном,
когда ещё качали нас в колыбелях -
но мы засыпали, не выслушав всех куплетов

об огненной птице, проснувшейся в двух младенцах
с блестящими волосами, сияющими глазами,
о медленных ритмах их общего полусердца,
о солнечном ветре их общих воспоминаний.

теперь мы лежим на песке и пьем ром с лимоном,
и тыльная сторона ладони твоей искрится,
и можно не говорить с тобой о радости быть влюблённым,
а просто поцеловать тебя в ямку между ключицами.

(с)

По мотивам притчи


Он итожил свой путь... Давней памяти дым
Собирая в неверное зыбкое кружево,
Переписывал в мыслях события нАбело,
Вопрошал то ли тень, то ли бледного ангела:
- Я - один. Почему я всегда обнаруживал
За своею спиною вторые следы?

И ответствовал тихо сидящий напротив:
- Я твой Ангел-хранитель. Назначен судьбой
Пребывать на земле в неустанной заботе
О тебе. А следы...
Я ходил за тобой.

Он итожил... Он жёг дневники и труды,
Утопая в несбывшемся, мучимый совестью...
И опять говорил, прерывая молчание:
- Ты меня предавал, обрекал на отчаянье,
И в минуты безумия, страха и горести
За спиной исчезали вторые следы.

И сидящий напротив с улыбкою смутной
Отвечал: - Я... с тобою прошёл этот страх.
А следы - не твои. Я в такие минуты
На руках тебя нёс,
нёс тебя на руках...

(с)

Ксан_Арьян,

Люди уходят тихо, почти неслышно. Просто кому-то ты перестал быть ближним, просто кому-то стал ты излишне важным, чтобы к тебе привыкнуть и потерять однажды. Люди уходят. То от скандальной пыли, то от того, что когда-то они любили... То от того, что так важно им до сих пор. Люди уходят, как будто другим в укор, словно сказать пытаются, как не надо.

Только у каждого - свой показатель правды, индекс терпения, степень "пошло всё к чёрту...", свой человечек в памяти перечёркнут... Так что не видят. Не знают чужих ошибок.
А за закрытой дверью тихо стучат часы. В каждом из вновь ушедших - встроенные весы. Боль перевесила снова запас улыбок.

Люди уходят. Медленно по ступеням, снова с седьмого на первый. Опять на дно. Думать о прошлом, скучать и цедить вино, мысленно каяться, падая на колени... Это так глупо, что надо бы перестать, вдруг задержаться, пусть даже у самой двери, вспомнить, что было - и снова себе поверить. Взвесить всё трезво - и только потом решать.

Люди уходят. Тихо. Почти неслышно. Просто кому-то ты перестал быть ближним, просто кому-то стал ты излишне важным, чтобы к тебе привыкнуть и потерять однажды... В каждом печать незаконченной им войны. Люди уходят, чтоб возвращаться в сны.

(с)

Как площадь просторна, погода проста,
когда королеву сменяют с поста.
Она, словно призрак, свободна
и может идти с кем угодно.

Угодно ей к старому другу шагнуть.
Он мимо прошёл, не рискуя кивнуть
той, нынче в подружки не годной, -
свободной, свободной, свободной.

Теперь ей укажут, чей дом из стекла, -
поменьше бы гонору, больше б тепла.
Укажут, и всё же боятся -
а вдруг ей угодно смеяться.

По праву рожденья, по праву родства
с тобой я хочу выпить яду, трава! -
зелёное ломкое поле...
- за волю, за волю, за волю.

Расправлены плечи, легка голова.
Всегда виновата уж тем, что жива.
Как прямо идёт королева,
чья свита уходит налево.

(с)

Поздно. Глаза закрывай и спи. Мама сказала – хватит.
Слышишь, зубастые звери-сны лезут из-под кровати?
Клацают когти, скрипит хитин, гложет в подбрюшье голод.
Значит, настала пора идти в светлый янтарный город.
Ночь – это время для тех, кто смел. Ты не боишься, мальчик?
Рыба-луна вынимает мел, станет дорогу пачкать.
Нам заблудиться никак нельзя в мороке серых буден.
Главное, ты не смотри назад – мамы с тобой не будет.
Ну, собирайся – чего ты ждёшь? Видишь, вдали над башней
Радужный мостик рисует дождь – тёплый, почти домашний.
Лето настало ещё вчера, вечером будет праздник.
В палевом небе шалят ветра – змеев бумажных дразнят.
В окна мансарды – медовый свет, можно черпать руками.

Только... отсюда дороги нет, чтобы обратно. К маме.

(с)

Свернёшь по темноте в лесную гущу
с разряженным ружьём наперевес,
на голос, так давно тебя зовущий,
и движешься наощупь в этот лес.
А там лишь бездорожье и вороний,
несчастье обещающий галдёж,
куда бы ни пошёл, ты - посторонний,
куда ни сунься - в пекло попадёшь.
А там ни декораций нет, ни фальши -
война и небо чёрное над ней,
чем дольше углубляешься, чем дальше,
тем всё невыносимей, всё больней.
Идёшь, не замечая, что кругами,
сгущённый мрак собою шевеля,
но вдруг под утомлёнными ногами
в мгновение кончается земля.
Посмотришь вниз и пробуешь схватиться
за что-нибудь, в пространстве семеня,
но падаешь, громоздко, как нептица,
в живую пасть всеядного огня,
и сердце, обречённое на вертел,
вращаясь, трепыхается в крови.

Ты говоришь, что я опять о смерти,
а это я, напротив, о любви...

(с)

следы помады
не на мужском воротнике,
а на крепкой сигарете.

волосы цвета меди
спадают, едва прикрывая глаза.

глаза - океаны,
глаза - потоп,
где же ной?

помни,
мы в ответе
за каждую
грустную леди,

курящую одну
за одной.

(с)

время лечит, всё прошлое - несколько строк
и гербарный цветок.
пустяки, сувениры.

только в сердце теперь есть пустой уголок,
даже комната - три на четыре.

я её не сдаю.
и вопрос не в цене.
да желающих, к слову, не так уж и много:
говорят, ночью призраки бродят по ней,
говорят, обстановка убога.

свято место пустует - и так день за днём.
и не скажешь, что здесь тоже жили когда-то.

...

нет, в груди не дыра, а оконный проём,
чтоб ты мог любоваться закатом.

(с)

Однажды на кувшинковом причале, забыв, что я – едок, а он – еда, мы с комаром лениво обсуждали мумидомА из янтаря и льда. Лакало солнце из озёрной миски не воду, а парное молоко, грядущее мерещилось неблизким, и потому болталось нам легко.

Разбрызгивая розовые слюни, комар пищал: "Конечно же, янтарь! Отсветятся сто тысяч полнолуний, а ты упырь всё тот же, что и встарь. Потомки тех, кто отрывал нещадно твои анофелесовы пяты, замрут, внимая пузырям и пятнам реликтовой нетленной красоты, ты будешь возлежать на шёлке красном в отделе раритетов и даров, а не валяться в талой луже грязной помоечным воронам на расклёв".

Так, воодушевившись не по-детски, он полетел и укусил сосну. Сосна залопотала по-немецки: "Leck mich am Arsch" (что значит "ну и ну"). Cломался хобот у жреца гламура, рассеялся мукой москитный моск – обмякшая тщедушная фигура недвижно уходила в жёлтый воск, и слышалась походка командора, и чудился валькирии полёт над камышами и недобрым бором, где вечность мухоклейкая живёт...

Потом пришла зима, и я уснула, как водится, в пропахшем тиной льду. Мне виделся сушёным Вельзевулом комарик в однокомнатном аду: он продан был кому-то на ибэе, но выброшен впоследствии долой, поскольку притворялся скарабеем, а покупатель был мужчина злой... Ему я посочувствовала скупо, но большего придумать не смогла: с куском наскипидаренного трупа какие, право, могут быть дела? А мне ещё в апреле просыпаться, ловить стрелу, отваживать стрекоз, царевича встречать и, может статься, идти к венцу с букетом белых роз... Взовьются итальянские каприсы, в бокалах заволнуется токай, он скажет: "Я вернулся, Василиса", а я отвечу: "Наконец-то, Кай!"

arhiewik,

У каждого мгновенья – свой резон,
свои колокола и всё такое.
Всё реже раскрывает пёстрый зонт
датчанин вредный, маленький Лукойе.
Подтягивай ремни, спускай собак,
заборы строй, воспитывай либидо,
поморщась иронически, "судьба"
произнеси – и улыбнись для вида.
Выпендривайся. Пей зелёный чай
и – по Вертинскому – "простой шотландский виски".
Забудь о тех, кого хотел встречать,
не провожая. Наливай до риски.
Курение весьма вредит здоровью.
Козел не доится, хотя и был любим.
Пробьют часы, и каждый час – неровен.
Ich bin больной, совсем больной ich bin...
Широким жестом постучи по гипсу.
Что выболит – отвалится само.
Остатки дня крошатся, словно чипсы.
Сегодня – лучше. Яд почти помог.

(с)

devilkaty,

Я понимаю, сейчас об этом смешно,
и вот на каждом слове немею...
Я за тобой ныряла сдуру на самое дно,
а плавать совсем не умею.
Тебя выпутывала из смертельных сетей,
вымаливала и выкупала.
А то, что ты не хотел от меня детей -
я думала, что понимала.

Из всех слагаемых я выбирала тебя -
и одного, и в любом комплекте.
Моя нежилая память глядела, скорбя,
как я запечатываю конверты
с просроченной болью, с пергидрольной зимой,
с застиранным небом над крышей.
А мне хотелось всё заменить тобой...
И у меня не вышло.

(с)

Почему-то летом всё время на всё плевать,
Небольшая бричка спрятана в перелеске.
Господа, Онегину больше не наливать,
У него дрожит пистолет и всё небо в Ленских.

Самый старший Ленский сутул, невысок, сердит,
Он корректен в формулировках, но зол до дрожи.
Кстати, облако, на котором он там сидит,
Принимает то форму кресла, то форму дрожек.

Самый младший Ленский летает туда-сюда,
Вот он, машет руками, неслышно о чём-то шутит,
А на нём нелепый заляпанный лапсердак,
И к щеке прилип одуванчика парашютик.

Двое Ленских отчаянно режутся в поддавки -
Но похоже, что Ленский Ленскому проиграет,
Третий смотрит на это дело из-под руки.
Солнце вспыхивает на острых фигурных гранях.

Ленский с удочкой меланхолик. "Скорей, тяни!" -
Восклицает Ленский, мнящий себя богемой.
Стайка Ленских о чём-то шушукается в тени,
Говорят, наверно, о Тане? О Геттигене?

И куда ни смотри - вот Ленский румян и бел,
Ленский взрослый и Ленский в тапочках и панамке...
Наконец, у рыбака клюёт воробей.
Он спускается вниз из всей этой коммуналки.

Под ногами тёплые камни, трава, земля,
Он снимает очки. Аккуратно цепляет леску.
"Ну так что", - говорит - "ты будешь уже стрелять?
Выбирай давай, какой тебе нужен Ленский.

Посмотри, это все бриллианты, графья, князья,
Выбирай, в кого отсюда попасть удобней."
Вот Онегин смотрит на удочку. Воробья.
И на Ленского. И на солнце из-под ладони.

И, зажмурив глаза, потому что такой сюжет,
Что нельзя не стрелять. В горячем июньском блеске,
Наплевав на всё, в тоске и на кураже
Он стреляет в воздух. А попадает в Ленских.

Он не пьян, он не понял, он помер, он слишком мал.
Он по мокрой траве обалдело бредёт куда-то.
Младший Ленский летит за ним, как большой комар,
На поляне застыли кони и секунданты.

Золотые блики скользят под густой листвой.
Пахнет мёдом и хлебом утреннего замеса.
Он стоит, обхватив руками замшелый ствол.
Между небом и ним удивительно много места.

(с)

В синем кувшине остыл компот,
страшный забыт чердак.
Элли теперь не одна - с ней кот,
встреченный просто так:
кот не чеширский и без сапог,
с миром накоротке,
просто сидит, подставляя бок
солнышку - и руке,
щурит внимательные глаза,
слыша шмеля в траве...

Элли смеётся, впервые за
целые жизни две,
за небольшое своё житьё
(тысяча лет до ста).
Элли понятно, что кот - её
и что она - кота.

Но, подбирая слова с трудом,
словно бросаясь в бой,
ей говорят: "У кота есть дом,
он не пойдёт с тобой.
Элли, пойми - и навек усвой,
дабы избечь невзгод:
каждой душе предназначен свой
хлеб, государь и кот".

...А у кота над бровями - знак,
тёмная буква "М".

Элли молчит и не помнит, как
жить без кота - совсем.

(с)

Tevi_Tamean,

Он украл меня вечером, там, где стоит распятье.
Подхватил, уволок в небеса и сказал – живи.
Приносил мне медовые яблоки, кольца, платья.
Ни полслова притом не сказав о своей любви.
За окном, словно кошки, мурлыча, дремали горы
И воздушные струны гудели в трубе печной,
Я ждала – поскорее вернулся бы тот, который
Становился всё ближе – и стал в одночасье мной.
Я училась готовить ему на обед жаркое
И залечивать раны отваром из горных трав,
И вдыхать его запах – железа, огня и хвои,
Засыпая с улыбкой в четвёртом часу утра,
И доверчиво прятаться – маленькой певчей птицей –
В убивающей прикосновеньем одним горсти.

А потом его сердце пронзил белокурый рыцарь,
Мимоходом сказав, что явился меня спасти.

(с)

Позвякивает тихо острый нож: готовится к свиданью с юной вилкой. Ах, Гретхен, Гретхен, ты меня поймёшь. Ты помнишь, как откалывала брошь и искоса дразнила взором пылким? Я, Meine Liebe, стал с годами туп: не ведал и не мыслил об измене. Да, я - простой и грубый лесоруб, но помню нежность тёплых, мягких губ и тонких рук твоих прикосновенье. Я помню, ты готовила бриошь и жарила колбаски мне на ужин, и звякал, звякал в кухне острый нож... Ах, как ты смотришь... Гретхен, не тревожь! Ведь я тебе давно уже не нужен...Ты руку мне навеки отдала, а сердце... сердце отдала другому. Ты знаешь, Гретхен, я не помню зла, и память светлой мятой заросла,и канула обида в тёмный омут. Ты вместе с ним за призрачной чертой, но ты обнять его вовек не сможешь. Твоя рука и обруч золотой на тонком белом пальчике – со мной. И этот ножик... острый, острый ножик...

(с)

Fine_Moon,

Вот когда ты станешь тихой плакучей ивой, то есть дочерью деревянного короля,
Тебе встретится наречённый — такой красивый, что поди догадайся, какая его земля,
Что поди догадайся, какие его хоромы, где рождён он, как воспитан и кем взращён.
Ты предложишь ему деревянный венец короны: что ты можешь ему предложить ещё?

Деревянный венец не стоит трудов и казней, и плакучая ива в сосновом лесу — сорняк,
Но когда никого нет на свете его прекрасней, я уверен, что ты обнаружишь секретный знак.
Он к тебе подойдёт и к тебе прикоснётся кожей, расцветут твои сказки в пустующем сентябре.
Он достанет из складок одежды изящный ножик, чтобы вырезать сердце на тонкой твоей коре.

Так, когда ты станешь тонкой плакучей ивой, и опустишь глаза, и посмотришь на гладь пруда,
Будут листья кружиться, падать неторопливо, будет их отражать индевеющая вода,
Будут где-то сходить лавины, греметь бураны и снежинки в кору вонзаться как те ножи.
Если нет ничего, кроме шрама — живи со шрамом.

Я надеюсь, что ты не позволишь ему зажить.

(с)

Мне всё кажется, Бог живёт высоко в горах...

Расскажи мне, что тебе видится с высоты? Я иду к тебе, научи меня не остыть. Я боюсь тебя, помоги мне не слышать страх. У тебя здесь покой – ни людей, ни имён, ни слов. Только небо и птицы, ныряющие в него. Ты плывёшь легко, в облака опустив весло, задеваешь колокол, и раздаётся звон. У тебя здесь тишь да божия благодать, поднебесный купол, обетованный рай. Только там, под тобой, до самой земли – вода. И не видно тебя, как часто ни умирай. Разреши мне рассказать тебе о других – о бескрылых, не отмеченных чистотой, одиноких – тех, кому не подал руки ни ты сам, ни переменчивый ангел твой. Что им делать, если речь заглушает плеск твоего весла, рождающего дожди? Ты всегда высоко в горах, на твоей земле из двоих идущих выживет лишь один. Что им делать, если ты не подашь им знак? Как понять, что кроме бога, никто не свят? Отпусти меня – вернуться к ним и узнать, как смертельно им тоскуется без тебя.

На земле костры, и время горит в кострах, люди жмутся друг к другу, греют ладони, ждут.

Бог нас любит,
но Бог живёт
высоко в горах.

Он стоит на вершине и слушает пустоту.

(с)

как просто с этой горки соскользнуть:
взять верх и низ – и поменять местами.
вот самолётик вышивает путь.
вот чай остыл.
а вот – тебя не стало.

ещё легко прочесть на небе след.
заварен чай. есть место для ночлега.
и только зачерствел в ладонях хлеб –
не утолить ни голода, ни бега.

(с)

В память о человеке, которого уже нет.

you_can_imagine,

Покажи мне, Господи, кино,
где чужая жизнь на первом плане.
Времени церковное вино
светится в расколотом стакане.

Человек от посторонних глаз
хочет спрятать жалкие пожитки,
но его уже в которой раз
подвергают непонятной пытке.

Он живёт - и это вижу я -
жизнью одинокой и невзрачной,
но и эта форма бытия
кажется достаточна прозрачной.

Словно рой аквариумных рыб,
выставленных нам на обозренье,
в нём видны рыдание и всхлип,
и любовь, и жалость, и презренье.

Снова неба светится экран:
человек в смятении и горе,
он тоску своих сердечных ран
утопил в рубиновом кагоре.

Hо однажды, расплескав вино,
человек помолится и скажет:
"Покажи мне, Господи, кино!" -
и Господь меня ему покажет.

(с)

aich,

как же это глупо, как это глупо –
изучать годами следы под лупой
(что там между рёбер стучится глухо, –
это всё за скобки, за кадр, за такт),
наводить лорнет, наблюдать повадки,
обводить простым, оставлять закладки,
чтобы чинно-мирно и взятки гладки,
чтобы ни при чём, чтобы просто так

обходить друг друга по дугам в танце,
каждым па, движением, реверансом
охранять как цербер своё пространство,
щеголяя целостностью брони,
толковать чего-то об ювенале,
после там чего-то поставить vale –
чтоб однажды просто столкнуться лбами,
бестолково сумочку уронив.

чтоб однажды раз – и до неба искры,
чтоб на ровном месте дым коромыслом;
никаких причин, никакого смысла –
только краткий список возможных жертв.
эй, держите курс, не сушите вёсла –
здесь на тыщу вёрст никакого плёса;
никаких гарантий, что обойдётся,
хоть, по факту, не обошлось – уже.

(с)

Нет ничего у меня с собой,
руки мои пусты,
разве что полая камышовая
дудочка – так, на всякий случай.

Нет никого за моей спиной,
разве что только ты,
ты и эта, уже не новая
жизнь – случайностью неминучей,

где в пустоте слуховой висишь,
где в легион стволов
разных калибров шумит камыш
кашей из лишних слов,
и, раздражённый терзая слух,
слушаешь, не дыша,
мутного времени чистый звук,
редкий, случайно пробившийся вдруг
в дудке из камыша.

(с)

Кто в воздухе жилья, как в коконе прозрачном,
на кухне режет хлеб и чайник кипятит?
А бабочка летит на свет в окне чердачном,
а бабочка летит, а бабочка летит.

Ночь достаёт звезду и лунным светом плещет
из старого ковша на почерневший лес.
А бабочка летит, а бабочка трепещет,
у светлого окна почти теряет вес.

Кто отпустил её в роскошном платье бальном
лететь на этот свет, сияющий в ночи?
Но вспыхнет новый луч в окне полуподвальном -
поставит на окно ребенок три свечи.

Пей свой остывший чай, томись о беспредельном,
тебе смотреть на свет никто не запретит.
Тьма за твоим окном обшита швом петельным...
А бабочка летит,
а бабочка летит...

(с)

Да, я возьму тебя на руки, но сперва –
открывай свой ротик, учись говорить слова;
что тебе нужно? Это же очень просто.
Я понимаю, я старше, мне больше лет.
Маленьким девочкам пуще пряников и конфет
нужно хорошее руководство.

Маленьким девочкам надо, чтоб их вели
за руку – в комнату страха или на край земли.
Маленькой девочке нравится быть ведомой –
долгими лабиринтами из стеллажей и строк;
странное вызывает у них восторг,
в страшной сказке они наконец-то дома.

Я понимаю, я старше и я умней –
девочке просто надо, чтобы играли с ней.
Верь же мне до конца – это очень просто!
Твой Питер Пэн, твой Кэрролл и все дела.
Хочешь увидеть место, где ты ещё не была?
Значит, закрой глаза
и держись за воздух.

(с)

Если что, мой хороший – это нас не убьёт,
и тем более ничего не случится с миром.
Если что – в аптечке найдутся бинты и йод.
Мы в Москве, не в лучших традициях драм Шекспира.

Не сдадимся унынию – это не лучший грех,
и безумие нас теперь не возьмёт без боя.
Мы же лёгкие люди, мы тени, мы – не из тех,
кто сломается даже под самой большой любовью.

Просто каждый сольётся в вагоне метро с толпой,
просто каждый возьмёт билет на другом вокзале.
Одного из слепых перестанет вести слепой
(а зато мы отлично слышим и осязаем).

Мы очнёмся, мы смажем полозья своих саней
и укатим туда, куда нам укажет разум.

Если что – это просто сделает нас сильней.
Только лучше б оно нас убило,
на месте, сразу.

(с)

Julia7878,

спрятано здесь

...на краю весны,
перед часом Быка...

(c) Екатерина Михайлова


Пусть история эта не лучше любой другой,
Только надо её записать от конца к началу.
У какой-то девочки пышно цвела любовь.
Даже две. И она как палочки их считала.

Раз - один её поднимал без проблем к верхам,
Научил перепрыгивать с подоконника прямо к ветру на гриву.
А другой подстилал подушки помягче там,
Где упасть ей, и украшал соломкой красиво.

Два - один учил её смелости и стрелял
Прямо в сердце, легко улыбаясь - подумаешь, мол, пневматика.
А другой потом по кускам её собирал,
И как вазу склеивал ночь напролёт внимательно.

Три - с одним она полночи могла играть,
Понарошку строить дворцы, королей создавать, принцесс и простой народ.
А потом второй относил на руках в кровать,
И, чтоб успокоилась, давал молоко и мёд.

Вы, возможно, спросите, как ей хватало сил,
Или, может быть, двое были одним лицом?
Нет, отнюдь, один про другого и знать забыл,
А другой был с первым слишком давно знаком.

Я оставлю открытым финал, угадайте сами развязку,
В математике первого класса, мы знаем, силен любой.

Но с одним у неё зеленели глаза и она превращалась в героиню забытой сказки.
А с другим - она становилась снова - собой.

(с)

там, где солнце кофейного цвета,
где у моря есть запах и вкус,
я дышу - я совсем не боюсь
ни вернуться в проклятое лето,
ни на дно опуститься, как груз.

если хочешь и ты научиться
забывать - и экстазы, и боль,
просто пой, мой задушевный, пой, -
и уже ничего не случится,
ничего - ни с тобой, ни со мной.

десять бусин в стеклянном браслете,
десять танцев на голом крыльце...
мне известен от боли рецепт,
но он спрятан в том проклятом лете,
лето в памяти, память - в яйце.

(с)

солнце лежит в заливе, ты лежишь на окне,
пускаешь в меня обручальные кольца дыма,
завтра зарядит ливень - конец весне,
эта весна даже не плакала, когда уходила,
эта весна оставляла песок в часах,
а ты оставляла мне ожог и укус у плеча,
мы оставляли друг друга - привет весне:
маю, апрелю и марту, и кто ещё там
вклинился между ними - простой как снег -
месяц, когда мы с тобой свели все счеты.

имя твоё выкалывал на груди,
завтра зарядят дожди, под ним сегодня болит,
беру тебя за руку, к зеркалу веду: гляди,
долго молчишь, потом спрашиваешь: кто такая лилит,
вроде и ничего страшного, чернила впитались в кровь
так же, как ты когда-то впиталась в меня,
даже когда я был целее на несколько швов,
я и тогда ничего не стал бы менять.

губы твои пахнут мной или коньяком -
это тебе решать, твой вкус, что ты любишь больше,
с каждым маем я всё меньше с тобой знаком,
в каждом мае в графе "кому" ставлю прочерк,
каждому маю сквозь зубы шепчу: уходи,
в комнате прямоугольник темнеют на стенах,
вечером, когда иду к пустому дому один,
передо мной куда-то спешат две тени.

(с)

Утро в росе на солнечной полосе, птицы над лесом с песнями гнёзда вьют. Лису сказали, что приручают всех, избранных – приручают и предают. Лис истомился, ждал – ну скажи, когда? Возле норы следы – это он следил, как на рассвете маленькая звезда встала на Млечный путь и сошла с пути. Лис приникал к земле, обыскал весь лес – каждый сырой овраг и замшелый пень. Мальчик сидел на старом сухом стволе. Лис, замирая, слушал, как мальчик пел. "Вот он пришёл ко мне, и другого нет. Вот я лежу у ног, сторожу его. Я на земле прождал его столько лет, что рассказать уже не хватает слов. Мальчик мой слишком солнечен, чист и юн, что-то поёт на сказочном языке. Избранных – приручают и предают. Кто из нас будет кем?"
Голос у мальчика звонок и взгляд лучист – маленький принц, лелеять и целовать. Мальчик смеётся: "Не я тебя приручил, не мне тебя предавать".

(с)

Легко подняв ночные якоря,
всплыла на небо новая заря,
и марево, и облачная пена.
Заметив эту розовую высь,
из точки А всем тельцем подались
два мотылька на свет одновременно.

Тогда же, пробираясь наугад,
девчонка тихо выскользнула в сад
в заляпанном передничке в полоску,
себе под нос мурлыча ерунду,
из пункта Б пошла на поводу
неясного глухого отголоска.

Не зная, прилетят куда, пока
летели два весёлых мотылька,
не задаваясь каверзным вопросом,
а им навстречу шла, но вдалеке,
с сачком, зажатым в маленькой руке,
с веснушками на личике курносом

та самая, последняя в судьбе,
что и ко мне идёт из пункта Б,
нечёсаная, чуждая престижу.
А новый день рвёт солнце на клочки,
и я иду по солнцу, сняв очки,
и кто там вдалеке – без них не вижу...

(с)

Возьми в свой журнал котёнка!

был лучший год. из всех прожитых лет.
стоял апрель. я видел сон в апреле:
как двое нас, шагающих след-в-след,
сквозь тополиные и снежные метели,
друг другу обещая не взрослеть,
сдержали слово - просто постарели.

ты птица. чайка, может быть, хотя -
не суть.
а я... чёрт разберёт, что я за птица:
там, на земле, где я тебе не снюсь,
мелькнёт годораздельная граница.
я говорю: лететь и не разбиться.
ты говоришь: идти и не свернуть.

в апреле дождь - наполовину дождь,
наполовину солнце, сок из солнца.
ты прилетишь: лети - и не свернёшь.
а я скажу: иди - не разобьёшься.

(с)

Ах, мой милый Августин, как Вы там на полке?
Чем живётся-дышится триста лет спустя?
Всё ли портят зрение чёртовы осколки
И утёнки гадкие метят в лебедя?

Всё ли пышут холодом Ваши королевы?
Всё ли ходят голыми Ваши короли?
И звенят бубенчики, и лепечут девы:
Ах, мой милый Августин, как же Вы могли!?..

Ну, да дело прошлое. Кто теперь помянет?
Разве только песенка что и оживит:
Стойкое-солдатское – переоловянит,
Кружевное-тонкое – перекружевит,

Ах, мой милый Августин, – заведёт шарманку, –
Отчего шарманщику так не повезло?
Что прошло – ни капельки, в общем-то, не жалко.
Жалко, милый Августин, что не всё прошло.

(с)

островком безопасности
негласно
называется суша в бурной речке машин
там где стояла ты
я забыл спасти свою душу
замечтался поверил в сказку
отпустил своё тело на красный
сделал шаг
утонул
кретин

(с)

взамен,
Maeglin,

Я могу от тебя сбежать - расстояние благосклонно.
Если память твоя свежа, я в тебе неизбежна, словно - неубитый бокал вина, ожидающий пьяной фразы. Стало быть, я тебе нужна? - Недопитая. Вся и сразу.

Эта осень меня казнит, возводя между нами стены.
Где-то там, за одной из них ты не с теми рисуешь тени и целуешь цветные сны, покидая мои; и если мы друг другу ещё нужны, почему мы уже не вместе?

Почему я глотаю блюз, просыпаясь в чужих постелях?
Почему я тебя люблю так бездарно на самом деле - как актриса, теряя роль, постоянство души, рассудок. Почему я ищу порой твоё имя внутри. Повсюду.

Почему ты смываешь грим, согревая меня слезами?
Почему я твоя? - Смотри непьянеющими глазами, как уходит за часом час, за эпохой бежит эпоха.
Мне привычно вот так... Сейчас.
Без тебя мне привычно:
плохо.

(с)

Спите с теми, кто снится. Целуйте, закрыв глаза.
Почаще меняйте лица, страницы и адреса.

По лестнице - прямо в Небо. Под песни колоколов, насвистывая нелепо, пиная болиголов,
отстукивая по вене, вселенную волоча, отталкивая ступени из желтого кирпича -
несите на небо звёзды. Танцуйте на берегу.
Бросайте дома и гнёзда, потерянную серьгу, утраченную невинность, почти завершённый стих...

Спите. С теми. Кто снится.

Вы сами - один из них.

(с)

Уже глазурью сахарной облит,
Апрельский день печалится на склоне...
Ствола зеленоватый монолит
Не уступает древностью колонне
Дорической – ещё ни завитка,
Подробность листьев где-то в дальних скобках,
И ждёшь преображенного глотка
С надеждой, подступающею робко:
Быть может, мир абсурден неспроста?
А если и безумен, не напрасно?
Но что нам делать с опытом Христа,
Распятого тогда – и ежечасно.

(с)

someone_strange,

Таких не бывало на свете, я думала, вовсе и нет,
чтоб волосы вились, и ветер в них впутывал солнечный свет.
Такое весёлое сердце, спокойный, внимательный взгляд.
С тобой очень просто согреться, мой небом дарованный брат.
Зима ведь, как море, безбрежна, а сумрак упрям, как прибой.
Я в памяти бережно-нежно храню разговоры с тобой –
Так дети, чьи светлые души ещё не изведали страх,
Воруют незрелые груши в зелёных соседских садах.
А я рисовала драконов, писала плохие стихи,
И мы не учили законов, не помнили наши грехи,
Кормили собак с голубями, смеясь, говорили про сны,
Безбожно сорили словами, и было два дня до весны.
Но что-то по сердцу, да плетью – я больше тебе не сестра,
И стала вдруг маленькой смертью весёлая свежесть "вчера".
А время всё ходит по кругу. Суметь бы, не выказав слёз,
Отдёрнуть дрожащую руку от вьющихся русых волос.
Мгновенье – и выросли дети, и градом побиты сады,
И тускло, пронзительно светит осколок упавшей звезды.
Летят холостые патроны, в полях крапива и репей.
Зелёные злые драконы срываются с тонких цепей.
Грызу в исступлении пальцы и нежностью прежней давлюсь –
Зачем я училась прощаться, зачем обещала "вернусь"?
Я кошкой, не знающей скуки, приду – накорми меня с рук.
Не надо мне этой разлуки, я много видала разлук.
Не надо мне этого неба, не надо сверкающих льдин.
Мой мальчик, ты был или не был?
Пожалуйста, не уходи.

(с)