Говорят, труднее всего прожить первые семьдесят лет. А дальше дело пойдет на лад.

Эрих Мария Ремарк, "Три товарища".

Неизвестно, при каких обстоятельствах и когда точно познакомилась Вероника Тушнова с поэтом и писателем Александром Яшиным, которого она так горько и безнадежно полюбила и которому посвятила свои самые прекрасные стихи, вошедшие в её последний сборник «Сто часов счастья».

Безнадежно — потому что Яшин, отец семерых детей, был женат уже третьим браком. Близкие друзья шутя называли семью Александра Яковлевича «яшинским колхозом».

«Неразрешимого не разрешить, неисцелимого не исцелить…». А исцелиться от своей любви, судя по её стихам, Вероника Тушнова могла только собственной смертью.

Лев Аннинский в своей статье «Вероника Тушнова: Не отрекаются, любя…» связывает основные события в жизни моих героев с 1961-м годом: В 1961-м — страстная, неукротимая, почти невменяемая, иногда нарочито косноязычная жрица любви, не признающая законов и не знающая преград… Они встречались тайно, в других городах, в гостиницах, ездили в лес, бродили целыми днями, ночевали в охотничьих домиках. А когда возвращались на электричке в Москву, Яшин просил Веронику выходить за две-три остановки, чтобы их не видели вместе.

Сохранить отношения в тайне не получилось. Друзья осуждают его, в семье настоящая трагедия. Разрыв с Вероникой Тушновой был предопределён и неизбежен.

Когда Вероника лежала в больнице в онкологическом отделении, Александр Яшин навещал её.

Марк Соболь, долгие годы друживший с Вероникой, стал невольным свидетелем одного из таких посещений: «Я, придя к ней в палату, постарался её развеселить. Она возмутилась: не надо! Ей давали злые антибиотики, стягивающие губы, ей было больно улыбаться. Выглядела она предельно худо. Неузнаваемо. А потом пришёл — он! Вероника скомандовала нам отвернуться к стене, пока она оденется. Вскоре тихо окликнула: «Мальчики…». Я обернулся – и обомлел. Перед нами стояла красавица! Не побоюсь этого слова, ибо сказано точно. Улыбающаяся, с пылающими щеками, никаких хворей вовеки не знавшая молодая красавица. И тут я с особой силой ощутил, что всё, написанное ею, — правда. Абсолютная и неопровержимая правда. Наверное, именно это называется поэзией…»

В последние дни перед смертью она запретила пускать Александра Яшина к себе в палату — хотела, чтобы он запомнил её красивой, весёлой, живой.

 

                                                           * * *          * * *          * * *

 

Думалось, все навечно,

Как воздух, вода, свет:

Веры ее беспечной,

Силы ее сердечной

Хватит на сотню лет.

 

Вот прикажу -

И явится,

Ночь или день - не в счет,

Из-под земли явится,

С горем любым справится,

Море переплывет.

 

Надо -

Пройдет по пояс

В звездном сухом снегу,

Через тайгу

На полюс,

В льды,

Через "не могу".

 

Будет дежурить,

Коль надо,

Месяц в ногах без сна,

Только бы - рядом,

Рядом,

Радуясь, что нужна.

 

Думалось

Да казалось...

Как ты меня подвела!

Вдруг навсегда ушла -

С властью не посчиталась,

Что мне сама дала.

 

С горем не в силах справиться,

В голос реву,

Зову.

Нет, ничего не поправится:

Из-под земли не явится,

Разве что не наяву.

 

Так и живу.

Живу?

 

Александр Яшин, 1967

                                                          

                                                                 * * *          * * *          * * *

 

Сто часов счастья...
Разве этого мало?
Я его, как песок золотой,
намывала,

собирала любовно, неутомимо,
по крупице, по капле,
по искре, по блестке,
создавала его из тумана и дыма,
принимала в подарок
от каждой звезды и березки...

Сколько дней проводила
за счастьем в погоне
на продрогшем перроне,
в гремящем вагоне,
в час отлета его настигала
на аэродроме,
обнимала его, согревала
в нетопленном доме.

Ворожила над ним, колдовала...
Случалось, бывало,
что из горького горя
я счастье свое добывала.
Это зря говорится,
что надо счастливой родиться.
Нужно только, чтоб сердце

не стыдилось над счастьем трудиться,

чтобы не было сердце
лениво, спесиво,
чтоб за малую малость
оно говорило "спасибо".
Сто часов счастья,
чистейшего, без обмана.
Сто часов счастья!
Разве этого мало?

 

Вероника Тушнова

В бутылке вина содержится больше философии, чем во всех книгах мира.

Луи Пастер.

Встречаются, чтоб разлучаться...

Влюбляются, чтобы разлюбить...

Мне хочется расхохотаться,

И разрыдаться - и не жить!

 

Клянутся, чтоб нарушить клятвы...

Мечтают, чтоб клянуть мечты...

О, скорбь тому, кому понятны

Все наслаждения тщетны!..

 

В деревне хочется столицы...

В столице хочется глуши...

И всюду человечьи лица

Без человеческой души...

 

Как часто красота уродна,

И есть в уродстве красота...

Как часто низость благородна

И злы невинные уста.

 

Так как же не расхохотаться,

Не разрыдаться, как же жить,

Когда возможно расставаться,

Когда возможно разлюбить?!

 

«Поэза странностей жизни», февраль 1916

И снова голос нежный,

И снова тишина,

И гладь равнины снежной

За стеклами окна.

 

Часы стучат так мерно,

Так ровен плеск стихов.

И счастье снова верно,

И больше нет грехов.

 

Я бросил их: я дома, —

Не манит путь назад.

Здесь все душе знакомо...

Я нежно, грустно рад.

 

Мои неясны грезы,

Я только тихо нов...

Закат рассыпал розы

По савану снегов.

 

1905

Разве ты объяснишь мне - откуда

Эти странные образы дум?

Отвлеки мою волю от чуда,

Обреки на бездействие ум.

 

Я боюсь, что наступит мгновенье,

И, не зная дороги к словам,

Мысль, возникшая в муках творенья,

Разорвёт мою грудь пополам.

 

Промышляя искусством на свете,

Услаждая слепые умы,

Словно малые глупые дети,

Веселимся над пропастью мы.

 

Но лишь только черёд наступает,

Обожжённые крылья влача,

Мотылёк у свечи умирает,

Чтобы вечно пылала свеча!

1957-1958

Многие картины 1970-х - первой половины 1980-х напоминают религиозную живопись, которая в СССР была попросту невозможна. То Мадонна с младенцем появится на фоне новостроек, то - Тайная Вечеря на БАМе. Вот это, если не всматриваться в детали, прямо-таки раздумье Пилата. Всё-таки, в СССР постмодернизм был круче и глубже, чем в тех странах, где он официально царил в те годы.

Овчаренко Валерий Михайлович. «Молодые архитекторы». 1985 год.

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

Валентина Березуцкая. Одна из тех актрис, которых мало кто знает по фамилии, но все помнят в лицо.
Вчера ее не стало.

Выпускница легендарного курса ВГИКа 1955 года, теперь о нем говорят, как о «роковом»: жизнь большинства актеров той знаменитой мастерской Бибикова и Пыжовой закончилась трагически. Это были мега-звезды 1950-60-х: Изольда Извицкая, Надежда Румянцева, Юрий Белов, Майя Булгакова, Татьяна Конюхова, Руфина Нифонтова, Валентина Владимирова, Маргарита Криницына, Леонид Пархоменко, Геннадий Юхтин.
Березуцкая стоит особняком. Востребована она была всегда, личная жизнь сложилась счастливо - любимый муж, дочь, внуки, правнуки. А вот слава пришла позже всех, после фильма «Старухи», где она снялась в роли Фёклы. Это была ее первая главная роль, за которую она получила премию Ника. Ей было уже за 70. А сколько ею вообще было сыграно этих старух, бабок, соседок, матерей - двести, триста..? Полвека назад я снимался с ней в своей дебютной картине «Город первой любви» - Березуцкая играла мать Лены, девушки, которую мой герой любил, защищал и погибал за нее. Уже тогда на счету актрисы было более сорока картин…
«Королева эпизода». Титул блестящий, но не дающий ничего. Валентина Березуцкая так и умерла лишь «заслуженной».
А, впрочем, что такое «народная»? Это звание может дать только народ. Народная - от слова «родная». От слова «природная». То есть, ближе некуда. Валентину брали в эпизод просто для того, чтобы «согреть» картину. Есть такая фенька у режиссеров: чтобы сразу расположить зрителя к себе, либо главного героя дублирует актер с узнаваемым голосом, либо в кадр ставят человека, которого знают все. Березуцкая была именно такой, она украшала собой любой фильм.
Очень люблю ее роль Мавры в Чеховской экранизации «Душечки»: «дощь будя!», «ходитя!» «беритя!». Бесподобная…
Царство ей Небесное и аплодисменты.
Прощальные.

___________________

С. Садальский

https://sadalskij.livejournal.com/

По одной из «легенд», А. Михалков-Кончаловский искал такой романс для этого фильма, чтобы он не был «на слуху». Текст романса «Ивы», который звучит в фильме, написан матерью Кончаловского писательницей и поэтессой Натальей Петровной Кончаловской. Музыку написал великолепный композитор Вячеслав Овчинников. И действительно, романс имеет окраску и дух «старинного русского романса». В фильме он звучит в исполнении блестящего дуэта сестёр Лисициан -- Карины и Рузанны.

 

При дороге ивы, ивушки стояли.

То сплетали косы, то их расплетали,

Кланялися ветрам вслед лозою тонкой,

Предлагали отдых путнику с котомкой.

 

С двух сторон дорогу обступили ивы.

Как родные сестры, все они красивы.

На сестер одна лишь только не похожа;

Словно на колени встав перед прохожим,

 

Молодая ива, скрючена, горбата,

Разметала ветви в стороны куда-то.

Молодая ива, что ж это с тобою?

Почему не смотришь в небо голубое?

 

Кто повинен, ива, в том, что ты горбата?

И сказала ива: «Малые ребята,

Малые ребята в праздник с песней звонкой

До земли пригнули стан мой, ствол мой тонкий.

 

Если бы помог мне кто-нибудь в ту пору

И под ствол поставил добрую опору,

Не была б калекой и росла на славу,

И глядела б в небо, а не вниз, в канаву».

 

...Опершись на край рояля, чтобы не подкосились ноги, Лиза начинает петь. Низким, глубоким голосом. Поет просто, безыскусно, но со скрытой силой и волей. Отбросив на ходу отточенно-артистическим жестом свой ханжеский белый воротник, к роялю приближается Варвара Павловна. Вступает непрошено в пение, затмевая Лизин голос восхитительной колоратурой - словно по полу рассыпалась горсть серебряных монеток. Но голос Лизы не угас, не потерялся в соловьиных трелях Варвары Павловны. Их двуголосие - не единение, а дуэль. Каждый пел по-своему и о своем. Упрямо, убежденно ведет партию своей суровой, предначертанной свыше судьбы Лиза, не позволяя голосу слиться с блистательным губительным сопрано. Порок и смирение... Но это так красиво и так понятно...

 

Сегодня в Третьяковской галерее был задержан гражданин Никас Сафронов, который пытался внести туда свои картины.

 

_____________

Народный Блогер России

https://sadalskij.livejournal.com

 

Кажется, был февраль,
Помнится, падал снег,
Время шепнуло "Жаль..."
И начало разбег!

Время летело вспять,
Время теряло дни,
Стрелки застыли: пять!
Город зажег огни.

Кажется, ты любил,
Помнится, я ждала,
Снег во дворе кружил,
Белым метель мела.

Ты утверждал - "Навек!",
Я повторяла - "Да!"...
Только растаял снег,
С глаз полилась вода.

Только повяз февраль,
В вечной холодной лжи,
Кажется, было жаль...
Помнится, снег кружил...

Помню, спускалась ночь,
Сердцу хотелось выть!
Снег не сумел помочь,
Боль не сумел смягчить.

Кажется, был мороз,
Я завернулась в шаль.
Не обошлось без слез,
Помнится, было жаль...

Все уже круг друзей, тот узкий круг,
Где друг моих друзей мне тоже друг,
И брат моих друзей мне тоже брат,
И враг моих друзей мне враг стократ.

Все уже круг друзей, все уже круг
Знакомых лиц и дружественных рук,
Все шире круг потерь, все глуше зов
Ушедших и умолкших голосов.

Но все слышней с годами, все слышней
Невидимых разрывов полоса,
Но все трудней с годами, все трудней
Вычеркивать из книжки адреса,

Вычеркивать из книжки имена,
Вычеркивать, навечно забывать,
Вычеркивать из книжки времена,
Которым уже больше не бывать.

Вычеркивать, вести печальный счет,
Последний счет вести начистоту,
Как тот обратный, медленный отсчет,
Перед полетом в бездну, в пустоту,

Когда уже - прощайте насовсем,
Когда уже - спасибо, если есть.
Последний раз вычеркивая - семь,
Последний раз отбрасывая - шесть,

Последний раз отсчитывая - пять,
И до конца отсчитывая вспять -
Четыре, три - когда уже не вдруг
Нет никого, и разомкнется круг...

Распался круг, прощайте, круга нет.
Распался, ни упреков, ни обид.
Спокойное движение планет
По разобщенным эллипсам орбит.

И пустота. Ее зловещий лик
Все так же ясен, строен и велик.

Юрий Давыдович Левитанский

Стыдить лжеца, шутить над дураком

И спорить с женщиной — всё то же,

Что черпать воду решетом:

От сих троих избавь нас, боже!..

 

***

 

Тот самый человек пустой,

Кто весь наполнен сам собой.

 

***

 

Есть люди странные, которые с друзьями

Обходятся, как с сертуками:

Покуда нов сертук, в чести — а там

Забыт и подарён слугам!..

 

***

 

Поэтом (хоть и это бремя)

Из журналиста быть тебе не суждено;

Ругать, и льстить, и лгать в одно и то же время,

Признаться, очень мудрено!

 

1829

– Ответь начистоту: ты кто ему?
Жена?
– Нет, не она.

– А, может быть, пока невеста?
– Да нет, давно я потеряла это место.

– Тогда, наверное, подруга,
Что лечит от душевного недуга?

Что улыбаешься? Тогда
Осталась лишь любовница одна!

– Я ни подруга, ни невеста, ни жена,
Но и любовницей себя б не назвала.

– Быть может, лучше у него спросить?
Я думаю, вопросы ваши он сумеет разрешить.

– Кто мне она? Здесь нет секрета.
Она мне жизнь и тёплый лучик света,

Моя мечта, что стала, как судьбы подарок,
В сравнении с ней весь этот мир так жалок!

Она звезда, что в жизни освещает путь,
Она – сама любовь, и здесь её вся суть!

Это связано с легендой, что великий русский ученый-химик Дмитрий Менделеев  «придумал» классическую сорокаградусную водку именно 31 января.

«Д.И.Менделеев «реформировал» водку и научно доказал, что составление водки, то есть соединение хлебного спирта с водою, должно происходить не путем простого слияния объемов, а точным отвешиванием определенной части спирта. <...> Он обратил внимание на связь с появлением разного качества у разных водно-спиртовых смесей. Оказалось, что физические, биохимические и физиологические качества этих смесей также весьма различны, что побудило <его> искать идеальное соотношение объема и веса частей спирта и воды в водке. <...> В результате проведенных исследований с конца XIX века русской водкой стал считаться лишь тот продукт, который представлял собой зерновой спирт, перетроенный и разведенный затем по весу водой точно до 40°. Этот менделеевский состав водки и был запатентован в 1894 году правительством России, как русская национальная водка - «Московская особая». <...> Все положения и технология нового производства водки были разработаны комиссией во главе с великим русским химиком Д.И. Менделеевым».

 В.В. Похлебкин, «История водки». Москва, 1991.

 

Я пью за военные астры,

за всё, чем корили меня,

За барскую шубу, за астму,

за желчь петербургского дня.

За музыку сосен савойских,

Полей Елисейских бензин,

За розу в кабине рольс-ройса

и масло парижских картин.

Осип Эмильевич Мандельштам

Вспомним блокадные скорбные были,
Небо в разрывах, рябое,
Чехов, что Прагу свою сохранили,
Сдав ее немцам без боя.

Голос сирены, поющей тревожно,
Камни, седые от пыли.
Так бы и мы поступили, возможно,
Если бы чехами были.

Горькой истории грустные вехи,
Шум пискаревской дубравы.
Правы, возможно, разумные чехи —
Мы, вероятно, не правы.

Правы бельгийцы, мне искренне жаль их, —
Брюгге без выстрела брошен.
Правы влюбленные в жизнь парижане,
Дом свой отдавшие бошам.

Мы лишь одни, простофили и дуры,
Питер не выдали немцам.
Не отдавали мы архитектуры
На произвол чужеземцам.

Не оставляли позора в наследство
Детям и внукам любимым,
Твердо усвоив со школьного детства:
Мертвые сраму не имут.

И осознать, вероятно, несложно
Лет через сто или двести:
Все воссоздать из развалин возможно,
Кроме утраченной чести.

 

Александр Моисеевич Городницкий

Зимний ветер играет терновником,

Задувает в окне свечу.

Ты ушла на свиданье с любовником.

Я один. Я прощу. Я молчу.

Ты не знаешь, кому ты молишься —

Он играет и шутит с тобой.

О терновник холодный уколешься,

Возвращаясь ночью домой.

Но, давно прислушавшись к счастию,

У окна я тебя подожду.

Ты ему отдаешься со страстию.

Всё равно. Я тайну блюду.

Всё, что в сердце твоем туманится,

Станет ясно в моей тишине.

И когда он с тобой расстанется,

Ты признаешься только мне.

А.А.Блок, 20 февраля 1903

Вежливый доктор в старинном пенсне и с бородкой.
вежливый доктор с улыбкой застенчиво-кроткой,
как мне ни странно и как ни печально, увы,
старый мой доктор, я старше сегодня, чем вы.

 

Годы проходят, и, как говорится, — сик транзит
глория мунди, — и все-таки это нас дразнят.
Годы куда-то уносятся, чайки летят.
Ружья на стенах висят, да стрелять не хотят.

 

Грустная желтая лампа в окне мезонина.
Чай на веранде, вечерних теней мешанина.
Белые бабочки вьются над желтым огнем
Дом заколочен, и все позабыли о нем.

 

Дом заколочен, и нас в этом доме забыли.
Мы еще будем когда-то, но мы уже были.
Письма на полке пылятся — забыли прочесть,
Мы уже были когда-то, но мы еще есть.

 

Пахнет грозою, в погоде видна перемена.
Это ружье еще выстрелит — о, непременно!
Съедутся гости, покинутый дом оживет,
Маятник медный качнется, струна запоет.

 

Дышит в саду запустелом ночная прохлада.
Мы старомодны, как запах вишневою сада.
Нет ни гостей, ни хозяев, покинутый дом.
Мы уже были, но мы еще будем потом.

 

Старые ружья на выцветших, старых обоях.
Двое идут по аллее — мне жаль их обоих.
Тихий, спросонья, гудок парохода в порту.
Зелень крыжовника, вкус кисловатый во рту.

Юрий Левитанский

Господи! Милостивый  Господи!

Как немного нужно для счастья! Сидеть уютно и тепло в вагоне, пить чай у лампы и беседовать о хорошем со случайным попутчиком. И уезжать навсегда, насовсем, чтобы не тянулась следом бессмысленная череда лет и поступков.
Ох, Господи... Теперь я знаю, наверное, достаточно один раз предать, один раз солгать тому, во что верил и что любил, и уже не выбраться из цепи предательств, лжи. Милостивый Господи, спаси меня и помилуй, укрепи меня и направь!

«Неоконченная пьеса для механического пианино»

Город мой вечерний,

город мой, Москва,

весь ты — как кочевье

с Крымского моста,

 

Убегает в водах

вдаль твое лицо.

Крутится без отдыха

в парке колесо.

 

Крутится полсвета

по тебе толпой.

Крутится планета

прямо под тобой.

 

И по грудь забрызган

звездным серебром

мост летящий Крымский —

мой ракетодром.

 

Вот стою, перила

грустно теребя.

Я уже привыкла

покидать тебя.

 

Все ношусь по свету я

и не устаю.

Лишь порой посетую

на судьбу свою.

 

Прокаленной дочерна

на ином огне,

как замужней дочери,

ты ответишь мне:

 

«Много или мало

счастья и любви,

сама выбирала,

а теперь - живи...»

 

Уезжаю снова.

Снова у виска

будет биться слово

странное «Москва».

 

И рассветом бодрым

где-нибудь в тайге

снова станет больно

от любви к тебе.

 

Снова все к разлуке,

снова неспроста —

сцепленные руки

Крымского моста.

 

Римма Казакова, «Крымский мост»

Совершенно неожиданная картина. Лёгенький советский сюрреализм. Но очень трогательно.

Семён Каплан. «Ожидание». 1979 год. Жаль, что такая маленькая, но большую не нашла, увы.

*****

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

Над окошком месяц. Под окошком ветер.
Облетевший тополь серебрист и светел.

Дальний плач тальянки, голос одинокий —
И такой родимый, и такой далекий.

Плачет и смеется песня лиховая.
Где ты, моя липа? Липа вековая?

Я и сам когда-то в праздник спозаранку
Выходил к любимой, развернув тальянку.

А теперь я милой ничего не значу.
Под чужую песню и смеюсь и плачу.

1925

Стихотворение «Над окошком месяц. Под окошком ветер…» датировано августом 1925 года. Вероятно, оно вдохновлено июльской поездкой Есенина в родное село Константиново, что в Рязанской губернии. Согласно воспоминаниям сестры поэта, прожил Сергей Александрович там около недели, которая была наполнена множеством событий. То время – самый разгар сенокоса. С погодой повезло – стояли теплые, сухие деньки. Практически каждый день Есенин проводил вне дома. Он активно помогал отцу с заготовкой сена. Как-то уехал на двое суток вместе с рыбацкой артелью.

Меланхолия, которой пропитано стихотворение, может быть связана уже с августовским самочувствием Сергей Александровича. Тогда вместе с Софьей Андреевной Толстой он проживал в Баку. Врачи подозревали у него туберкулез. Есенин постоянно кашлял, сильно похудел, был задумчив и грустен.

В стихотворении раскрывается тема времени. В его первых строках упомянуты вечные явления, которым тысячи лет, – месяц и ветер. Меняется жизнь лирического героя, но они остаются неизменными. Все повторяется в мире. Давным-давно с тальянкой ходил персонаж произведения. Сейчас на ней играет другой молодой человек.

Как и немалая часть лирики Есенина, стихотворение «Над окошком месяц, под окошком ветер…» отличается песенным характером. Недаром произведение легло в основу около десятка музыкальных композиций.

Сергей Чонишвили в документальном сериале "Я вас любил..."

У Тебя, Господь, океан любви,

Глубину постичь сердцу помоги.

Помоги, Господь, справиться собой,

Научи дарить, стать любви рекой.

 

Я в руке Твоей зла не убоюсь,

Научусь любить и с Тобой сольюсь.

Я теперь, Господь, слышу голос Твой,    

В океан любви устремлюсь рекой.       

 

Иго дай Твое, руки протяну,

Я возьму свой крест, за Тобой пойду.

Если скорби дашь, дай в скорбях покой,

Лишь бы слышать мне нежный голос Твой.

 

Я в руке Твоей зла не убоюсь,

Научусь любить и с тобой сольюсь.

Я теперь, Господь, слышу голос Твой,

В океан любви устремлюсь рекой.

Ты помнишь, дружище, вьетнамские кеды?..

Коленную выпуклость детских колгот?..

Настольный хоккей у «блатного» соседа?..

А ну-ка, напомни, какой это год?

А помнишь те вязаные рукавицы?

Да-да, на резинке от старых штанов?

Родителей наших счастливые лица?..

Гагарин… Высоцкий… Блохин… Моргунов…

Как строили мы во дворах "халабуды",

И не были метры хрущёвок тесны?

Ты помнишь, как пахли пожухлые груды

Листвы подожжённой? А запах весны?

Ты помнишь, мы жвачку жевали неделю,

Её в холодильник на ночь положив?

Ты помнишь «Орлёнок»? Вот это был велик!

Разбит он, до наших детей не дожив…

Ты помнишь, "копейка" считалась машиной

Престижного класса - почти "Мерседес"!

"Битлов" мы писали тогда на бобины.

На деньги не спорили, - на интерес.

На школьном дворе помнишь лихость былую?

И первый с ночёвкой в палатках поход?

А помнишь, решались мы на поцелуи?

А ну-ка, напомни, какой это год?

Так если ты помнишь, вон душу на плаху!

Какая «европа-америка», мля?

«Несчастное детство»? –

Иди-ка ты на х..!

Счастливей не будет уже у тебя!

Олег Никоф

Она лежит на тонком льду,
Она зовет, и я иду.
Ни с этим миром, ни с собою
Не в ладу...

Она губами сгонит грусть,
А под ногами треск и хруст.
И понимая, что погибаю -
Я смеюсь...
 

Она от света в небесах
Безмолвно тает на глазах.
А надо мною склонились двое,
Все в слезах...

Павел Кашин, «Тонкий лёд»

Эту цитату из «Евгения Онегина» часто используют, объясняя пылкие чувства людей в годах или с большой разницей в возрасте. Однако стоит прочитать строфу целиком, тогда становится понятно, что Александр Сергеевич имел в виду совсем не то:

Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям.

В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.

Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след.
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.

Козорезенко Пётр Петрович - "Пушкин и Натали".

 

Архип Куинджи: история жизни в пяти картинах

В Москве проходит выставка Архипа Куинджи — в Третьяковской галерее можно посмотреть пейзажи одного из самых ярких отечественных художников XIX века.

 

«Осенняя распутица», 1870–1872

Собрание Государственного Русского музея

Архип Куинджи родился в 1842 году (по другой версии — в 1840-м) в Мариуполе в небогатой семье грека-сапожника. Он рано осиротел, и его воспитывали родственники по отцовской линии. Куинджи с детства увлекался рисованием, и однажды его рисунки заметил хлеботорговец, у которого работал Архип. Он предложил юному художнику отправиться в Феодосию к Ивану Айвазовскому и снабдил его рекомендательным письмом. Однако известный живописец мальчика в ученики не взял.

Проработав некоторое время ретушером в фотомастерских разных городов, Куинджи переехал в Петербург. Исследователи расходятся во мнении, был ли он официальным студентом Академии художеств, однако подтверждают, что в 1868 году Куинджи представлял свои работы на академической выставке. Тогда совет Академии признал его достойным звания свободного художника, а два года спустя — внеклассного художника.

В конце 1860-х он познакомился с передвижниками и написал ряд работ под влиянием их идеи об изображении действительности такой, какая она есть. Жанровый пейзаж «Осенняя распутица», написанный в тот период, принес ему звание классного художника.

 

«На острове Валааме», 1873

Собрание Государственной Третьяковской галереи

В начале 1870-х многих художников привлекал своей суровой и прекрасной природой остров Валаам на Ладожском озере. Побывал там и Куинджи — романтические виды Русского Севера появились в его картинах «Ладожское озеро» и «Валаам». В это время он совсем отошел от классических традиций и подражания античности, идеализации образа натуры. В определенной степени этому способствовал рост популярности естественных наук и научного подхода к изучению природы в России того времени. В 1873 году Куинджи работал над картиной «На острове Валааме», слухи о которой до ее завершения стали распространяться среди петербургских художников.

Илья Репин писал Павлу Третьякову о еще не законченной работе Куинджи: «…всем она ужасно нравится, и еще не дальше как сегодня заходил ко мне Крамской – он от нее в восторге». Вполне возможно, что именно после одобрительных отзывов многих художников Павел Третьяков поручил своему брату Сергею, приехавшему в Петербург, приобрести картину «На острове Валааме». Она стала первым произведением Куинджи в собрании будущей Третьяковской галереи. Эта картина, представленная на академической выставке, была явно сильнее работ других художников, и известность Куинджи выросла в разы.

Даже Федор Достоевский в журнале «Гражданин» назвал «На острове Валааме» национальным пейзажем.

 

«Украинская ночь», 1876

Собрание Государственной Третьяковской галереи

В 1876 году V выставка передвижников прошла в неотапливаемой Академии наук: набирающих популярность конкурентов-передвижников Академия художеств не допустила в свои залы, и посетители рассматривали картины, не снимая шапок и калош. На этой выставке Куинджи представил картину «Украинская ночь», буквально ошеломившую публику, художников и критиков. Пейзаж поразил зрителей тем, как на фоне глубокой синей ночной тьмы изображен яркий лунный свет на белых стенах изб-мазанок.

В отзывах о пейзаже даже прозвучал специальный термин — «куинджевское пятно». Критики отмечали «новость и невиданной силы эффект… В иллюзии лунного света Куинджи пошел дальше всех, даже Айвазовского». Газета «Русские ведомости» писала, что у картины постоянно стоит толпа, чьим восторгам нет конца. Один из самых влиятельных художественных критиков того времени Владимир Стасов оценил значение этой работы так: «Если бы он [Куинджи] написал только свой «Вид Финляндии», «Забытую деревню», «Степь», «Чумацкий тракт», — он был бы только хороший пейзажист, каких можно указать еще несколько». Но именно после «Украинской ночи», по словам Стасова, он «пошел по своей собственной, крайне оригинальной дороге».

 

«Березовая роща», 1879

Собрание Государственной Третьяковской галереи

Работы Архипа Куинджи продолжали вызывать восхищение у посетителей его выставок. Они спорили о законах оптики, лунном свете, пытались понять, как создается удивительное свечение на его картинах. Успех художника признала и Академия художеств, но звание академика ему так и не присудила, ограничившись званием художника 1-й степени. В 1878 году Куинджи вместе с женой Верой отправился в Париж на Всемирную выставку, где в разделе русского искусства представил несколько пейзажей. Французская пресса не обошла их вниманием — критик Эдмон Дюранти, защищавший импрессионистов, писал: «Куинджи, бесспорно, самый любопытный, самый интересный между молодыми русскими живописцами. Оригинальная национальность чувствуется у него еще более, чем у других».

Работы Куинджи высоко ценили коллеги. В 1879 году открытие VII выставки передвижников специально задержали на неделю, чтобы художник успел завершить три большие картины, обещанные организаторам.

Одна из этих картин — «Березовая роща» — дала возможность оценить нового Куинджи, мастерски работавшего с цветом в духе импрессионистов и постимпрессионистов. Это отметил и Александр Бенуа, назвав Куинджи «русским Моне».

 

«Лунная ночь на Днепре», 1880

Собрание Государственного Русского музея

Картина «Лунная ночь на Днепре» была написана Архипом Куинджи в то время, когда он окончательно вышел из Товарищества передвижных выставок: необходимость вписываться в определенную программу этого объединения сковывала художника. Картины Куинджи были необыкновенно популярны. Так, например, «Лунную ночь на Днепре», завораживавшую зрителей серебристым лунным сиянием, автор показывал зимой 1881 года всем желающим прямо в своей мастерской, открывая ее на два часа по воскресеньям. Затем для картины — случай небывалый в России — была организована выставка в зале Общества поощрения художеств, где экспонировалось только это полотно.

Художник Яков Минченков вспоминал: «…выставочный зал не вмещал публики, образовалась очередь, и экипажи посетителей тянулись по всей Морской улице». Картину приобрел великий князь Константин Николаевич, который взял «Лунную ночь…» — несмотря на уговоры Тургенева — с собой в кругосветное путешествие. Это не пошло на пользу картине — ее краски стали темнеть.

В поиске новых эффектных цветовых решений Куинджи экспериментировал с красками, различными пигментами, изучал влияние света на материалы. Его эксперименты, вызывавшие большой интерес коллег, впрочем, не были поддержаны другими художниками, которые опасались (и справедливо) недолговечности новых комбинаций красок.

В 1882 году, на вершине успеха и популярности, Архип Куинджи прекратил официальную работу художника, перестал выставляться. Все произведения, созданные в оставшиеся годы (около 500 картин), стали известны только после его смерти. Куинджи был финансово независим, его картины продавались, что позволило ему купить в Крыму имение Сара-Кикенеиз в 245 десятин. Он путешествовал по Кавказу, преподавал и принимал участие в сложном процессе обновления Академии художеств.

Последняя выставка работ Куинджи состоялась в 1901 году. После смерти художника в 1910 году, согласно завещанию, в котором он позаботился обо всех близких ему людях, его капитал (453 300 рублей) и все художественное наследие, оцененное в полмиллиона рублей, были переданы Обществу имени А.И. Куинджи.

***

Источник.

https://www.culture.ru

Я в детстве думал: вырасту большим

- и страх, и боль развеются, как дым.

И я увижу важные причины,

когда он станет тоньше паутины.

 

Я в детстве думал: вырастет со мной

и поумнеет мир мой дорогой.

И ангелы, рассевшись полукругом,

поговорят со мною и друг с другом.

 

Сто лет прошло. И я смотрю в окно.

Там нищий пьёт осеннее вино,

что отливает безобразным блеском.

...А говорить мне не о чем и не с кем.

Март 1996

Кобальтовая сетка. Самый известный узор ленинградского фарфора, визитная карточка ЛФЗ.
Он появился вскоре после снятия блокады в 1944 году, и это был не просто геометрический орнамент. Художница Анна Яцкевич, автор знаменитого синего логотипа ЛФЗ, расписала сеточкой сервиз «Тюльпан» скульптора Серафимы Яковлевой в память о блокаде. Рисунок перекликался с росписью сервиза «Собственный», принадлежавшего императрице Елизавете I. Но сама Анна Адамовна всегда говорила: ее роспись - это воспоминания о блокаде. О заклеенных крест-накрест окнах домов и перекрестном свете прожекторов, освещавших небо блокадного Ленинграда. В ту самую страшную зиму 1942-го от голода умерла ее мама и родная сестра…
Первоначально этот узор должен был быть золотым, но Анна Яцкевич перекрасила его в синей гамме. Таким он и вошел в историю.
В 1958 году в Брюсселе прошла Всемирная выставка, где Ломоносовский фарфоровый завод (ЛФЗ) представил самые лучшие свои творения. Сервиз с «Кобальтовой сеткой» для выставки специально не готовился, с момента его создания прошло уже 14 лет, и он просто входил в ассортимент завода. Но неожиданно именно он получил Главный приз - Золотую медаль.
К сожалению, Анна Адамовна не дожила до триумфа своего узора. Она, как и многие блокадники, умерла вскоре после войны, так и не узнав, что ее рисунок стал символом советского фарфора...

***

Народный блогер России

https://sadalskij.livejournal.com/

...Я говорю с тобой под свист снарядов,

угрюмым заревом озарена.

Я говорю с тобой из Ленинграда,

страна моя, печальная страна...

 

Ольга Фёдоровна Берггольц, август 1941

Алексей Пахомов - "За водой"

 

Холодный, цвета стали,
Суровый горизонт —
Трамвай идёт к заставе,
Трамвай идёт на фронт.

Фанера вместо стекол,
Но это ничего,
И граждане потоком
Вливаются в него.

Немолодой рабочий —
Он едет на завод,
Который дни и ночи
Оружие кует.

Старушку убаюкал
Ритмичный шум колес:
Она танкисту-внуку
Достала папирос.

Беседуя с сестрою
И полковым врачом,
Дружинницы — их трое —
Сидят к плечу плечом.

У пояса граната,
У пояса наган,
Высокий, бородатый —
Похоже, партизан,

Пришел помыться в баньке,
Побыть с семьей своей,
Принес сынишке Саньке
Немецкий шлем-трофей —

И снова в путь-дорогу,
В дремучие снега,
Выслеживать берлогу
Жестокого врага,

Огнем своей винтовки
Вести фашистам счет...
Мелькают остановки,
Трамвай на фронт идет.

Везут домохозяйки
Нещедрый свой паек,
Грудной ребенок — в байке
Откинут уголок —

Глядит (ему все ново).
Гляди, не забывай
Крещенья боевого,—
На фронт идет трамвай.

Дитя! Твоя квартира
В обломках. Ты — в бою
За обновленье мира,
За будущность твою.

 

Вера Инбер, ноябрь 1941 года, Ленинград

Никита Цунин - "Блокадный Ленинград"

 

Как известно, в блокаду животных и птиц в городе почти не осталась. Все были съедены.

И вот в одной семье чудом уцелел один кот и маленький попугай. Кот уже не был похож на кота, никто, конечно, его не кормил.

Даже не потому, что было нечего есть, а просто не было сил думать еще и о животном. Он был страшный, худой, лохматый, но еще двигался.
Единственное, за чем следила его маленькая хозяйка – это, чтобы всегда была закрыта клетка с попугаем - кот голодал вместе со всеми и так же хотел есть. Шел январь - по воспоминаниям переживших блокаду, - самый страшный месяц, когда от голода умирало очень много людей.
Короче говоря, на жизнь кота стал покушаться отец семейства, утверждая, что его необходимо съесть, пока он еще не сдох, иначе сдохнут все остальные.
И девочка и мать слезно просили не трогать кота.
Отец злился, молчал, но терпение было уже на исходе.
Всё изменилось в один момент, когда члены семейства обнаружили, что клетка с попугаем открыта и попугая в ней нет.
Отец горько заметил, что, вот, дескать, берегли сокровище, а оно нагло сожрало птичку.
И тут девочка позвала всех в комнату и показала на стул.
Там, прижавшись друг к другу, грелись их два питомца.
Кот почти по-отечески и очень осторожно свернулся вокруг попугая.
Увидев эту картину, отец заплакал.
Ну, а кот стал, наверное, единственным котом в городе, кто вместе со всеми отмечал снятие блокады...

Из книги Гранина и Адамовича «Блокада»

https://sadalskij.livejournal.com/

"За что?"

Под небом мертвенно-свинцовым
Угрюмо меркнет зимний день,
И нет конца лесам сосновым,
И далеко до деревень.

 

Один туман молочно-синий,
Как чья-то кроткая печаль,
Над этой снежною пустыней
Смягчает сумрачную даль.

Иван Бунин, «Родина», 1896

В 1920 году Иван Бунин навсегда покинул Россию и перебрался во Францию, время от времени сожалея о своем решении, но не предприняв ни одной попытки вернуться домой. Россия в восприятии Бунина так и осталась мрачной, неухоженной страной, которой он еще в 1896 году посвятил стихотворение «Родина». Два коротких четверостишья, лишенные попыток приукрасить суровую русскую действительность, впоследствии стали для автора своего рода заклинанием. Ту, старую и лишенную цивилизации Россию, которая еще не погрязла в кровавых распрях, поэт запомнил именно такой – мрачной, унылой и безрадостной. Однако это была подлинная родина Бунина, не лишенная самобытности и некоего очарования.

Иван Бунин обращает внимание на «молочно-синий» туман, который скрашивает неприглядность пасмурного пейзажа и добавляет ему некоторую таинственность. Его поэт сравнивает с чьей-то кроткой печалью. Поэт считает что печаль, которая таится в глазах не только взрослых, но и детей, связана с особым состоянием души славян, которые словно бы предвидят, какой будет их жизнь, поэтому заранее оплакивают многочисленные утраты и беды. Таким образом, Иван Бунин воспринимает русский народ и родную природу, как две части единого целого, которые находятся в гармонии и могут откладывать глубокий отпечаток друг на друге. Ведь туман, придающий русскому зимнему пейзажу особую красоту, который «смягчает сумрачную даль», имеет много общего с вековой русской печалью. Она разглаживает угрюмые лица людей, словно бы смывая с них выражение безысходности, делает их более одухотворенными и возвышенными. Но при этом в восприятии Бунина Россия остается весьма противоречивой страной, где великолепно уживаются совершенно несовместимые явления и понятия, которые при этом великолепно дополняют друг друга.

Чердаков Вячеслав Анатольевич - "Зимний пейзаж с калиной"

Попросил прикурить у бомжа,

Он смутился на долю минутки,

А потом суетясь и дрожа,

Протянул мне «бычок» самокрутки.

 

И, потешно тряхнув головой,

Он как будто на миг возгордился,

Дескать, видишь, браток, я живой,

Я кому-то ещё пригодился!

 

Николай Перовский

В полях под снегом и дождем,

Мой милый друг,

мой бедный друг,

Тебя укрыл бы я плащом

От зимних вьюг,

от зимних вьюг.

 

И если мука суждена

Тебе судьбой,

тебе судьбой,

Готов я скорбь твою до дна

Делить с тобой,

делить с тобой

 

Пускай сойду я в мрачный дол,

Где ночь кругом,

где тьма кругом,

Во тьме я солнце бы нашел

С тобой вдвоем,

с тобой вдвоем,

 

И если б дали мне в удел

Весь шар земной,

весь шар земной,

С каким бы счастьем я владел

Тобой одной,

тобой одной.

 

Роберт Бернс

(в переводе С.Я. Маршака)

«В полях под снегом и дождём» (англ. O, wert thou in the cauld blast) — одно из последних стихотворений поэта Роберта Бёрнса, написанное в 1796 году. На русский язык переведено Самуилом Маршаком. Произведение привлекло внимание нескольких композиторов, переложивших его на музыку.

Созданию стихотворения предшествовала долгая болезнь Бёрнса. Простуда, подхваченная осенью 1795 года, усугубилась приступом ревмокардита. Поэт, почти всю зиму не встававший с постели, порой терял сознание; за Робертом ухаживали жена Джин Армор и восемнадцатилетняя Джесси Льюарс  — младшая сестра его товарища Джона. Девушка нянчилась с детьми Бёрнсов, включалась в любую работу по хозяйству и относилась к главе семьи с восхищением. Поэт называл её «единственным ангелом, ещё оставшимся на земле».

Ранней весной Бёрнс, не оправившийся от болезни и пребывавший в меланхоличном настроении, зашёл в гости к Джону Льюарсу. Джесси, сидя за клавикордом, напевала песни. Роберт попросил, чтобы она сыграла ему свою любимую мелодию. Прослушав её несколько раз, Бёрнс вернулся домой и за один вечер сочинил стихи: «O, wert thou in the cauld blast, On yonder lea, on yonder lea».

Стихи складывались из грустной мелодии, из сырого ветра за окном, из преданных девичьих глаз и неизбывного, неугасимого желания защитить, закрыть своей грудью от бурь и бед всё слабое, беспомощное, юное...

Джесси вместе с Джин была рядом с Бёрнсом до его последних минут. В июле того же 1796 года именно она ввела в спальню умирающего Роберта его сыновей, чтобы те простились с отцом. По словам писательницы и переводчицы Риты Райт-Ковалёвой, среди местных жителей существовала легенда о том, что могила Джесси Льюарс (в замужестве — Томпсон), которую в 1855 году похоронили неподалёку от памятника поэту, при дожде не намокала: «Мраморный Бёрнс укрывал от непогоды своего верного друга, как когда-то хотел укрыть живой».

 

Ну, вот исчезла дрожь в руках,
Теперь - наверх!
Ну вот, сорвался в пропасть страх -
Навек, навек.
Для остановки нет причин,
Иду, скользя.
И в мире нет таких вершин,
Что взять нельзя...

Среди нехоженных путей
Один - пусть мой,
Среди невзятых рубежей
Один - за мной!
А имена тех, кто здесь лег,
Снега таят...
Среди непройденных дорог
Одна - моя!

Здесь голубым сияньем льдов
Весь склон облит,
И тайну чьих-нибудь следов
Гранит хранит...
И я гляжу в свою мечту
Поверх голов
И свято верю в чистоту
Снегов и слов!

И пусть пройдет немалый срок -
Мне не забыть,
Как здесь сомнения я смог
В себе убить,
В тот день шептала мне вода:
Удач всегда!..
А день... какой был день тогда?
Ах да - среда!..

1969

Переулки Перми — деревяшки.

Как старушки глухие — дома.

Я кого-то ищу по бумажке,

а найти не хватает ума.

 

На столбе беспризорный фонарик

огоньком папиросным в ночи.

Кто-то молча на сонной гитаре

запоздалую песню бренчит.

 

Впереди замаячили купно

этажи, ослепительный свет...

И, кого я ищу неотступно,

все равно в этом городе нет.

1966

Кто не знает величавой

Красоты морозной ночи?

И налево, и направо —

Только звезды, звезды-очи!

 

Бледный сумрак осторожно

Бродит-бродит по полянам,

Будто были невозможной

Шепчет вещие слова нам.

 

Убегает вдаль дорога,

Убеленная туманом...

Не туда ль ушла тревога

С вечной ложью и обманом?

 

Тихо, тихо. Божьей славой

Дышит высь холодной ночи:

И налево, и направо —

Только звезды, звезды-очи!

 

Владимир Нарбут, «Морозной ночью», 1913 год.

Кошка в крапиве за домом жила.
Дом обветшалый молчал, как могила.
Кошка в него по ночам приходила
И замирала напротив стола.

 

Стол обращен к образам — позабыли,
Стол как стоял, так остался. В углу
Каплями воск затвердел на полу —
Это горевшие свечи оплыли.

 

Помнишь? Лежит старичок-холостяк:
Кротко закрыты ресницы — и кротко
В черненький галстук воткнулась бородка.
Свечи пылают, дрожит нависающий мрак…

 

Темен теперь этот дом по ночам.
Кошка приходит и светит глазами.
Угол мерцает во тьме образами.
Ветер шумит по печам.

Иван Бунин, "Кошка", 1907

Заброшенный «обветшалый» дом, единственной посетительницей которого является дворовая кошка, становится объектом описания в этом стихотворении.

Кошка периодически навещает пустой дом, который поэт сравнивает с могилой. Эти визиты происходят в ночное время. Поведение животного одинаково: зайдя в комнату и устроившись против стола, она «замирала», сидя неподвижно. Читателю, подобно сыщику, предлагается обратить внимание на особенности расположения стола и капли затвердевшего воска, оставшиеся на полу. Значимые детали вызывают воспоминания.

В стихотворении «Кошки» отсутствуют слова «смерть» и «похороны». Эти понятия даны опосредованно, через портрет усопшего «старичка-холостяка». Неизбежный конец земной жизни приносит умиротворение и покой.
Особый интерес представляет риторическое обращение-оклик: «Помнишь?» Возникает впечатление, будто с призывом к читателю обращается кошка на правах персонажа. Сквозь бытовую зарисовку начинает просвечивать второй план — мистический. «Нависающий мрак» сгущается: свечи погасли, и у тьмы теперь нет противников. Отблески образов и блеск кошачьих глаз — эти детали не спорят с темнотой, а являются ее частью. Визуальная картина дополняется звуковым сопровождением, которым служит шум ветра в печных трубах покинутого дома.

Бунинская версия темы смерти связана с мотивами забвения и одиночества.

Мерцая желтым язычком,

Свеча все больше оплывает.

Вот так и мы с тобой живем:

Душа горит, и тело тает.

1926

Меркнет зрение - сила моя,

Два незримых алмазных копья;

Глохнет слух, полный давнего грома

И дыхания отчего дома;

Жестких мышц ослабели узлы,

Как на пашне седые волы;

И не светятся больше ночами

Два крыла у меня за плечами.

 

Я свеча, я сгорел на пиру.

Соберите мой воск поутру,

И подскажет вам эта страница,

Как вам плакать и чем вам гордиться,

Как веселья последнюю треть

Раздарить и легко умереть,

И под сенью случайного крова

Загореться посмертно, как слово.

1977

Это было в 1964 году, зимой.

Я шел ночью по Невскому в сильный снегопад и на перекрестке с каналом Грибоедова увидел женщину – старушка дворничиха подметала тротуар: она мела, а его тут же заносило снова.

Я спросил:

– Зачем вы это делаете? Зря тратите время?

А она спокойно так ответила:

– А что, сыночек, делать мне все равно нечего. Живу одна – чем дома сидеть, поработаю лучше.

Я спросил:

– А вы еще минут сорок здесь будете?

Она:

– Буду. Куда я денусь?

Я сбегал домой за фотоаппаратом и отснял всю пленку. Четким получился только один кадр. Его я считаю самым лучшим снимком в своей жизни.

«Ночная уборка», Юрий Щекочихин, фотограф.

Я - хуже, чем ты говоришь.

Но есть молчаливая тайна:

Ты пламенем синим горишь,

Когда меня видишь случайно.

 

Ты в синем-пресинем огне

Живучей влюбленности пылкой

Ворочаешь с горькой ухмылкой

Плохие слова обо мне.

 

Я - хуже, чем ты говоришь.

Но есть молчаливая тайна:

Ты пламенем синим горишь,

Когда меня видишь случайно.

 

И этот костер голубой

Не я ли тебе подарила,

Чтоб свет не померк над тобой,

Когда я тебя разлюбила?

 

Я - хуже, чем ты говоришь.

Но есть молчаливая тайна:

Ты пламенем синим горишь,

Когда меня видишь случайно.

 

Но жгучую эту лазурь

Не я ль разводить мастерица,

Чтоб синие искры в глазу

Цвели на лице твоем, рыцарь?

 

Я - хуже, чем ты говоришь.

Но есть молчаливая тайна:

Ты пламенем синим горишь,

Когда меня видишь случайно.

 

Так радуйся, радуйся мне!

Не бойся в слезах захлебнуться,

Дай волю душе улыбнуться,

Когда я в дверях и в окне.

 

Я - хуже, чем ты говоришь.

Но есть молчаливая тайна:

Ты пламенем синим горишь,

Когда меня видишь случайно.

 

Юнна Мориц, 1977

Светлый праздник бездомности,

тихий свет без огня.

Ощущенье бездонности

августовского дня.

 

Ощущенье бессменности

пребыванья в тиши

и почти что бессмертности

своей грешной души.

 

Вот и кончено полностью,

вот и кончено с ней,

с этой маленькой повестью

наших судеб и дней,

 

наших дней, перемеченных

торопливой судьбой,

наших двух переменчивых,

наших судеб с тобой.

 

Полдень пахнет кружением

дальних рощ и лесов.

Пахнет вечным движением

привокзальных часов.

 

Ощущенье беспечности,

как скольженье на льду.

Запах ветра и вечности

от скамеек в саду.

 

От рассвета до полночи

тишина и покой.

Никакой будто горечи

и беды никакой.

 

Только полночь опустится,

как догадка о том,

что уже не отпустится

ни сейчас, ни потом,

 

что со счета не сбросится

ни потом, ни сейчас

и что с нас еще спросится,

еще спросится с нас.

(1976)

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

Очертанья столицы во мгле.

Сочинил же какой-то бездельник,

что бывает любовь на земле.

 

И от лености или со скуки

Все поверили, так и живут:

Ждут свиданий, боятся разлуки

И любовные песни поют.

 

Но иным открывается тайна,

И почиет на них тишина…

Я на это наткнулась случайно

И с тех пор все как будто больна.

Анна Ахматова, 1917

Эмоционально, выразительно и ярко...

Начальная строка стихотворения — отрывок из телеграммы. Все кратко, все по делу — только обозначение времени, ничего лишнего, никаких подробностей. Поначалу кажется, что к любви поэтесса относится с явной иронией. По ее словам, факт существования этого чувства на земле сочинил «какой-то бездельник». Остальные люди ему поверили — то ли от ленности, то ли от скуки.

Любовь осознается Ахматовой, как тайна, доступная только избранным людям. Постижение истины приносит им покой («почиет на них тишина»). Поэтессе случайно посчастливилось попасть в круг тех «иных». Любовь, как болезнь, любовь, как тайна — вот это новое восприятие…

Ахматова и по сей день все так же актуальна, все также правдива. Читать Ахматову невыносимо тяжело, слишком глубоко в сердце проникает ее поэзия, слишком она родная и тёплая, слишком много она обо мне знает, слишком сильно она ранит...

Летали синие галки,
кружили красные волки,
и елки были, как палки,
и палки были, как елки.

От елок этих направо
зеленые мчались реки
и улыбались лукаво
чуть желтые человечки.

К черту любые традиции!
Нарушив все представления,
яблоки синелицые
росли на рогах оленьих.

Рог был внизу багряный,
вверху — голубого цвета.
Ой, до чего же странный,
пестрый художник этот!

Странный? А вы уверены?
Не торопитесь, пожалуй.
Не так уж он прост, наверное,
этот занятный малый.

Отбросим кривые толки,
зачем ходить за примерами?
Конечно же, красные волки
красивей, чем волки серые.

О, эти краски мажорные,
эти смешные линии!
А галки такие черные,
что даже как будто синие.

А на рогах оленьих
Яблоки зреют зримо.
Нa севере это спасение
Это необходимо...

Разве смогу забыть я
яркую суть открытия,
этот полет и цвет?
Спасибо тебе, художник,
спасибо тебе художник...
Художнику восемь лет.

Когда-то с той равнины невеселой
Ушла орда.
Теперь здесь тихо доживают села
И города.

 

О, Русь моя! Супруга грешная! До боли
Из тьмы болот
Пронзил тебя стрелой татарской древней воли
Трубопровод.

Висит какой-то сладковатый запах
Так пахнет смерть
И по нему с востока и на запад
Качают нефть.

 

Та нефть — гнилая кровь России
Сочится в мир,
Клыком вонзился и соси, соси её,
Родной вампир!

 

Россия-бабочка на ту иглу пришпилена
Павлиний глаз.
Над нею, осознав её бессилие,
Царит Кавказ.

 

За триста лет, куда только не рыпались
Всё суета.
Вот, наконец, не танками, но джипами
Москва взята.

 

И вечный бой! Вот по Рублёвке мчится
Их караван.
Встал на Манежной площади столицы
Лебяжий стан.

 

Там ханской сабли древнее железо
Сирены вой.
И тоненькая линия отреза
Под головой.

 

Как дать отпор неведомой угрозе?
Ответа нет.
И Русь летит в горящем бензовозе
На красный свет.

 

Я разлюбил тебя... Банальная развязка.
Банальная, как жизнь, банальная, как смерть.
Я оборву струну жестокого романса,
гитару пополам — к чему ломать комедь!

 

Лишь не понять щенку — лохматому уродцу,
чего ты так мудришь, чего я так мудрю.
Его впущу к себе — он в дверь твою скребется,
а впустишь ты его — скребется в дверь мою.

 

Пожалуй, можно так с ума сойти, метаясь...
Сентиментальный пес, ты попросту юнец.
Но не позволю я себе сентиментальность.
Как пытку продолжать — затягивать конец.

 

Сентиментальным быть не слабость — преступленье,
когда размякнешь вновь, наобещаешь вновь
и пробуешь, кряхтя, поставить представленье
с названием тупым «Спасенная любовь».

 

Спасать любовь пора уже в самом начале
от пылких «никогда!», от детских «навсегда!».
«Не надо обещать!» — нам поезда кричали,
«Не надо обещать!» — мычали провода.

 

Надломленность ветвей и неба задымленность
предупреждали нас, зазнавшихся невежд,
что полный оптимизм — есть неосведомленность,
что без больших надежд — надежней для надежд.

 

Гуманней трезвым быть и трезво взвесить звенья,
допрежь чем их надеть,— таков закон вериг.
Не обещать небес, но дать хотя бы землю.
До гроба не сулить, но дать хотя бы миг.

 

Гуманней не твердить «люблю...», когда ты любишь.
Как тяжело потом из этих самых уст
услышать звук пустой, вранье, насмешку, грубость,
и ложно полный мир предстанет ложно пуст.

 

Не надо обещать... Любовь — неисполнимость.
Зачем же под обман вести, как под венец?
Виденье хорошо, пока не испарилось.
Гуманней не любить, когда потом — конец.

 

Скулит наш бедный пес до умопомраченья,
то лапой в дверь мою, то в дверь твою скребя.
За то, что разлюбил, я не прошу прощенья.
Прости меня за то, что я любил тебя.

1966

Рукой раздвинув тёмные кусты,
Я не нашёл и запаха малины,
Но я нашёл могильные кресты,
Когда ушёл в малинник за овины…

Так фантастично тихо в темноте,
Там одиноко, боязно и сыро,
Там и ромашки будто бы не те —
Как существа уже иного мира.

И так в тумане омутной воды
Стояло тихо кладбище глухое,
Таким всё было смертным и святым,
Что до конца не будет мне покоя.

И эту грусть, и святость прежних лет
Я так любил во мгле родного края,
Что я хотел упасть и умереть,
И обнимать ромашки, умирая…

Пускай меня за тысячу земель
Уносит жизнь! Пускай меня проносит
По всей земле надежда и метель,
Какую кто-то больше не выносит!

Когда ж почую близость похорон,
Приду сюда, где белые ромашки,
Где каждый смертный свято погребён
В такой же белой горестной рубашке…

<1965>

   

Паровозный гудок,
журавлиные трубы,
и зубов холодок
сквозь раскрытые губы.

До свиданья, прости,
отпусти, не неволь же!
Разойдутся пути
и не встретятся больше.

По дорогам весны
поезда будут мчаться,
и не руки, а сны
будут ночью встречаться.

Опустевший вокзал
над сумятицей судеб...
Тот, кто горя не знал,
о любви пусть не судит.

Евгений Евтушенко

Мне стыдно за мою страну! Эта женщина просила политического убежища! Ей не только отказали, ее подставили! Яркая, самоотверженная представительница "русского мира" выдана "русским миром" на растерзание...

Выдворяли чиновники, а ненавидеть и презирать за это будут Россию. У каждого подобного решения есть конкретные фамилия, имя и отчество. Решение принималось конкретными лицами и согласовывалось тоже с верхними товарищами. За такую топорную работу или даже диверсию кто-то должен понести суровое наказание, хорошо бы и телесное тоже. Интересны фамилии неадекватных судей и исполнителей расправы с российской стороны.

https://sadalskij.livejournal.com/

Несмотря на на многочисленные обращения правозащитников, уполномоченного по правам человека Татьяны Москальковой, депутатов Государственной думы, членов Союза журналистов в надзорные ведомства по вопросу недопустимости депортации и оказания содействия в предоставлении политического убежища, украинская журналистка Елена Бойко была выдворена с территории РФ и задержана правоохранительными органами Украины. Елена Бойко в "Правде.Ру" давала интервью и отмечаем, что это очень эмоциональный человек, который своей критикой вполне может "оскорбить" российского чиновника. Но на всякого чиновника должна быть управа, почему же все молчат? Значит в деле замешана либо администрация президента, либо политик со связями на самом верху. Ситуацию комментирует для "Правды.Ру", писатель, член Комитета по международным делам Государственной Думы РФ Сергей Шаргунов.

— Все же не принято в цивилизованных странах выдавать людей, которым грозит политическое преследование. — Очень горько и постыдно, что это произошло. Получается, что мы живем в обществе тотального цинизма и абсолютного равнодушия. Я писал публичные статьи, выступал, пробивался в эфиры, написал запрос в Генеральную прокуратуру — делал все возможное. Но никому нет дела, хотя я доходил до высоких кабинетов, но мне там лишь сочувственно кивали. Теперь надо бороться за то, чтобы Бойко нормального адвоката нанять, отстаивать ее в украинском суде и надеяться, и молиться, чтобы не было расправы. И менять законодательство. "Политическое убежище" должно быть не риторической фразой, а реальностью, практикой.

— Сообщают, что российские пограничники даже на пункте пропуска отказались принимать от Бойко заявление о предоставлении политического убежища.

— Потому что это было спущено сверху теми, кто ее взял под стражу по доносу и не хотел признавать свою вину. Они уперлись, и для них было проще ее выдворить. Но узнаем ли мы эти имена и фамилии, понесут ли они ответственность за это? Я сомневаюсь. Есть ли кому-нибудь на полном серьезе до этого дело или это шумиха одного дня? Патентованные правозащитники и пафосные патриоты проявили абсолютное равнодушие к этой судьбе, многие занимаются лишь только разного рода формами лизоблюдства по отношению к государству.

https://www.pravda.ru/politics/authority/18-01-2019/1404953-boiko-0/

О счастье мы всегда лишь вспоминаем.

А счастье всюду. Может быть, оно -

Вот этот сад осенний за сараем

И чистый воздух, льющийся в окно.

 

В бездонном небе легким белым краем

Встает, сияет облако. Давно

Слежу за ним... Мы мало видим, знаем,

А счастье только знающим дано.

Иван Бунин