Вот здесь отличный ренессансный (и немного рериховский) фон и - очень советская тема: девушка в красном, сидя на подоконнике, читает что-то.

Уфимцев Владимир Николаевич. «Тихий вечер на Амуре», 1979-1980 гг.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

Ты большая в любви. Ты смелая.

Я - робею на каждом шагу.

Я плохого тебе не сделаю,

а хорошее вряд ли смогу.

 

Все мне кажется, будто бы по лесу

без тропинки ведешь меня ты.

Мы в дремучих цветах до пояса.

Не пойму я - что за цветы.

 

Не годятся все прежние навыки.

Я не знаю, что делать и как.

Ты устала. Ты просишься на руки.

Ты уже у меня на руках.

 

«Видишь, небо какое синее?

Слышишь, птицы какие в лесу?

Ну, так что же ты? Ну? Неси меня!»

А куда я тебя понесу?..

 

Евгений Евтушенко, 1953

Глазунов Илья Сергеевич - «Любовь», 1955

Кто медведям лапы рвет,
зайчиков под дождь сует,
Танин мячик бросил в речку,
обломал бычку дощечку...
Каждый знает это кто.
Это — Агния Барто!

 

Наливай, попутчик, вина.

Выпьем, да в окно поглядим.

За окном – родная страна.

Галерея грустных картин.

 

Радость отцвела на земле?

Или просто лето прошло?

Акварели рощ и полей

Плачут за холодным стеклом.

 

Станция. Заплёван перрон.

И в ларьке – шаром покати.

На заборе - стая ворон.

А кому-то здесь выходить.

 

Видишь – над избой белый дым,

А изба черна, как печаль.

На помин усопшей мечты

Лампочка горит Ильича.

 

И встречает дед на крыльце

Всех, кто вновь приехать не смог.

На его осеннем лице

Скорбь сожрала яблоки щек.

 

Кружится листвы жёлтый рой,

Самосвал буксует в грязи…

Знаешь, ты окошко прикрой,

Потому что в душу сквозит.

 

Ты, попутчик, пьяный такой!

Хоть при детях не матерись.

Да не лей мне за упокой,

Всё равно я выпью за жизнь.

 

Всё равно я выпью за свет,

Что придет согреть нашу твердь.

Жутко, если радости нет,

А безверье – верная смерть.

 

За окном беда и вина,

За окном убогость и грязь.

Наливай, попутчик, вина,

А не то заплачу сейчас.

 

Бесконечный дождь моросит,

Тяжело пыхтит тепловоз.

Плачущих не счесть на Руси,

Только ей не легче от слёз.

 

Николай Колычев

 

Весна на женщину похожа, сказала, что уже идёт.

Сама сидит и красит ногти в халате, с мокрой головой…

 

Репринцев Леонид Антонович.  «У зеркала», 1957

 

Магистрал венка сонетов "Осенняя дорога" поэта Евгения Блажеевского.

 

Магистрал - финальный, 15-й сонет венка, состоящий из первых строк предшествующих 14 сонетов и заключающий в себе основной смысл венка.

 

 

1

По дороге в Загорск понимаешь невольно, что осень
Не желает уже ни прикрас, ни богатства иметь.
И опала листва, и плоды разбиваются оземь,
И окрестные дали оплавила тусклая медь.

Что случилось со мной на ухабистой этой дороге,
Где осеннее небо застыло в пустом витраже,
Почему подступает неясное чувство тревоги
И сжимается сердце, боясь не разжаться уже?..

Вдоль стекла ветрового снежинки проносятся вкось,
В обрамлении белом летят придорожные лужи,
А душе захотелось взобраться на голый откос,

Захотелось щекою к продрогшей природе припасть
И вдогонку тебе, моя жизнь, прошептать: "Почему же
Растеряла июньскую удаль и августа пышную власть?.."

2

Растеряла июньскую удаль и августа пышную власть...
Беспощадное время и ветер гуляют по роще.
Никому не дано этой жизнью насытиться всласть,
И судьба на ветру воробьиного клюва короче.

Мимолетная радость в изношенном сердце сгорит,
Ожидание смерти запрятано в завязи почек,
Да кому и о чем на могильной плите говорит
Между датой рожденья и смерти поставленный прочерк!..

Неужели всю жизнь, все богатство ее перебора
Заключает в себе разводящее цифры тире?!
Я лечу сквозь туман за широкой спиною шофера,
Мой возница молчит, непричастный к подобным вопросам,
И пора понимать, что вот-вот и зима на дворе,
Что дороги больны, что темнеет не в десять, а в восемь...

3

Что дороги больны, что темнеет не в десять, а в восемь,
Не приемлет душа, но во времени выбора нет.
Как постылого гостя, мы с ней тяжело переносим
Зажигаемый рано худой электрический свет.

На осеннем ветру мир туманен, суров и немолод.
Жизнь запряталась в шкуры, в берлоги, за стекла теплиц.
Подворотнями мается мучимый слякотью холод,
И небесное бегство закончили выводки птиц.

Опустело вокруг, и такая большая печаль
В эту пору распада, расхода, разлета, разъезда...
Мой возница, ругнувшись, нажал тормозную педаль,
Заработали "дворники", веером сдвинули грязь,
И тогда я увидел за черной чертой переезда,
Что тоскуют поля и судьба не совсем удалась...

4

Что тоскуют поля и судьба не совсем удалась,
Запишу на полях своей повести небезупречной,
Где нескладный герой, от насущных забот удалясь,
Пребывает в тоске и бессмысленной муке сердечной.

Где с мостами сгорели его корабли за спиной,
Где он склеил гнездо из осколков разбитой посуды
И притом повторял, что ни встречи, ни жизни иной
Не предвидит уже и пора прекратить пересуды.

Только что это?! Вновь возникает наплыв силуэта,
И тебя узнаю сквозь рябое от капель стекло...
Наважденье мое, отголосок счастливого лета,
Это правда, что я из прекрасного возраста выбыл,
Что взаимное время для нашей любви истекло,
Что с рожденьем ребенка теряется право на выбор?..

5

Что с рожденьем ребенка теряется право на выбор,
Понимаешь не сразу, но бесповоротно уже.
Как продутому Невскому снится заснеженный Выборг,
Так ребенок приснится твоей беспокойной душе.

И куда бы ни ехал, куда ни спешил бы отныне -
Ощущенье вины подавляет тебя изнутри.
И пора позабыть о своей чистокровной гордыне,
Позабыть хоть на день, хоть на год, хоть на два, хоть на три...

А возница опять нажимает шальную педаль
И скрипят тормоза, проверяя изгиб поворота.
Налетает снежок, подмосковную зябкую даль
Оживляет солдатик с развернутым красным флажком.
Переходит дорогу из бани спешащая рота,
И душе тяжело состоять при раскладе таком...

6

И душе тяжело состоять при раскладе таком,
Где тепло очага охраняет незримая Веста
И стоит, среди прочих, недавно построенный дом,
Но в квартирном быту для тебя не находится места.

Разорвать бы пространство, его заколдованный круг,
Нескончаемый круг, из которого вырос и вызрел!..
Мимолетная жизнь, как метафора наших разлук,
И судьба одинока, как дальний охотничий выстрел.

И куда убежишь!.. Пожелтели твои перелески,
Промелькнула церквушка, со стекол стекает вода.
И пространство летит, и туман опустил занавески
На осенний пейзаж, и дороги - куда ни вели бы -
В эти тусклые дни возвратятся с тобою туда,
Где семейный сонет исключил холостяцкий верлибр...

7

Где семейный сонет исключил холостяцкий верлибр,
Там округлая форма реки, заточенной в трубу.
И по ней не плывут корабли, а ленивые рыбы
Не стоят косяком, на крючок направляя губу.

И течет твоя кровь, в темноте замедляя движенье,
По гармошкам бормочет, стоящих в дому батарей,
И семью согревает железное кровоснабженье,
Целиком поглощая все замыслы жизни твоей.

И уже не хватает ни правды, ни слов, ни тепла,
Ни тревожной надежды, ни тайны, ни внутренней силы,
Хоть в горячих потемках сошлись и совпали тела,
Хоть любовь замерцала в остывшей золе угольком...
Но приходит пора, когда быть молодым - некрасиво,
И нельзя разлюбить, и противно влюбляться тайком.

8

И нельзя разлюбить, и противно влюбляться тайком,
И с подружкой под ручку спешить переулком холодным,
И давиться любовью, как послевоенным пайком,
Но, вкусив молодой поцелуй, оставаться голодным.

И поспешно одевшись, сказав на прощанье: "Мерси",
Убегать в никуда, растворяясь в осеннем тумане,
И, поймав на пустынной дороге пустое такси,
Озираться опасливо, словно Печорин в Тамани.

А вокруг темнота. Только лист вдоль дороги шуршащий,
Только ветер, шумящий в шатрах облетающих крон,
Да предутренний голос, усталой душе говорящий,
Что любви не догнал, не схватился рукою за стремя...
Кто бы ни был попутчик - шофер или пьяный Харон,
По дороге в Загорск понимаешь невольно, что время...

9

По дороге в Загорск понимаешь невольно, что время
Не песочно-стеклянный бессмысленный катамаран.
Сокращаются сроки, беднеет на волосы темя,
А в глазах, как и прежде, ночует весенний дурман.

Не считаются чувства с неловкой усталостью плоти,
Как чужие, живут на харчах и довольстве твоем.
Ты едва поспешаешь в мелькающем водовороте
И качели, скрипя, пролетают земной окоем...

А водитель опять закурил голубой "Беломор"
И нашарил приемник тяжелой мужицкой рукою.
Говорили о спорте: Пеле... Марадона... Бимон...
А я думал о том, что не надо судьбу ворошить,
Что покрой бытия, да с подкладкой своей роковою -
Не кафтан, и судьбы никому не дано перешить...

10

Не кафтан - и судьбы никому не дано перешить -
Этот мир, что надет на тебя поначалу на вырост
И просторен вполне, но потом начинает душить
Воротник и потертый пиджак, из которого вырос.

Ни вольготно плечом повести, ни спокойно вздохнуть -
И в шагу, и под мышками режет суровая складка.
И уже не фабричная ткань облегла твою грудь
И запястья твои, а сплошная кирпичная кладка!

Впрочем, это гипербола выгнула спину дугою,
И кирпичный костюм - вроде сказачки Шарля Перро.
Видно, время прошло и, возможно, настало другое,
Непонятное мне... И куда-то уходит горенье
Суматошного сердца, и падает на пол перо,
Коли водка сладка, коли сделалось горьким варенье...

11

Коли водка сладка, коли сделалось горьким варенье -
Не вина, а беда беспробудных ваньков и марусь.
Безрассудному пьянству не буду искать объясненье,
Но насколько он безрассудно сказать не берусь.

В этой слякоти дней, в этом скучном ничтожестве быта,
Как забвенье - бутылка, как счастье - граненый стакан...
Керосинная бочка судьбы да четыре копыта,
И куда доходяге-коню подражать рысакам!..

"Ну и прет же алкаш!.." - возмущенно бормочет шофер.
Промелькнуло пальто, и фигура качнулась слегка...
Что хотел он сказать, когда руки свои распростер
И в стекло погрозил, и прошел в направленье забора,
Этот жалкий прохожий, спешащий домой из ларька,
Коли осень для бедного сердца плохая опора?!

12

Коли осень для бедного сердца плохая опора,
То дождись декабря, где тяжелому году конец.
Наряжается елка и запахи из коридора
Воскрешают страницы пособия Молоховец.

И снежинки, слетаясь, стучатся в оконную раму,
И дубовым становится стол перо чинно-складной...
Ты веселых друзей пригласи и покойную маму
Усади в уголок, чтоб ей не было скучно одной

В этот вечер, когда за спиной открываются бездны
И на миг вспоминается зыбкая детская тайна...
- Вам салат положить или крылышко?.. - Будьте любезны!..
И пошла мешанина, и начали свечи тушить,
И опять вперемежку - Высоцкий, Матье, Челентано
И слова из романса: "Мне некуда больше спешить..."

13

И слова из романса: "Мне некуда больше спешить..."
Про себя повторяю в застольном пустом разговоре.
И мотив продолжает в прокуренном горле першить,
И пролетка стоит на холодном российском просторе.

И сидит в ней надменный писатель в английском плаще,
Словно кондор, уставясь в сырое осеннее небо.
О, старинная грусть и мечтания, и вообще
Чепуха, вспоминать о которой смешно и нелепо!

Как любил я тебя в девятнадцать рассеянных лет,
Навсегда покидая свой край, где Кяпяз и Кура!..
Но меня уже нет и девчушки хохочущей нет,
И машина за КрАЗом уныло ползет с косогора,
И о том, что спешил неизвестно зачем и куда,
Так и хочется крикнуть в петлистое ухо шофера.

14

Так и хочется крикнуть в петлистое ухо шофера:
- Не гони лошадей по разбитой своей мостовой!
Им уже не нужны ни ямщицкая глотка, ни шпора,
И зеленый бензин заменил табунку водопой.

Пусть они постоят бестелесные, холочка - к холке...
Колеся вдоль погостов, базаров, ангаров и школ,
Я вполне преуспел в запоздалой своей самоволке
И без них обойдусь, догоняя того, кто ушел.

Лошадиные силы души и душевные силы мотора!..
Перепуталось все: из камней создают виноград
И детали растят на бесхозной земле у забора,
И тебе самому твой угрюмый характер несносен;
Только как разобраться в потерях и кто виноват?
По дороге в Загорск понимаешь невольно, что осень...

Магистрал

По дороге в Загорск понимаешь невольно, что осень
Растеряла июньскую удаль и августа пышную власть,
Что дороги больны, что темнеет не в десять, а в восемь,
Что тоскуют поля и судьба не совсем удалась.

Что с рожденьем ребенка теряется право на выбор,
И душе тяжело состоять при раскладе таком,
Где семейный сонет исключил холостяцкий верлибр
И нельзя разлюбить, и противно влюбляться тайком...

По дороге в Загорск понимаешь невольно, что время -
Не кафтан и судьбы никому не дано перешить,
Коли водка сладка, коли сделалось горьким вранье*,
Коли осень для бедного сердца плохая опора...
И слова из романса: "Мне некуда больше спешить..."
Так и хочется крикнуть в петлистое ухо шофера.

Евгений Блажеевский, 1978-1985-1987 гг.

__________________

* В авторском стихотворении - "варенье".

Как детство,

ночь обнажена.

Земля становится просторнее...

Моя щека обожжена

пронзительным:

«Скажи мне что-нибудь!..»

 

«Скажи мне что-нибудь!

Скажи!

Скорей!

Пусть будут звезды -

до неба.

Заполони.

Опустоши.

И все-таки

скажи мне что-нибудь!..

 

Плати

за то, что целовал,

словами -

вечными, как прошлое...

Зачем

учился ты словам?

Скажи мне

что-нибудь хорошее...

 

За то, что ты не опроверг

все мужество мое

нарочное.

За бабий век,

недлинный век, -

скажи мне

что-нибудь хорошее...»

 

Святая

и неосторожная,

чего ты просишь?

Правды?

Лжи?..

Но шепчет женщина:

«Скажи!

Скажи мне

что-нибудь хорошее...»

 

Роберт Рождественский

Борису Пастернаку

 

Февраль - любовь и гнев погоды.

И, странно воссияв окрест,

великим севером природы

очнулась скудность дачных мест.

 

И улица в четыре дома,

открыв длину и ширину,

берёт себе непринуждённо

весь снег вселенной, всю луну.

 

Как сильно вьюжит! Не иначе -

метель посвящена тому,

кто эти дерева и дачи

так близко принимал к уму.

 

Ручья невзрачное теченье,

сосну, понурившую ствол,

в иное он вовлёк значенье

и в драгоценность перевёл.

 

Не потому ль, в красе и тайне,

пространство, загрустив о нём,

той речи бред и бормотанье

имеет в голосе своём.

 

И в снегопаде, долго бывшем,

вдруг, на мгновенье, прервалась

меж домом тем и тем кладбищем

печали пристальная связь.

 

Белла Ахмадулина, "Февраль", 1968 год.

Художник Дмитрий Кустанович

У них уста вещать устали

И души ангельского кроя.

Грешны их помыслы едва ли,

Вот только снам их нет покоя.

 

Они подобия примеры;

Молчат у Господа в садах,

Как многоликие пробелы

Его мелодий в небесах.

 

Но стоит крыльям распрямиться –

Дохнёт воздушная струя:

И в ней Творец отобразится,

Чрез руки мудрого провидца,

В туманной Книге Бытия.

 

Райнер Мария Рильке, "Ангелы".

Перевод Екатерины Кольцовой-Царёвой.

— Скучаешь?..
— Скучаю!..
— Так что же не пишешь?..
— Боюсь, не ответишь,
боюсь, не услышишь.

— А разве не глупо,
скучать и бояться?..
В двух строчках о главном,
о чувствах признаться?

— Наверное, глупо,
наверное, странно,
наверно, трусиха –
боюсь я о главном.

Боюсь, что отвергнешь,
что скажешь: «Всё мёртво!» –
и разом надежды,
как ластиком стёрты.

— Послушай, не бойся,
всего лишь три слова...
И за руки вместе,
и вместе мы снова!

Скажи мне, что любишь,
мне знать это важно! –
Я ради тебя стану
самым отважным.

Взорвусь с новой силой,
вознесу до Богини,
лишь ты, ты одна,
до конца и отныне!

Но ты мне не пишешь,
наверно остыла.
Была ли Любовь?..
Или, что это было?..

Я жду сообщений:
3:40… 5:20…
пишу в пустоту,
мне себе бы признаться.

Затянется небо,
покроется мглою,
а я здесь один –
диалог с тишиною...

Пойду, что покрепче..,
а может быть чая.
Прошу, напиши!..
Я безумно скучаю...

 

Потерявший Солнце, "Диалог с тишиной"

Номинант национальной литературной премии «Поэт года 2014»,«Поэт года 2015» ,«Поэт года 2016».

Я знал ее еще тогда,

В те баснословные года.

(Ф. И. Тютчев)

 

Прошли года, но ты — всё та же:

Строга, прекрасна и ясна;

Лишь волосы немного глаже,

И в них сверкает седина.

 

А я — склонен над грудой книжной,

Высокий, сгорбленный старик, —

С одною думой непостижной

Смотрю на твой спокойный лик.

 

Да. Нас года не изменили.

Живем и дышим, как тогда,

И, вспоминая, сохранили

Те баснословные года...

 

Их светлый пепел — в длинной урне.

Наш светлый дух — в лазурной мгле.

И всё чудесней, всё лазурней —

Дышать прошедшим на земле.

30 мая 1906

"Последний из могикан, слушайте и наслаждайтесь

голосом вживую, такого мы больше нигде не услышим".

Это очень редкая картина Юрия Пименова. Но - интересная. Называется «Сувениры странствий». В сообществе написали, что такой натюрморт в советские времена казался круче, нежели марсианские артефакты. Это, конечно, загнули, но что-то в этом есть. Точнее - некоторая часть правды.

Пименов Юрий Иванович. «Сувениры странствий». 1975 год.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

Многие советские художники любили Ренессанс и всячески подражали старым мастерам. Но, как и положено постмодернистам (в СССР его было больше, чем везде, просто оно так не называлось), так вот, как и принято у пост-этих самых, которых в СССР не было, советский мастер делал типично возрожденческий портрет или пейзаж, но лишал своё произведение типично ренессансной расшифровки. То есть символы остаются, а значение у них совершенно другое, а подчас - никакого. Вот тут - древо мира какое-то. А по факту - городской пейзаж с заводами и прочим соцреализмом. Хотя, стилистика Северного Возрождения, как уже отмечалось. Не без того. Правда, в XV веке это было бы малой частью превеликой композиции с людьми и даже собаками, конями, а может и чертями.

Виктор Георгиевич Харлов (Мурманск-Киров, 1949). «Лиственница», 1979 год.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

С чего все началось...

Сегодня доподлинно известно, что этот "праздник" берет свое начало еще с Древнего Рима. Назывался он тогда Луперкалий (или Фестиваль эротизма) и праздновали его 14 февраля в честь бога Фавна (Луперка) и богини неистовой любви Februata Juno. Появился он благодаря римскому оракулу, который предсказал, что если в этот день раздетые мужчины будут хлестать кнутами из козлиной кожи женщин, то женщины станут более плодовитыми и смогут родить здоровых детей. Римляне так и порешили. После того, как совершался обряд избиения, женщины также раздевались.

Далее, как утверждают летописи, начинались оргии. Доподлинно не известно, был ли у римлян после введения такого праздника демографический взрыв, но, именно это "веселье" должно было привести к увеличению рождаемости. Фестиваль Луперкалии просуществовал достаточно долго, и уже во времена раннего христианства очень раздражал священников, которые отвергали все языческое, тем более праздник эротизма. В 494 году нашей эры, Папа Геласий приложил максимум усилий, что бы прекратить празднование, что отчасти ему и удалось. Однако простолюдины не могли отказаться от того, что воспитывалось у них с молоком матери, и святые отцы решили, что праздник, который чтили веками, получит нового покровителя – Святого Валентина, что позволит скрыть истинные мотивы веселья в этот день.

При чем здесь Валентин?

Легенда, которую католическая церковь придумала в оправдание празднования, рассказывает о следующем. Молодой священник Валентин нарушал закон, венчая молодых солдат и их возлюбленных, хотя сочетать узами брака солдат в то время было запрещено. Однажды он встретил девушку, которая была слепа от рождения, но отец девушки очень просил священника помочь ее вылечить. Валентин старался, прикладывая к глазам больной целебные травы и читая по ночам молитвы. Но тиран Клавдий II, узнав о его помощи влюбленным и нарушении закона, поймал его и казнил. Из своего заточения Валентин успел передать девушке послание: цветок желтого шафрана (крокуса) и послание "От твоего Валентина". Девушка, получив послание, посмотрела на цветок и увидела его – так любовь принесла ей исцеление, а она стала первой девушкой, получившей "валентинку".

Возникает главный вопрос: а существовал ли тогда реальный Валентин? Откуда он взялся? Да, такой священник был, но никого он тайно не женил, а казнен был не 14, в день праздника, а 12 февраля в 269 году за то, что критиковал власть Клавдия и призывал исполнять заветы Христа, а не указы императора. Вот такая история. По дате казни именно он лучше других подошёл католической церкви, был канонизирован и стал олицетворять Любовь. Впрочем, вряд ли эта информация может что-то изменить в положении вещей. Как бы там ни было, мы верим в красивые легенды, но дарить своим половинкам особое внимание и любовь нужно не только в этот день. Кстати, церковь (и католическая, и православная), как и мусульмане, до сих пор весьма прохладно относится к этому "празднику", видя в нём продолжение языческих традиций.

С вальсом № 2 из так называемой «Джазовой сюиты» Шостаковича связано много загадок. И не частных, хронологических или музыковедческих, а психологических, идеологических и даже политических.

«Джазовую сюиту» Шостакович написал в 1938 году для Государственного джаз-оркестра СССР, но, по мнению композитора Матвея Блантера, участника оркестра, это была не джазовая музыка, хотя инструментовка звучала изумительно. По его свидетельству, впервые джазовые пьесы Шостаковича были сыграны в октябре 1938 года в Колонном зале Дома союзов. Выступление оркестра понравилось Сталину. Были ли пьесы Шостаковича опубликованы – Блантеру неизвестно, в дальнейшем он партитуры не видел. Блантер не называет конкретно ни 2-й вальс, ни «Джазовую сюиту», но из других источников следует, что он имеет в виду именно эту «Джазовую сюиту».

А что мы так привязались к этому вальсу? У Шостаковича много вальсов, даже в этой «джазовой» сюите три. А потому привязались, что он очень известен на Западе, даже имеет название «Русский вальс», но совсем неизвестен в России. Ни один из известных музыкантов или музыковедов ничего не слышали о «Вальсе номер два».

Первые стихи  шестнадцатилетней Инны были опубликованы  в журнале «Юность» в 1960году.

В те годы, когда вся страна жила ожиданиями перемен, стихи её были чрезвычайно востребованы. Она выходила со своими стихами с тоненькой фигуркой, мальчишеской стрижкой  на стадионы, в зал Политехнического вместе с поэтами, которых потом назовут "шестидесятники". К двадцати годам не только выпустила в Кабардино-Балкарии два сборника собственной лирики, но и две книги переводов.

Эти книги были  пронизаны двумя главными темами - любовью и Кавказом. И любовью к Кавказу. Из села Кабардино-Балкарии был её отец, хотя она родилась и училась в Москве.

 

Отец мой - суровый горец,

Глаза ледяной росы.

А мама из нежных горлиц,

Взращенных на Руси.

 

Её стихи очень хорошо ложились на музыку. "Опять плывут куда-то корабли" в те годы неслось из каждого репродуктора. Потом -  "Нарьян-мар", "Лунный камень", "Шли поезда", "Дожди", "Круги по воде" и еще... десятки. Вслед за Магомаевым, Шульженко, Зыкиной, Анной Герман, Хилем, Кобзоном, Пугачевой песни запела вся страна.

Финал жизни очень печальный. Она была  одинока, семьи никогда не было, очень сильно болела, почти не ходила  после автоаварии, никого к себе не пускала, ни с кем не общалась. Затворилась в четырех стенах. Не хотела, чтобы друзья видели её мертвой - так и вышло: о смерти узнали через несколько недель. Похоронила её дочка подруги  возле родителей, на Хованском кладбище. Инна Кашежева ушла в 56 лет, предположительно  от сердечной недостаточности.

Сегодня день рождения поэтессы.

Какая зимняя зима

была тогда на белом свете!

Она сама вошла, сама,

как  в мое сердце,  в строки эти.

 

Стыл поцелуем на губах

морозный шепот разговора,

и шарф твой вьюгою пропах,

которая пройдет нескоро.

 

Вокруг – на счастье! – ни души,

и улицы узки, как тропы…

Ты глаз горячих не туши

об эти зимние сугробы.

 

Ты все сказать мне не спеши,

не торопись  к огням и людям.

Здесь,  в замороженной тиши,

давай ещё чуть-чуть побудем.

 

Не повторимся эти мы,

не задержать минуту эту…

Не уходи из той зимы

в прощание,

 в разлуку,

 в Лету!

 

1987 год.

 

***

 

Выпал снег, и сразу потеплело,

И ветра не властвуют уже...

Вот в чем дело, слышишь, потеплело

В комнатах и, кажется, в душе.

 

Потеплело... Будем верить в это,

Выбросим обломки ссор и зла:

В мире столько снега, столько света,

Зимнего морозного тепла...

 

***

 

Руки снега холоднее,

гаснет радость, словно свет...

Мне казалось: нас главнее

никого на свете нет.

 

С близоруким восхищеньем

в наше прошлое гляжу.

Я с любым стихотвореньем

безвозвратно ухожу.

 

Жизнью, сердцем убываю

в том, о чем кричу-пишу.

Я не к жалости взываю,

понимания прошу.

 

Разве ты не видишь это:

ночь за ночью, день за днем

светит только сигарета

в одиночестве моем.

 

Разве для тебя не важно,

что в работе и в дыму

мне до слез бывает страшно,

как ребенку одному?

 

Этих строчек шепот грустный

мой озвучивает мрак.

Ну, пожалуйста, почувствуй,

как мне плохо, как мне...как!

 

1986 год.

Этого художника нельзя назвать советским - он антисоветский; больше того - он был в СССР нежелательной персоной. О нём упоминал Сергей Довлатов, да и не только он. Однако вот эта картина - интересная. В ней есть концепция и - вызов. Я бы сказала - это был честный, последовательный враг, а не какая-то смешная тявкалка. Не так давно помер во Флоренции в почтенном возрасте - ему было 90 лет.

Оскар Рабин. «Неправда». 1975 год.

Да, он грубо косплеит город Толедо в грозу Эль Греко, но это уже частности, присущие эпохе - тогда любили Ренессанс.

______________

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

Некто В. Сурков написал статью, в которой появился интересный термин – «глубинность народа». На самом деле, как говаривал сатирик Хазанов: «Хрен ли там придумывать? Всё давно уже придумано!»

Ещё немец Рильке очень точно изложил глубину русских людей:

«Россия – это страна, где люди – одинокие люди, каждый с целым миром в себе, каждый полон сумрака, как гора, каждый глубок в своем стремлении и без боязни унизиться, и потому – праведник».

Райнер Мария Рильке

 

А ещё один немец, философ Ницше, вообще в двух фразах сформулировал понятие «русская душа»:

«...но величайшей и удивительной силы достигает она (воля) в том огромном срединном государстве, где как бы начинается отлив Европы в Азию, - в России. Там сила воли откладывается и накапливается с давних пор, там воля - и неизвестно, воля отрицания или утверждения - грозно ждёт того, чтобы, по излюбленному выражению нынешних физиков, освободиться».

«Русская музыка с трогательной простотой обнаруживает душу мужика, простонародья. Ничто не говорит так к сердцу, как их светлые мелодии, которые все без исключения печальны. Я бы обменял всё счастье Запада на русский лад – быть печальным».

Фридрих Ницше

 

Блин, а мы-то мучаемся... Осмысление исторических путей, составляющих будущее России, — штука сурьёзная и философски многогранная.

На самом деле оба немца правы. Чтобы почувствовать (не узнать, а именно почувствовать) глубину души русского народа, обратитесь к его песням.

Примечание. Звуки, которые издаёт «певица» Н. Бабкина, пением считать нельзя.

В чащах, в болотах огромных,
У оловянной реки,
В срубах мохнатых и темных
Странные есть мужики.

 

Выйдет такой в бездорожье,
Где разбежался ковыль,
Слушает крики Стрибожьи,
Чуя старинную быль.

С остановившимся взглядом
Здесь проходил печенег…
Сыростью пахнет и гадом
Возле мелеющих рек.

Вот уже он и с котомкой,
Путь оглашая лесной
Песней протяжной, негромкой,
Но озорной, озорной.

Путь этот — светы и мраки,
Посвист, разбойный в полях,
Ссоры, кровавые драки
В страшных, как сны, кабаках.

В гордую нашу столицу
Входит он — Боже, спаси! —
Обворожает царицу
Необозримой Руси

Взглядом, улыбкою детской,
Речью такой озорной, —
И на груди молодецкой
Крест просиял золотой.

Как не погнулись — о, горе! —
Как не покинули мест
Крест на Казанском соборе
И на Исакии крест?

Над потрясенной столицей
Выстрелы, крики, набат;
Город ощерился львицей,
Обороняющей львят.

— «Что ж, православные, жгите
Труп мой на темном мосту,
Пепел по ветру пустите…
Кто защитит сироту?

В диком краю и убогом
Много таких мужиков.
Слышен по вашим дорогам
Радостный гул их шагов».

Николай Гумилев, 1916.

Февраль. Достать чернил и плакать!

Борис Пастернак

 

Нет, мы не плачем в феврале!
Мы даже в январе не плачем,
Когда метет по всей земле.
Век научил нас жить иначе.

Когда в двенадцатом году,
Сто лет назад, стихи слагались
Навзрыд, что он имел в виду?
Грачей, что в лужах трепыхались?

Отметим чудный юбилей
Того мальчишеского плача.
Расстроиться из-за грачей?
Какая редкая удача!

Как перечитывал он сам
Потом свое стихотворенье:
Не веря собственным глазам?
Смутясь? Утратив к ним доверье?

Как заступиться за него?
Как проявить к нему участье?
Как ни с того и ни с сего
Заплакать в феврале от счастья?

2011

Из воспоминаний Александра Кушнера:

....Всё началось где-то в седьмом или восьмом классе (1950–1951 год), когда образованная и начитанная библиотекарша подарила, разглядев во мне что-то, книгу в зеленоватом переплёте «Борис Пастернак. Стихотворения в одном томе. Ленинград. 1935 год». Подарила потому, что я, наверное, единственный из всех учащихся 79-й школы Петроградского района за все годы её существования брал эту книгу с полки и, не отрываясь, не в силах дойти даже до библиотечной стойки, так и замирал с нею в руках.

Эта книга, с лиловым библиотечным штампом, пришедшая в ветхость, и сегодня стоит у меня в книжном шкафу и, признаюсь, дороже мне всех других изданий Пастернака. В ней я знаю каждую страницу, каждую заставку — голубоватый шрифт названий, выполненных курсивом. Эта книга связана у меня с представлением о счастье, и никакое другое новое издание не сравнится с ней. Те же стихи в них читаются как-то иначе, по-другому. Не знаю, в чём дело: в том ли, что она была первой книгой Пастернака в моей жизни, или в том, что была прижизненным изданием, собрана самим поэтом и хранит черты того времени, ощущается как живое, горячее, на глазах происходящее событие. Чтобы самому написать стихи, достаточно положить её рядом на столе в твёрдом переплёте, зелёная, лесная, садовая, дачная Муза...

- Избушко, избушко, повернись ко мне лесом, к заду передом.
- Вы ставите меня в филологический тупик своими авангардистскими идиомами.
- Чо?
- Да, примерно это я и имела в виду...

— Я прошу Вашей руки.
— Это очень кстати, Владимир. Нынче утром я узнала, что в нашем доме не будет всю зиму действовать центральное отопление. Если бы не Ваше предложение, я бы непременно в декабре превратилась в ледяную сосульку. Вы представляете себе, спать одной в кpоватище, на которой можно играть в хоккей?
— Итак?..
— Я согласна.

 

...— Не бери на понт, мусор!

 

- Я, наверное, не могла бы сыграть Анну Каренину, потому что не могу найти в себе тех чувств, которые были в Анне. Потому что, кроме эгоистичной любви к мужчине, есть святые вещи, через которые нельзя переступить.
Лариса Удовиченко

______________________

Народный блогер РФ

https://sadalskij.livejournal.com/

В жизни знаменитого поэта и писателя было три большие любви, и Лару  из «Доктора Живаго» Пастернак  наделил чертами трёх своих спутниц жизни – трёх муз, которые вдохновляли его на творчество.

Первая любовь - Евгения Лурье.

С ней Пастернака познакомил друг. Пленительная юная художница Евгения Лурье сразу покорила сердце писателя. Ей было всего 22 года, а Борису – уже за 30. Лёгкая и весёлая Евгения удивила Пастернака не только совершенной красотой, но и своей самостоятельностью, твёрдыми взглядами на жизнь. Первое время супруги были счастливы. Но на смену любовной эйфории пришли бытовые трудности – нехватка денег, жизнь в тесноте коммунальной квартиры. В семье появился сын Евгений, которого Пастернак назвал в честь жены. Но и это счастливое событие не спасло семью от развода.

Евгения Лурье очень тяжело переживала разрыв и в дальнейшем так и не нашла своё счастье. Разрыв сказался на её здоровье и психике. В последние годы она вела замкнутый образ жизни, общалась только с самыми близкими людьми.

Вторая жена писателя, Зинаида Нейгауз, была супругой знаменитого пианиста Генриха Нейгауза. Она была очень домашней, хозяйственной, приземлённой. Но именно это привлекло Пастернака, который влюбился в простое очарование своей новой музы. Возможно, причиной стало то, что женщина напоминала Борису его мать. Супруг - музыкант не особо ревновал жену, и после развода она вышла замуж за Бориса. В семье появился сын Леонид. Супруги были счастливы.

Зинаида была терпеливой и скромной, старалась оградить мужа от всех бытовых забот. Но через 10 лет такая жизнь просто наскучила писателю. Он встретил новую любовь, и это стало причиной окончательного охлаждения отношений. После смерти Пастернака Зинаида жила воспоминаниями о муже, написала книгу о нём. Бесхитростную и наивную, как её собственная душа.

Третьей музой писателя стала редактор Ольга Ивинская. Пастернаку было уже 56 лет, а его возлюбленной – 34. Жизнерадостная и яркая женщина стала для писателя источником нового вдохновения. Именно в период этих отношений Борис начал работу над «Доктором Живаго».

Но счастью помешала политика. Пастернака начали преследовать власти, обвинили его в связи с английской разведкой. Эта клевета не обошла стороной и Ольгу, которая была беременна. Женщина оказалась в тюрьме, где потеряла ребёнка.

Возлюбленная Бориса пять лет провела в лагерях. К счастью, Ольга вернулась домой, и любовное пламя разгорелось ещё сильнее.

Великий роман был опубликован за границей, Пастернак стал Нобелевским лауреатом. Но  власть снова начала преследовать писателя, и это сказалось на его здоровье.

Пастернак перенёс инфаркт, у него обнаружили рак. Ольга не смогла провести с любимым последние дни. За Борисом преданно ухаживала его верная супруга Зинаида. Ивинскую снова арестовали, но спустя четыре года она вернулась. Ольга прожила долгую жизнь и написала свою книгу воспоминаний о великом писателе.

Пастернак – тайнопись. Пастернак – иносказание. Когда мы читаем Пастернака, мы всё забываем, кроме Пастернака.

Можно сказать, что Пастернака читатель пишет сам.

Марина Цветаева.

Из любимых стихов...

 

Засыпет снег дороги,

Завалит скаты крыш.

Пойду размять я ноги:

За дверью ты стоишь.

 

Одна, в пальто осеннем,

Без шляпы, без калош,

Ты борешься с волненьем

И мокрый снег жуешь.

 

Деревья и ограды

Уходят вдаль, во мглу.

Одна средь снегопада

Стоишь ты на углу.

 

Течет вода с косынки

По рукаву в обшлаг,

И каплями росинки

Сверкают в волосах.

 

И прядью белокурой

Озарены: лицо,

Косынка, и фигура,

И это пальтецо.

 

Снег на ресницах влажен,

В твоих глазах тоска,

И весь твой облик слажен

Из одного куска.

 

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

 

И в нем навек засело

Смиренье этих черт,

И оттого нет дела,

Что свет жестокосерд.

 

И оттого двоится

Вся эта ночь в снегу,

И провести границы

Меж нас я не могу.

 

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

 

Борис Пастернак, «Свидание», 1949

 

Зачем железо макать в сурьму?

Во-первых и в-главных, сурьма — краситель, и здесь происходит нечто вроде татуирования, постоянного запечатления образа любимой в (на) сердце. Во-вторых, сурьма ядовита, и это — возможно, невольно, — сообщает сложному пастернаковскому образу фатальность. В-третьих, некоторые соединения сурьмы, в том числе используемые для крашения (например, хлорид сурьмы), — едкие, вызывают ожоги: такой силы запечатление не может не быть болезненным, но эта болезненность и исцеляет, как операция: после такого запечатления «нет дела, что свет жестокосерд». В-четвертых, в алхимии железо символизирует Марса (война, насилие), а сурьма — животное начало; если верить словарю символов Шевалье и Гирбранта, сурьма любима Венерой: в сравнение добавляется страсть. В-пятых, сурьма паронимически связана со смирением, которое появляется в следующей строфе.

В-шестых и в-самых-главных, я совершенно не знаю, как у Пастернака обстояли дела с химией; в 1915–1916 годах он служил в конторе химического завода на Урале, но едва ли углублялся в то, чем этот завод занимался (а занимался он хлороформом, необходимым для анестезии в годы войны). Я не знаю, не спутал ли он сурьму с мышьяком или серой. Но у него получилось одно из лучших четверостиший в русской поэзии. Входит, я думаю, в десятку. И как выбивается из всего «Свидания» — замечательное стихотворение, но было бы проходным (разумеется, на уровне Пастернака) без этих строк:  

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

 

Лев Оборин, поэт, переводчик.

Ослепляя блеском,

Вечерело в семь.

С улиц к занавескам

Подступала темь.

Люди - манекены,

Только страсть с тоской

Водит по Вселенной

Шарящей рукой.

Сердце под ладонью

Дрожью выдает

Бегство и погоню,

Трепет и полет.

Чувству на свободе

Вольно налегке,

Точно рвет поводья

Лошадь в мундштуке.

 

"Нежность", 1928

Во всём мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

 

До сущности протёкших дней,

До их причины,

До оснований, до корней

До сердцевины.

 

Все время схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья.

О, если бы я только мог

Хотя отчасти,

Я написал бы восемь строк

О свойствах страсти.

О беззаконьях, о грехах,

Бегах, погонях,

Нечаянностях впопыхах,

Локтях, ладонях.

Я вывел бы ее закон,

Ее начало,

И повторял ее имен

Инициалы.

Я б разбивал стихи, как сад.

Всей дрожью жилок

Цвели бы липы в них подряд,

Гуськом, в затылок.

В стихи б я внес дыханье роз,

Дыханье мяты,

Луга, осоку, сенокос,

Грозы раскаты.

Так некогда Шопен вложил

Живое чудо

Фольварков, парков, рощ, могил

В свои этюды.

Достигнутого торжества

Игра и мука

Натянутая тетива

Тугого лука.

 

1956

Вы не понимаете, что можно быть атеистом, можно не знать, есть ли Бог и для чего он, и в то же время знать, что человек живет не в природе, а в истории, и что в нынешнем понимании она основана Христом, что Евангелие есть ее обоснование. А что такое история? Это установление вековых работ по последовательной разгадке смерти и ее будущему преодолению. Для этого открывают математическую бесконечность и электромагнитные волны, для этого пишут симфонии. Двигаться вперед в этом направлении нельзя без некоторого подъема. Для этих открытий требуется духовное оборудование.

Из романа «Доктор Живаго».

Как обещало, не обманывая,

Проникло солнце утром рано

Косою полосой шафрановою

От занавеси до дивана.

 

Оно покрыло жаркой охрою

Соседний лес, дома поселка,

Мою постель, подушку мокрую,

И край стены за книжной полкой.

 

Я вспомнил, по какому поводу

Слегка увлажнена подушка.

Мне снилось, что ко мне на проводы

Шли по лесу вы друг за дружкой.

 

Вы шли толпою, врозь и парами,

Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня

Шестое августа по старому,

Преображение Господне.

 

Обыкновенно свет без пламени

Исходит в этот день с Фавора,

И осень, ясная, как знаменье,

К себе приковывает взоры.

 

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,

Нагой, трепещущий ольшаник

В имбирно-красный лес кладбищенский,

Горевший, как печатный пряник.

 

С притихшими его вершинами

Соседствовало небо важно,

И голосами петушиными

Перекликалась даль протяжно.

 

В лесу казенной землемершею

Стояла смерть среди погоста,

Смотря в лицо мое умершее,

Чтоб вырыть яму мне по росту.

 

Был всеми ощутим физически

Спокойный голос чей-то рядом.

То прежний голос мой провидческий

Звучал, не тронутый распадом:

 

"Прощай, лазурь преображенская

И золото второго Спаса

Смягчи последней лаской женскою

Мне горечь рокового часа.

 

Прощайте, годы безвременщины,

Простимся, бездне унижений

Бросающая вызов женщина!

Я — поле твоего сражения.

 

Прощай, размах крыла расправленный,

Полета вольное упорство,

И образ мира, в слове явленный,

И творчество, и чудотворство".

 1953

Отношения Бориса Пастернака с религией складывались непросто. Крещенный в детском возрасте по настоянию няни, поэт вплоть до совершеннолетия не знал об этом. Хотя и признавался, что его постоянно тянуло зайти в православный храм. Став состоявшимся поэтом и известным литератором, Пастернак неожиданно для себя обратился к теме религии и создал цикл произведений, в которых затронул вопросы православной веры. Для того чтобы понять, насколько сложно было работать над такими произведениями, следует обратиться к тому времени, когда они создавались. Так, стихотворение «Август» было написано в 1953 году, который ознаменовался новым витком гонений на православие. К тому же следует учитывать, что Борис Пастернак, являясь выходцем из еврейской семьи, после крещения стал изгоем среди своих соплеменников и при том не был принят в русской православной среде, малочисленной и постоянно подвергающейся репрессиям. Поэтому со стороны поэта надо было обладать огромным мужеством, чтобы написать стихотворение, посвященное Преображению Господню, и даже опубликовать его, зная заранее, к чему подобный шаг может привести.

Впрочем, для 63-летнего Пастернака, который недавно перенес инфаркт и мог умереть в любой момент, период заигрывания с властями уже закончился. Именно по этой причине он откровенно рассказывает о своих душевных переживаниях и при этом намекает на то, что дни его сочтены. Обращаясь к своим друзьям, поэт отмечает: «Мне снилось, что ко мне на проводы шли по лесу вы друг за дружкой». Проснувшись от теплого августовского солнца, лучи которого своевольно пробрались в комнату, поэт отметил, что его подушка мокра от слез. И вспомнил, что 19 августа православная церковь отмечает великий праздник. Сон, увиденный накануне Преображения господня, Пастернак воспринял как верный знак того, что очень скоро ему предстоит уйти в иной мир. И самое удивительное в том, что именно во сне автор прощался не только со своими друзьями, но и со всем тем, что дорого ему в этом мире.

Это – отнюдь не материальные ценности, к которым Пастернак после того, как лицом к лицу столкнулся со смертью, стал относиться с заметным пренебрежением. Поэта гораздо больше волнуют ценности духовные, поэтому он отмечает: «Прощай, лазурь Преображенская и золото второго Спаса». Поэт понимает, что прожил очень сложную и непростую жизнь, когда за возможность выражать свои мысли приходилось бороться в прямом смысле этого слова. Эпоху социализма поэт считает годами «безвременщины», наполненными унижений, которые прервали его «полета вольного упорство». Но Пастернак ни о чем не сожалеет, так как ему довелось познать «и творчество, и чудотворство», постичь гармонию мира и испытать подлинное счастье.

Кто-то воспринимает Бориса Пастернака, в первую очередь, как поэта; кто-то, как автора неоднозначного романа «Доктор Живаго»… Тем не менее, историческая правда в том, что Пастернак – талантливейший поэт и писатель, попавший в тиски непростой эпохи, в которую жил.

 ...Помню, однажды позвонила Ахматовой и сказала, что мне приснился Пушкин.
"Немедленно еду", - сказала Анна Андреевна.
Приехала. Мы долго говорили. Она сказала:
"Какая Вы счастливая! Мне он никогда не снился..."

Фаина Георгиевна Раневская, из книги "Судьба-шлюха"

Он был красив, как сто чертей,
Любил животных и детей,
Имел любовниц всех мастей
И был со всеми мил…
Да полно! Так ли уж права
Жестокая молва,
Швырнув в ответ ему слова:
«Он Пушкина убил!..»

Он навсегда покинул свет,
И табаком засыпал след
И даже плащ сменил на плед,
Чтоб мир о нём забыл.
Но где б он ни был тут и там –
При нём стихал ребячий гам,
и дети спрашивали мам:
«Он Пушкина убил?»

Как говорится, все течёт,
любая память есть почёт,
и потому на кой нам чёрт
Гадать, каким он был?..
Да нам плевать, каким он был,
Какую музыку любил,
Какого сорта кофий пил…
Он Пушкина убил!

Леонид Филатов, "Дантес"

Запомнив чудное мгновенье,

Ты описал его в стихах,

И потому не знаешь тленья,

Хотя давно истлел твой прах.

 

Любил ты искренно и нежно

И жил, чтоб мыслить и страдать,

И вел в грядущее мятежно

Свою рифмованную рать.

 

Ты был владыкой всякой темы

И сам являлся ей канвой;

На зависть все твои поэмы

И донжуанский список твой.

 

Еще под сводами лицея

К тебе являлись в явь и в сон

Неугомонная Цирцея

И непреклонный Аполлон.

 

И Вакх, тобой не отрицаем,

Дарил тебе певучий слог,

Который был непроницаем

Для тех, кто разумом убог.

 

Ценил ты дружбу и застолье,

И Терпсихору уважал,

И воспевал любви раздолье,

Её улыбку и кинжал.

 

Ты видел, как во время бури

Стояла дева на скале,

Подобно греческой скульптуре,

Белея магией во мгле.

 

И ты изрек, она прекрасней

Небес и волн, и всех стихий –

И стал слагать всё сладострастней

Свои волшебные стихи.

 

И закружились в дивном танце

Руслан, Людмила, Черномор

И русский дух, и иностранцы,

И быль, и сказочный фольклор,

 

И образ призрачный Заремы,

И силуэт минувших грёз,

И Пугачевские проблемы,

И верной Лариной вопрос,

 

И шамаханская царица,

И кот ученый на цепи,

И устрашенная орлица,

И табор в сумрачной степи,

 

И Годуновские терзанья,

И медный всадник у Невы,

И обреченные признанья,

И гарь украинской травы,

 

И дамы пиковой ухмылка,

И выстрел Сильвио, и пир

Чумной, и взор арапа пылкий,

И вспять отправленный кумир,

 

И вновь разбитое корыто,

И мгла ночная на холмах,

И роковая страсть джигита,

И гул времен на письменах,

 

И казус домика в Коломне,

И руд сибирских глубина,

И те, кого уже не помнят,

И те, о ком поет страна,

 

И Моцарт, будто убиенный,

И нравы западных славян,

И рыцарь, скряга незабвенный,

И поп, и царь, и Дон Жуан,

 

И много разных персонажей,

Рожденных в Болдино и там,

Где все навеяно пропажей,

Что не доверено словам.

 

Шедевров было бы и больше,

Но объявился вдруг Дантес

И в свете стал себя топорщить

Как предводителя повес.

 

Такие мнят себя и целью,

И солью неба и земли…

И все закончилось дуэлью

Во имя чести Натали.

 

Но удалось тебе красиво,

Наперекор шальной судьбе,

На радость матушке-России

Воздвигнуть памятник себе.

 

Пытались многие Пегаса,

Как ты, игриво оседлать

И водрузить на пик Парнаса

Свою лирическую стать.

 

Но не достиг твоей вершины

Никто до нынешней поры:

Ведь не придуманы аршины,

Чтобы постичь секрет горы,

 

На коей ты стоишь велико

И не страшишься бурь и гроз,

Как не боялся мести дикой

И прочих мелочных угроз.

 

Я повторю тебе простое,

Входя уверенно в твой клан:

Спасибо, брат, что удостоил

Своим присутствием землян.

 

Бахтиёр Ирмухамедов

Да, если подойти к делу трезво и расчетливо, все эти встречи-провожания почти всегда неудобны, нелогичны и вроде бы не нужны. Можно не ездить в аэропорт или на вокзал — пробки ведь мешают, или там игра компьютерная.

Можно не ходить в больницу лично, а прислать курьера с апельсинами. Можно не отмечать годовщины — все равно это дурацкий праздник, на который даже не стоит тратиться.

Можно вообще не совершать никаких лишних телодвижений. И тупо надеяться, что к тебе, такому равнодушному, будут неравнодушны. 

Мы встречаем наших близких и любимых в аэропортах и на вокзалах не потому, что у них тяжелые сумки. Мы встречаем их, потому что любим.

Мы хотим их обрадовать. Поддержать. Обнять. Сказать: «Как хорошо, что ты вернулась, я так рад тебе». Поэтому я хочу стоять в зале прилета или около вагона и искать тебя глазами в толпе…

Мы с тобой на кухне посидим,
Сладко пахнет белый керосин;

Острый нож да хлеба каравай...
Хочешь, примус туго накачай,

А не то веревок собери
Завязать корзину до зари,

Чтобы нам уехать на вокзал,
Где бы нас никто не отыскал.

январь 1931

Бездомные псы умирают спокойно,

без шума, без крика, приняв все, как есть,

как будто им вовсе не страшно, не больно,

на солнце блестит их потертая шерсть...

 

Бездомные псы умирают так тихо,

так грустно, как будто апрельский снежок,

и в рай попадают, где служит им гидом

какой-то нелепый собачий божок...

 

Бездомные псы видят сны о хорошем,

о светлом, волшебном и солнечном дне,

где дети, усадьба, хозяева, кошки,

и голос командует: "Шарик, ко мне!"

 

Им снятся болонок упругие ляжки,

забота, тепло, в тихом доме уют,

как треплет их кто-то по милым мордашкам,

как чешут им спину и кушать дают...

 

Бездомные псы, они очень ранимы,

их сердце большое, как сдобный калач,

и часто ночами, тогда, когда спим мы,

мы слышим их тихий и жалобный плач...

 

Бездомные псы погибают от злобы,

садистских наклонностей глупых детей,

их лупят ногами козлы и уроды,

кидают камнями, на спор, кто сильней...

 

Бездомные псы умирают на небо,

их главная заповедь: "Верность храни",

но некому, не для кого, просто нету,

вот так погибают без смысла они...

 

От острых ранений, еды ядовитой,

от пуль и в приютах, попав под авто,

бездомные псы умирают в обиде,

не поняв, не зная ответа: за что?

 

Когда небеса вдруг полны облаками,

на землю роняя прохладу дождей,

их души собачьи летают над нами,

вселяясь в хороших и добрых людей...

 

Паша Броский

У нас тут состоялся экстренный семейный совет по телефону. Сестра в ужасе поведала, как пятилетняя дочка (моя племянница, между прочим) в присутствии интеллигентных гостей вдруг ясно и четко произнесла по-русски:

– Ах ты ж, бл@дь!..

– Как? – вопрошала сестра, - откуда ? Мы ведь с ней и русский-то учим не абы как, а по "Азбуке" Льва Толстого .

Думаю, лучшее объяснение этого феномена – губермановское :

– У меня в книжке есть история про семью, которая уехала в Америку.

Там бабушка-филолог, вся такая доминантная, дочка, зять и внук. В Америку приехали, когда внуку был год (сейчас ему, наверное, лет десять).

Дети работают. Внука воспитывает бабушка. И она ему рассказывает о великом городе на Неве – по-русски. У мальчика к тому времени, когда он подрос, прекрасный русский язык образовался.

И как-то они были в гостях. Мальчик читал наизусть первую главу "Евгения Онегина", все восторгались. Были там семьи, которые просто зубами скрежетали от зависти к русскому языку этого мальчика.

А потом мальчик с бабушкой выходят на улицу, идут к машине. Вторая половина декабря, гололед, и он говорит:

– Однако, скользко на дворе. Бабушка, дай, пожалуйста, руку. По крайней мере, наеб...ёмся вместе.

А рос он в тепличных условиях, ни с кем не общался по-русски. Так что впитал все это буквально из воздуха, и это замечательно!

Моя сказка никем не разгадана,
И тому, кто приблизится к ней,
Станет душно от синего ладана,
От узорных лампадных теней.

Безответное чуждым не скажется,
Я открою рекущим: аминь.
Только избранным пояс развяжется,
Окружающий чресла богинь.

Я открою ушедшим в познание,
Опаленным в горниле огня,
Кто придет на ночное Свидание
На исходе четвертого дня.

1903 год

Недавно в разговоре от знакомого прозвучала фраза:

–  Не, ну, это же разные вещи, идти с хаски по улице и идти с дворнягой...

Хорошо, что мы не собаки, верно?

Мы надеемся, что кто-то полюбит нас за душу, хотя нет... Мы не надеемся, мы требуем, чтобы нас любили за душу. Ведь внешность поверхностна и зачастую фальшива.

Было бы неплохо, если бы друзей мы покупали на выставках? Смотрели, какая у них длина ног и цвет глаз...

Ты, человек, тоже бы стоял на витрине как товар. И ты бы недоумевал...

–  Ну почему меня не берут в друзья? Я же хороший!

А тебе бы отвечали:

–  Прости, у тебя цвет волос банален, глаза серые, да и ноги кривоваты...

Не годишься ты в друзья...

Внешность цепляет и подобный пес не самый яркий представитель четверолапых. У него грубая шерсть, бурая масть... но такого человеколюбивого животного не сыщешь днем с огнем. Он не знает, что есть какие-то «красивые» хаски...

Он любит тебя, человек...

Но его не жалко усыпить или отравить, он же дешевый. Он вообще бесплатный серый пес.

А теперь посмотри в зеркало, дешевый человек, и, сделав вывод, что конкурсы красоты и талантов тоже явно не твое, скажи спасибо за то, что есть люди, которые любят тебя. За душу, как ты и хочешь.

Умер актёр театра и кино Сергей Юрский. Ему было 83 года.

Полвека не могу принять -
Ничем нельзя помочь:
И все уходишь ты опять
В ту роковую ночь.

А я осуждена идти,
Пока не минет срок,
И перепутаны пути
Исхоженных дорог…

Но если я еще жива
Наперекор судьбе,
То только, как любовь твоя
И память о тебе.

Анна Тимирёва, 30 января 1970.

 

Когда у поэтессы Бэллы Ахатовны Ахмадулиной спросили, можно ли оставаться суверенным, когда любишь, она ответила практически не задумываясь:

- Любовь?! Дело тяжелое. А вы разве не знаете? Любовь состоит из таких сложностей. И надо их перетерпеть.

 

Я думала, что ты мой враг,

что ты беда моя тяжелая,

а вышло так: ты просто враль,

и вся игра твоя - дешевая.

 

На площади Манежная

бросал монету в снег.

Загадывал монетой,

люблю я или нет.

 

И шарфом ноги мне обматывал

там, в Александровском саду,

и руки грел, а все обманывал,

всё думал, что и я солгу.

 

Кружилось надо мной вранье,

похожее на воронье.

 

Но вот в последний раз прощаешься.

В глазах ни сине, ни черно.

О, проживешь, не опечалишься,

а мне и вовсе ничего.

 

Но как же всё напрасно,

но как же всё нелепо!

Тебе идти направо.

Мне идти налево.

 

Белла Ахмадулина, 1957 г.

8 февраля 1837 года во время дуэли на Чёрной речке был смертельно ранен и через два дня умер Великий русский Поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Алексей Аввакумович Наумов - "Дуэль Пушкина с Дантесом". 1885 г.

 

Задыхаясь, бежали к опушке,

Кто-то крикнул: устал, не могу!

Опоздали мы, — раненый Пушкин

Неподвижно лежал на снегу.

 

Слишком поздно опять прибежали, —

Никакого прощенья нам нет,

Опоздали, опять опоздали

У Дантеса отнять пистолет.

 

Снова так же стояла карета,

Снова был ни к чему наш рассказ,

И с кровавого снега поэта

Поднимал побледневший Данзас,

 

А потом эти сутки мученья,

На рассвете несдержанный стон,

Ужасающий крик обреченья —

И жены летаргический сон.

 

Отлетела душа, улетела, —

Разрешился последний вопрос.

Выносили друзья его тело

На родной петербургский мороз,

 

И при выносе мы на колени

Опускались в ближайший сугроб;

И Тургенев, один лишь Тургенев,

Проводил самый близкий нам гроб.

 

И не десять, не двадцать, не тридцать, —

Может быть, уже тысячу раз

Снился мне и ещё будет сниться

Этот чей-то неточный рассказ.

 

Николай Туроверов, "Пушкин", 1937 год

Щербаков Борис Валентинович - "Пушкин в Петербурге", 1949 г.

 

День февральский плачет по теплу,

с улицы в уют жилья стучится,

размалёвывая по стеклу

панораму утренней столицы.

 

И в багете тусклого окна,

растекаясь акварельной дымкой,

утопают в пасмурных тонах

полусонные дома Ходынки.

 

Отложу свиданье на потом,

наугад открою томик старый…

Ну, а Он, озябший, под дождём

одиноко мокнет в зимней хмари.

 

Нет, поеду! У метро букет

самый лучший выберу для встречи.

Издали узнаю силуэт:

головы наклон, осанку, плечи.

 

Длинный плащ накинут нараспах,

бусинки дождинок – вдоль опушки.

Капельки в кудрявых волосах…

Я люблю Вас, Александр Пушкин!

 

Галина Беспалова

Тает желтый воск свечи.

Стынет крепкий чай в стакане.

Слышишь, там, в седой ночи

Едут пьяные цыгане.

 

Пушкин, вот Ваш старый плед,

Пушкин, вот Вам чаша с пуншем

Пушкин, Вам за 30 лет,

Вы еще мальчишка, Пушкин.

 

В шумной, пляшущей толпе,

В белом, серпантинном зале,

Молча встала Натали

С удивленными глазами.

 

Встала и белым - бела

Руки разом уронила

Значит, все-таки была.

Значит, все-таки любила.

 

В этой праздничной толпе,

В центре праздничного зала

Словно свечка по тебе

Эта женщина стояла.

 

Друг мой, вот Ваш старый плед.

Пушкин, что Вы в самом деле.

Самый белый в мире снег

Выпал в день дуэли.

 

Тает желтый воск свечи...

Тает желтый воск свечи...

 

Леонид Филатов, «Пушкин»

Известно, что юной красавице Анне Олениной Пушкин посвящал стихи, и не просто стихи, а лучшую свою лирику - "Я вас любил", "Ты и вы", "Предчувствие", "Ее глаза", "Увы, язык любви болтливой", "Город пышный, город бедный".  Пушкин грезил о женитьбе на девушке, рисовал ее профиль на рукописях, приписывая к ее имени свою фамилию - Annete Pouchkine (Аннет Пушкина).

В 1829 году Пушкин к ней сватался, но получил твердый отказ родителей. Это было вполне объяснимо: Анна - дочь аристократа, президента Академии художеств и директора императорской публичной библиотеки, в их доме собирались представители высшего общества - Грибоедов, Жуковский, Гнедич, Крылов, декабристы.

Достойных претендентов на руку дочери хватало, а поднадзорный любвеобильный поэт к тому же оказался замешан в интрижке с небезызвестной Керн - родной племянницей Елизаветы Марковны, матери Олениной...

Замуж Анна вышла довольно поздно, в 32 года, уже после смерти поэта.

Все исследователи утверждали, что у нее и Пушкина никогда не было романа, просто флирт.

Но бабушка-красавица на смертном одре призналась внукам: "У меня один грех – с Александром Сергеевичем у меня были более близкие отношения".

Так донжуанский список Пушкина пополнился еще одним пунктом...

 

Пустое вы сердечным ты

Она, обмолвясь, заменила,

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила.

 

Пред ней задумчиво стою;

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: «как вы милы!»

И мыслю: «как тебя люблю!»

 

«Ты и Вы», май 1828 года

Виктор Владимирович Лысюк (род. 1954) Пушкин в Михайловском. 1988 г.

 

Любви все возрасты покорны…

Эту цитату из «Евгения Онегина» часто используют, объясняя пылкие чувства людей в годах или с большой разницей в возрасте. Однако стоит прочитать строфу целиком, тогда становится понятно, что Александр Сергеевич имел в виду совсем не то:

Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям.

В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.

Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.

К двери припаду одним плечом,
В комнату войду, гремя ключом.
Я и через сотни тысяч лет
В темноте найду рукою свет.

 

Комната. Скрипящая доска.
Четырехугольная тоска.
Круг моих скитаний в полумгле.
Огненное солнце на столе.

Раз в году бросаясь на вокзал,
Я из тех, кто редко уезжал.
Как уеду я? Куда уйду?
Отпуска бывают раз в году.

Десять метров мирного житья,
Дел моих, любви моей, тревог -
Форма городского бытия,
Вставшая дорогам поперек.

1962

А. Макаревичу

                   "Мы русские - какой восторг!"
                                              А.В.Суворов

 

Один чудак с лицом фальшиво-грустным,
"Ютясь" в салоне своего "порше",
Сказал: "Мне стыдно называться русским.
Мы – нация бездарных алкашей".

 

Солидный вид, манера поведенья –
Всё дьяволом продумано хитро.
Но беспощадный вирус вырожденья
Сточил бесславно всё его нутро.

 

Его душа не стоит и полушки,
Как жёлтый лист с обломанных ветвей.
А вот потомок эфиопов  Пушкин
Не тяготился русскостью своей.

 

Себя считали русскими по праву
И поднимали Родину с колен
Творцы российской мореходной славы
И Беллинсгаузен, и Крузенштерн.

 

И не мирясь с мировоззреньем узким,
Стараясь заглянуть за горизонт,
За честь считали называться русским               
Шотландцы – Грейг, де Толли и Лермонт.

 

Любой из них достоин восхищенья,
Ведь Родину воспеть – для них закон!
Так жизнь свою отдал без сожаленья
За Русь грузинский князь Багратион.

 

Язык наш – многогранный, точный, верный –
То душу лечит, то разит, как сталь.
Способны ль мы ценить его безмерно
И знать его, как знал датчанин Даль?

 

Да что там Даль! А в наше время много ль
Владеющих Великим языком
Не хуже, чем хохол Мыкола Гоголь,
Что был когда-то с Пушкиным знаком?

 

Не стоит головой стучать о стенку
И в бешенстве слюною брызгать зря!
"Мы - русские!" - так говорил Шевченко.
Внимательней читайте кобзаря.

 

В душе любовь сыновнюю лелея,
Всю жизнь трудились до семи потов
Суворов, Ушаков и Менделеев,
Кулибин, Ломоносов и Попов.

 

Их имена остались на скрижалях
Как подлинной истории азы.
И среди них, как столп, старик Державин,
В чьих жилах кровь татарского мурзы.

 

Они идут – то слуги, то мессии, -
Неся свой крест согбенно на плечах,
Как нёс его во имя всей России
Потомок турка адмирал Колчак.

 

Они любовь привили и взрастили
От вековых истоков и корней.
Тот - русский, чья душа живёт в России,
Чьи помыслы - о матушке, о ней.

 

Патриотизм не продают в нагрузку
К беретам, сапогам или пальто.
И коль вам стыдно называться русским,
Вы, батенька, не русский. Вы – никто.

 

 Константин Фролов-Крымский,  18.11.2012

Что это с февралем?
Что он,
         сошел с ума?
 С крыши — капель ручьем,
а говорят:
             зима…

Звоном разбужена рань, —
как о таком судить?
Что ж это ты, февраль,
шутки вздумал шутить?

Пожалуйста, это брось, —
прими посолидней вид, —
лужи-то хоть
                 заморозь,
а то ж это просто стыд —

выше нуля в тени,
в парке сплошная грязь…
Слышишь, февраль,
                           крутани
снегом в последний раз!

Ну-ка, тряхни стариной!
Разбудоражь нам кровь,
снежною белизной
озимь в полях укрой…

Выглядишь киселем.
Стань
        настоящим малым!
Будь собою,
                будь февралем,
не притворяйся маем!

 

Роберт Рождественский, «Странный февраль»

Нежной, бледной, в пепельной одежде

Ты явилась с ласкою очей.

Не такой тебя встречал я прежде

В трубном вое, в лязганье мечей.

 

Ты казалась золотисто-пьяной,

Обнажив сверкающую грудь.

Ты среди кровавого тумана

К небесам прорезывала путь.

 

Как у вечно жаждущей Астреи,

Взоры были дивно глубоки,

И неслась по жилам кровь быстрее,

И крепчали мускулы руки.

 

Но тебя, хоть ты теперь иная,

Я мечтою прежней узнаю.

Ты меня манила песней рая,

И с тобой мы встретимся в раю.

 

1905

Мотивы смерти характерны для гумилевской поэзии, однако на протяжении творческого пути трактовка вечной темы претерпевала изменения. В ранней лирике смерть принимает конкретные, хотя и разнообразные облики, и зачастую соотносится с религиозными темами. В стихотворении 1905 г. смерть предстает в двух образах, один из которых относится к прошлому, а другой — к настоящему.

Описание первого лика зловещего персонажа занимает основную часть стихотворения. Среди картины жестокого сражения возникает портрет экзальтированной смерти-воительницы. Он подобен облику древнегреческой богини, и эта ассоциация подкрепляется сравнением персонажа с Астреей, дочерью Зевса. Ее ослепительная зовущая красота, сочетающаяся с мощной неженской силой, завораживает лирического субъекта, разгоняя горячую кровь, придавая мужество, закаляя в бою. Ситуация сближается с обрядом инициации: дикий напор воительницы находит отклик в душе юноши, преображая его в истинного рыцаря, способного найти упоение в кровавом сражении.

Второй лик грозной героини — прямая противоположность женщине-воину. «Иная» смерть предстает в образе меланхоличной романтической девы — «нежной», с ласковым взглядом. Поэт выстраивает антитезу подобно художнику, задействуя в противопоставлении лексику с коннотациями блеска и пастельных тонов. В случае с первой вариацией персонажа используются определения «золотисто-пьяная» и «сверкающая», со второй — «бледная», облаченная в скромное «пепельное» одеяние.

Два противоположных лика смерти объединяет одно качество: они привлекают героя, «манят», призывая в рай. Лирический субъект, возмужавший отважный воин, не страшится будущей встречи. Тому есть две причины. Герой избавлен от страхов, присущих приземленному обывателю. Конец жизни, вписанный в неизбежный «райский» контекст, выглядит продолжением, а не завершением существования души.

.

Ярослав Панушка - «Смерть, глядящая в окно умирающему», 1900

Пьян поэт. Но вирши внятно

Чтёт кустам до темноты…

Не почикают шпанята –

Отмудохают менты.

 

Пьян поэт. Уж бездны грифы

Кружатся над ним, смеясь…

Но удерживают рифмы

От паденья ликом в грязь.

 

Александр Коковихин

В темных покрывалах летней ночи
Заблудилась юная принцесса.
Плачущей нашел ее рабочий,
Что работал в самой чаще леса.

Он отвел ее в свою избушку,
Угостил лепешкой с горьким салом,
Подложил под голову подушку
И закутал ноги одеялом.

Сам заснул в углу далеком сладко,
Стала тихо тишиной виденья,
Пламенем мелькающим лампадка
Освещала только часть строенья.

Неужели это только тряпки,
Жалкие, ненужные отбросы,
Кроличьи засушенные лапки,
Брошенные на пол папиросы?

Почему же ей ее томленье
Кажется мучительно знакомо,
И ей шепчут грязные поленья,
Что она теперь лишь вправду дома?

…Ранним утром заспанный рабочий
Проводил принцессу до опушки,
Но не раз потом в глухие ночи
Проливались слезы об избушке.

Николай Гумилев, ноябрь, 1907.