В известном фильме «Покровские ворота» звучит много замечательных стихов. Иногда это известные строки, иногда нет…

 

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье даны
Осенний огонь листопада
И льдистый покров тишины.

Эти строки Хоботов читает Людочке в самом начале фильма, когда приходит на приём в поликлинику. В сети развернулась нешуточная дискуссия, чьи это стихи. Кто-то считал, что это Пастернак или Тарковский, хотя в фильме, вроде, дается зацепка. Хоботов говорит, что автор «давно умер от чахотки». Значит, ХIХ век? Тютчев, Фет? На самом деле, это – мистификация. Автор этих строк – сам автор сценария Леонид Зорин.

 

 

А поэт Олег Дарума написал потрясающее продолжение этого стихотворения.

 

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье даны
Осенний огонь листопада
И льдистый покров тишины.

Леонид Зорин

 

Заброшенность капель тоскливых,
Зонта суетливый разлет,
Синица простуженной сливой
Упавшая с ветки на лед…

Ноябрь, плененный без боя
Ночным ожиданием стуж,
Безликая зыбь над водою
От страха чернеющих луж…

Грозой, распевающей темень,
Печаль сиротливых огней,
Журавль, улетающий к теме
Июльских непрожитых дней…

Пурпурная клякса рассвета,
Кричащая дрожь тишины,
В зените остывшего лета
Осколок забытой луны…

В глазах – отражение неба
Безудержной горечью слез,
И словно летящие в небыль,
Озябшие ветви берез.

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье дана
Укором прощальным награда –
Щемящей разлуки вина…

Олег Дарума

 

***

 

Нет ни в чем Вам благодати,
С счастием у вас разлад -
И прекрасны Вы некстати,
И умны Вы невпопад.

А.С.Пушкин (1825) – предположительно эпиграмма на Анну Вульф.

 

***

В «Покровских воротах», в ответ на упрек Соева, что «Шекспир тоже переделывал старинные сюжеты», Велюров восклицает:

«Ах, Вы хотите по гамбургскому счету? Извольте! Давайте по гамбургскому!»

 

Это крылатое выражение вошло в обиход в конце 1920-х, после статьи известного критика и литературоведа Виктора Шкловского, которая так и называлась «Гамбургский счет».
В ней он рассказывал о старой традиции «закрытых боев» цирковых борцов. Раз в год они собирались в гамбургском трактире для того, чтобы помериться силами.
Без зрителей.
Ведь, как известно, все борцы жулят и ложатся на лопатки по приказанию антрепренера.
Здесь же все было честно:
«Они борются при закрытых дверях и завешенных окнах. Долго, некрасиво и тяжело. Здесь устанавливаются истинные классы борцов – чтобы не халтурить. Гамбургский счет необходим в литературе…».

Так с легкой руки Шкловского выражение «по гамбургскому счету» стало означать справедливую оценку искусства, без скидок и уступок.

 

***

«Попрошу без амикашонства!»

 

 

Эта фраза прежде всего ассоциируется с фильмом «Покровские ворота». В пьесе, кстати, этого замечательного словечка нет. На знаменитую реплику Костика Велюров отзывается словом «навет» - тоже изысканно, но фраза «Я попрошу без амикошонства» все же лучше. Тем не менее, так как автор пьесы и автор сценария – это один и тот же человек, Леонид Зорин, то тут читатель и зритель могут только примириться с волей творца.

В русский язык выражение попало из французского, в котором ami – это друг, а cochon – это свинья. Получается, «друг-свинья» или «друг, как свинья». Во Франции фраза «дружат, как свиньи» - это хорошая характеристика отношений. Если проводить параллели, то у нас есть фразеологизм «закадычные друзья». Но дело в том, что свинья у нас, как животное, не слишком уважается. Как ни странно, но, наверное, это влияние Библии в первую очередь. Вспомним фразеологизм «метать бисер перед свиньями». И вообще, свинья ассоциируются в сознании с чем-то мерзким и грязным, поэтому у нас амикошонство – это дурная оценка.

 

***

За все за все Тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей.
За жар души, растраченный в пустыне,
За все, чем я обманут в жизни был...
Устрой лишь так, чтобы Тебя отныне
Недолго я еще благодарил.

М.Ю. Лермонтов. «Благодарность» (1840).

 

Вопреки распространенному мнению, в этом стихотворении Лермонтов обращается не к возлюбленной, а к Богу.

 

***

О, господи, по жизненной дороге
С усилием передвигаю ноги…

Что ждет, его, младенца моего?
О, горький мрак, не вижу ничего!
Ничто не мило, взор мутиться мой
Не ем, не пью, тревожусь в час ночной…

Хоботов приписывает эти стихи французской поэтессе, которая писала эти стихи, когда «носила под сердцем дитя», но явная пародийность строк говорит о том, что здесь очередная стилизация самого Зорина под «женскую поэзию».

 

***

Я вас люблю, хоть я бешусь,
Хоть это стыд и труд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь...

...Без вас мне скучно – я зеваю,
При вас мне грустно, я терплю,
И мочи нет сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!
Вы улыбнетесь – мне отрада,
Вы отвернетесь – мне тоска.
За день мучения - награда
Мне ваша бледная рука...

...Алина, сжальтесь надо мной.
Не смею требовать любви –
Быть может, за грехи мои,
Мой ангел, я любви не стою…
Но притворитесь, этот взгляд
Все может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно –
Я сам обманываться рад.

Это отрывки стихотворения Пушкина «Признание» (1826) . Посвящено Саше Осиповой, одной из «тригорских барышень», в которую А.С. был влюблен во время ссылки в Михайловском в 1824-1826 гг.

 

***

Вонзил убийца нечестивый
Нож в сердце Деларю.
Тот шляпу снял, сказал учтиво:
Благодарю…

Несмотря на кажущуюся трагичность этой цитаты, взята она из юмористического стихотворения А.К. Толстого «Великодушие смягчает сердца» (1861). Продолжается оно так:

Тут в левый бок ему кинжал ужасный

Злодей вогнал,

А Деларю сказал:

Какой прекрасный У вас кинжал!...

Стихотворение высмеивает идеи непротивления зла насилию.

 

***

Как корабль, что готов менять оснастку –
То вздымать паруса, то плыть на веслах,
Ты двойной предаваться жаждешь страсти,
Отрок, ищешь любви, горя желаньем.
Но любви не найдя, в слезах жестоких,
Ласк награду чужих приемлешь дева.

Эти загадочные стихи звучат в лекции Орловичей после самой странной фразы фильма:
«Фалехов гендекасиллаб есть сложный пятистопный метр, состоящий из четырёх хореев и одного дактиля, занимающего второе место. Античная метрика требовала в фалеховом гендекасиллабе большой постоянной цезуры после арсиса третьей стопы. Этот стих вполне приемлем и в русском языке».
Если вы считаете это бредом, фальсификацией, то ошибаетесь. Древнегреческий поэт Фалех и поэтический размер гендекасиллаб действительно существовали.

Из энциклопедии:

«Фалех – поэт периода эллинизма, живший в Александрии. Стихов его до наших дней не дошло, но дошел изобретённый им стихотворный размер. Фалехов гендекасиллаб – стал известен благодаря тому, что его размер использовали древнеримские поэты Катулл и Луксорий». Стихотворение, которое звучит в фильме, называется «Подражание Луксорию» и написал его Валерий Брюсов в 1913 году».

Поначалу эти стихи сбивают с толку своим гомосексуальным подтекстом: автор сначала обращается к лирическому герою «отрок», а затем называет его «дева». Позже догадка подтвердждается. Брюсов писал в нем о трагическом разладе в душе юного отрока, попавшего в любовный треугольник. Чтобы исключить сомнения, нужно сразу сказать, что в античной поэзии метафора «то вздымать паруса, то плыть на веслах» означает в равной степени любить и мужчин, и женщин. Но что эти двусмысленные стихи делают в фильме, предназначенном для советского ТВ?!  Зачем Зорин и Казаков пошли на это? В этом есть свой резон. Хотя они и воспринимаются, как фон, не имеющий отношения к действию картины, это не совсем так. Подтекст прочитывается довольно прозрачно – это тонкий намек на тягу Маргариты к двум мужчинам: «Ты двойной предаваться жаждешь страсти» и одновременно намек на ее мужской характер, дающий фору обоим возлюбленным.

 

***

История леденящая кровь!
Под маской овцы таился лев!
Я по-соседски зашел его проведать,
Он увлек меня в чащу, силой сорвал с меня одежды
И был таков!
О, если бы моя тугая плоть могла растаять, сгинуть, испарится!
Я вынужен был одеть его обноски, чтобы прикрыть свою наготу.
Олень, подстреленный хрипит,
Лань уцелевшая резвится,
Тот караулит, этот спит –
И так весь мир вертится!

Это строки Велюров надергал из шекспировского «Гамлета» и еще Бог знает, откуда.

 

 

В два часа ночи с 7-го на 8-е ноября 1953 года умер Иван Алексеевич Бунин. Свою последнюю дневниковую запись он сделал 2 мая 1953 года:

«Это все-таки поразительно до столбняка! Через некоторое очень малое время меня не будет – и дела и судьбы всего, всего будут мне неизвестны! И я приобщусь к Финикову, Роговскому, Шмелеву, Пантелеймонову!.. И я только тупо, умом стараюсь изумиться, устрашиться!»

Иван Алексеевич Бунин. Дневники

 

 

Настанет день – исчезну я,
А в этой комнате пустой
Все то же будет: стол, скамья
Да образ, древний и простой.

 

И так же будет залетать
Цветная бабочка в шелку,
Порхать, шуршать и трепетать
По голубому потолку.

 

И так же будет неба дно
Смотреть в открытое окно
и море ровной синевой
манить в простор пустынный свой.

     10 августа 1916 г.

 

 

Маятник качнётся –

Сердце замирает.

Что кому зачтётся –

Кто ж об этом знает?

 

Кто кому по нраву,

Кто кого в опалу,

Что кому по праву

Выпало-попало...

 

Что судьба нам, братцы,

К ночи напророчит?

Станет улыбаться,

Или не захочет?...

 

Мы одни и плеть им,

Мы одни узда им.

Мы всегда успеем,

Мы не опоздаем.

 

Настал час заката –

Маятник качнётся...

А без нас, ребята,

Драка не начнётся.

 

А без нас, ребята,

Драка не случится.

Надо ж нам когда-то

С жизнью разлучиться...

 

Что судьба нам, братцы,

К ночи напророчит?

Станет улыбаться,

Или не захочет?...

 

Мы поставим свечи,

Мы грустить не станем

Выпал чёт иль нечет -

Завтра же узнаем...

 

 

 

 

…Весной, вернувшись из поездки по Европе… полез я в «наше всё» и вместо новостей увидел сразу во весь экран голый зад Бори Моисеева. Именно зад показали папарацци киселёвского детища, дабы знали мы своё место под нынешним российским солнцем, где, понимаешь, демо­кратии хоть залейся. А намедни мне повезло чуть больше, ибо вместо моисеевского седалища глянуло на меня лицо Жванецкого…

Боже, ну, сколько же можно пичкать уставший от «бархатной революции» народ насквозь прогнившими, подобранными на одесском привозе каламбурами доморощенного сатирика? Словно до неприличия раздувшаяся Царевна-лягушка, вещает он с утра до ночи по всем программам. Меня и раньше тошнило от дешёвенькой программки «Вокруг смеха», коей заправлял неистово ненавидящий всё русское человек, почему-то носящий фамилию Иванов. А теперь вот этот, за тяжкие грехи наши повешенный на шею камень в виде лживого, слащавого и бездарного чревовещателя. Видимо, одура­ченный видом его засаленных шпаргалок, шоу-ведущий Максимов ничтоже сумняшеся сравнил Михал Михалыча с Чеховым и Салтыковым-Щедриным, на что лауреат Президентской премии за достижения в области русской (да-да, русской!) литературы под номером один благосклонно улыбнулся. Ну, Максимов этот, напоминающий в своих «ночных полётах» лётчика со злопо­лучного корейского «Боинга» (помню, как он терзал вопросами покойного Евгения Колобова и Максима Шостаковича в поисках гнилой «клубнички»), известен своей придумкой «дежурных по стране».

Годами мы, благодаря ему, общались с дежурными по России Шифриным, Ширвиндтом, Аркановым, Хазановым, Арлазоровым, Карцевым и другими их земляками, напрасно ожидая, когда же своими переживаниями за судьбы многострадального Оте­чества поделятся Евгений Носов, Василий Белов, Валентин Распутин, Михаил Ножкин, Евгений Нефёдов, Валентин Курбатов, Валерий Ганичев или Александр Проханов. Не дождались, ибо, в конце концов, Максимов отрядил на постоянное дежурство одного Жванецкого. А тот заявил во всеуслышание, что жизнь свою прожил по заветам дедушки, приказавшего ему идти только прямо, никому не угождая и ничего не вылизывая. Лосня­щееся жирком мещанского благополучия лицо самозваного диссидента, «прямолинейного» и «принципиального», ну, никак не гармонирует с измож­дёнными лицами Леонида Бородина, Владимира Осипова, Марченко, Гинз­бурга или Галанскова. И вспомнил я пышные застолья у партийцев, власть предержащих, которые, отрыгнув обильный ужин, позволяли потешить себя Жванецкому теми же шпаргалками, что он и по сей день достаёт из неопрятного своего портфеля. Я-то эту Царевну-лягушку, которую со слезами на глазах актриса Селезнёва воспела, как неподражаемого лирика (Петрарка и Пушкин отдыхают), не понаслышке знал. В мою мастерскую приволок его вездесущий журналист Рост. Он много кого ко мне таскал… Кто из нас не ошибался в молодости? В мою мастерскую, наряду с замечательными людьми, немало и сброду просочилось. Да и горе-приятели эти не за дружбой ходили, а чтобы время убить да похалявничать. Так вот, в тот вечер выгнал я Жванецкого из мастерской. Сначала мои собутыльники, отличавшиеся подлинным чувством юмора, заставили его убрать шпаргалки в портфель и не портить атмосферу хорошего застолья. А когда тип сей, постоянно лапавший размалёванную девицу, пришедшую с ним, случайно обронил, что у него сегодня жена родила, я дал ему пять рублей на цветы и на такси и сказал, что в следующий раз за такой цинизм он получит по сусалам.

Но он ещё раз грязно отметился в моей жизни. Покойные мама и брат жили в квартире, расположенной этажом ниже обиталища Жванецкого. Делая ремонт, он поставил короб для сброса мусора на улицу. Пыль и сор попадали в мамино окно, и только несколько дней спустя она сказала мне, каким грязным матом крыл её одесский литератор, когда она сделала ему замечание. На вопрос, почему она сразу не пришла за помощью ко мне, в соседний подъезд, мама сказала: «Убил бы ты его».

Рассказывая про Жванецкого сейчас, я вспомнил, как несколько лет назад в передаче «Русский дом» её ведущий Александр Крутов в беседе с кумиром нынешних религиозных обращенцев Ильёй Глазуновым посетовал на подельника Жванецкого «комика» Хазанова, сравнившего русских в своей репризе с приматами, только что спустившимися с дерева. И вы думаете, что мэтр возмутился таким оскорблением донельзя любимого им народа? Нет, он в присущей ему манере просил Крутова не трогать эстрадника, ибо они с ним близкие друзья. К сожалению, для некоторых хазановы подчас дороже истины.

Савва Васильевич Ямщиков, «Иных времён татары и монголы», отрывки из статьи в журнале «Наш современник», 2004.

 

Ах, время, советское время...
Как вспомнишь – и в сердце тепло.
И чешешь задумчиво темя:
Куда ж это время ушло?

Нас утро встречало прохладой,
Вставала со славой страна,
Чего ж нам ещё было надо,
Какого, простите, рожна?

На рубль можно было напиться,
Проехать в метро за пятак,
А в небе сияли зарницы,
Мигал коммунизма маяк.

И были мы все гуманисты,
И злоба была нам чужда,
И даже кинематографисты
Любили друг друга тогда.

И женщины граждан рожали,
И Ленин им путь озарял,
Потом этих граждан сажали,
Сажали и тех, кто сажал.

И были мы центром Вселенной,
И строили мы на века.
С трибуны махали нам члены
Такого родного ЦК!

Капуста, картошка и сало,
Любовь, Комсомол и Весна!
Чего ж нам, козлам, не хватало?
Какая пропала страна!

Мы шило сменили на мыло,
Тюрьму променяв на бардак.
Зачем нам чужая текила?
У нас был прекрасный коньяк!

 

Людмила Перминова

 

 

Месяц рожу полощет в луже,
С неба светит лиловый сатин.
Я стою, никому не нужен,
Одинокий и пьяный, один.

 

А хорошего в жизни мало,
Боль не тонет в проклятом вине,
Даже та, что любил, перестала
Улыбаться при встрече мне.

 

А за что? А за то, что пью я,
Разве можно за это ругать,
Коль на этой на пьяной планете
Родила меня бедная мать.

 

Я стою никому не нужен,
Одинокий и пьяный, один.
Месяц рожу полощет в луже,
С неба светит лиловый сатин.

 

1923 — 1924

 

Не лезьте в зеркала
Оплакивать морщины, –
Разденьтесь догола,
Целуйте плоть мужчины,

Который положив
Уста на ваши чаши,
Прекрасен тем, что жив,
Целуя тайны ваши.

Божественны права –
В любви купаться, в неге
Живого существа,
Чьи влажные побеги

Питает благодать
Витающего духа!..
А счастьем обладать
Нельзя, где чувство сухо.

Дай Бог на склоне лет
Вам лирикой невинной
Продлить большой секрет
В два раза с половиной!

Сказать, что это – бред,
Нельзя при всём желании...
Такой большой секрет
Для маленькой компании.

 

Зачастую при анализе первого периода творчества Мандельштама литературоведы не учитывают один весьма важный факт – молодой стихотворец страдал сразу от двух болезней: стенокардии и астмы. Ситуация сложилась довольно опасная, существовало даже некое предсказание близкой смерти Осипа Эмильевича. Она сильно пугала поэта. Мандельштам боялся, что тело умрет, при этом не успеет свершиться «подвиг души». Недуг породил ощущение хрупкости бытия. В любое мгновение мир может покачнуться и разбиться, что нашло отражение в стихотворении 1909 года «Невыразимая печаль…».

 

Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза,
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.

 

Вся комната напоена
Истомой – сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.

 

Немного красного вина,
Немного солнечного мая –
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.

     1909 г.  

 

 

Мотив хрупкости пронизывает всё стихотворение: ваза выплескивает свой хрусталь, комната предстает целым миром – маленьким царством, которое одновременно замкнуто и безгранично. И этот мир, словно бисквит, может быть разрушен с помощью тончайших пальчиков. Кому они принадлежат – судьбе, Богу, человеку? В данном случае не столь важно, пока есть возможность наслаждаться «красным вином» и «солнечным маем». Кстати, даже у болезни имеется своеобразное преимущество – она способна расширить зрение: «Невыразимая печаль открыла два огромных глаза…».

 

 

Иногда Мандельштама обвиняют в косноязычии. Обратите внимание на последние две строки стихотворения:

…И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.

 

Здесь налицо неправильное с точки зрения правил русского языка употребление деепричастного оборота. Ну, как в качестве исполнителя какого-либо действия может выступать белизна? А у Мандельштама она ломает тоненький бисквит. Чуткого читателя пленяет именно неправильность, заключенная в придуманном Мандельштамом образе. Сходная мысль встречается у Николая Гумилева, друга Мандельштама и его соратника по «Цеху поэтов». Он писал, что стихотворение «должно быть безукоризненно даже до неправильности», так как индивидуальность произведению придают лишь осознанные отступления от общепринятых правил.

 

В августе 1921 года Россия лишилась сразу двух величайших поэтов своего времени: 7 августа в своей квартире от неизвестной болезни умирает Александр Блок, и примерно в это же время (точная дата неизвестна до сих пор) по подозрению в участии в заговоре расстреливают Николая Гумилева. И смерть обоих была напрямую связана с революцией, хоть они и приняли ее по-разному: Блок – с сомнениями, но и с надеждой на обновление, Гумилев – с легким презрением.

 

 

«Странный поэт Гумилев, — говорил современнику Александр Блок. — Все люди ездят во Францию, а он в Африку. Все ходят в кепках, а он в цилиндре. У него и стихи такие же: в цилиндре».

Взаимоотношения Николая Гумилева и Александра Блока до сих пор будоражат умы литературоведов, как и их загадочные смерти, случившиеся приблизительно в одно время.

Блок с рождения был необщительным, упрямым и гордым, Гумилев тоже не отличался легким характером, что вылилось в противостояние, как в творчестве, так и в жизни. Слава и успех не давали покоя поэтам Серебряного века, выяснявшим отношения друг с другом.

Блок – это символист, мистик.

Гумилев – акмеист, вечный ребенок.

 

 

 

В эти желтые дни меж домами

Мы встречаемся только на миг.

Ты меня обжигаешь глазами

И скрываешься в темный тупик…

 

Но очей молчаливым пожаром

Ты недаром меня обдаешь,

И склоняюсь я тайно недаром

Пред тобой, молчаливая ложь!

 

Ночи зимние бросят, быть может,

Нас в безумный и дьявольский бал,

И меня, наконец, уничтожит

Твой разящий, твой взор, твой кинжал!

6 октября 1909

 

 

В поздней поэзии Блока вся модель его поэтического мира претерпевает коренные изменения. Русский сельский пейзаж сменяется видением «северной Венеции», призрачного города Петра Великого, воспетого Пушкиным, Гоголем и
Достоевским. Меняется и цветовая символика блоковской поэзии.
После 1904 г. все цвета у Блока становятся темнее и темнее. Светлые оттенки синего («голубой» и «лазурный») и красного («розовый») постепенно исчезают.

 

 

Ещё один ненужный день,

Великолепный и ненужный!

Приди, ласкающая тень,

И душу смутную одень

Своею ризою жемчужной.

 

И ты пришла… ты гонишь прочь

Зловещих птиц — мои печали.

О, повелительница ночь,

Никто не в силах превозмочь

Победный шаг твоих сандалий!

 

От звёзд слетает тишина,

Блестит луна — твоё запястье,

И мне во сне опять дана

Обетованная страна —

Давно оплаканное счастье.

 «Вечер», 1908

 

 

Стихотворение «Вечер», датированное 1908 годом, входит во второй раздел сборника, названный «Жемчуг серый». Вечер здесь выступает не только в роли времени суток, но и как метафора смутного состояния души поэта. Ключевым мотивом произведения становится стремление человека к счастью, которое в настоящем доступно только во сне. Отсюда возникает характеристика дня, как великолепного, но ненужного. Для лирического героя ночь предпочтительнее. Она способна прогнать печали, подарить истинное счастье, одеть душу «ризою жемчужной».

 

 

Блок был поэтом в каждую минуту своей жизни, а жизнь его и была поэзией (даже из жены своей он сделал музу, долгое время в жизни супругов не было интима, Александр боялся, что из Божества жена превратится в обычную женщину).

Гумилев писал стихи лишь тогда, когда хотел законспектировать свои мысли и чувства, поэзия для него была способом вести некий своеобразный дневник жизни. У Николая Степановичв была другая страсть – путешествия, особенно в Африку.

 

 

Время сепии и охры.

Тёплых пледов, старых книжек.

Хризантем озябших мокрых,

в клумбах никнущих всё ниже.

 

Время мёда и корицы.

Птичьих стай над чащей дикой,

там, где – дальний и гористый –

край земли окутан дымкой.

 

Время сизых, цвета сливы,

ранних сумерек осенних –

что, глухи и молчаливы,

со двора крадутся в сени.

 

Время меди и латуни.

За окошком – ветра стонов.

Вечеров, прошедших втуне,

безмятежно, монотонно.

 

Светлана Платицина, 1 ноября 2020

 

 

Разумеется, героинь советского кино гораздо чаще называли Катями и Надеждами. В кадре мелькали Зиночки, Татьяны, Светы и Ларисы с Маргаритами. Но есть одно имя, которое -

1) или принадлежит феерической-харизматичной даме,

2) или весьма занятно обыгрывается.

Это Людмила — очень интересное, «гибкое» и многогранное имя — оно фонетически привлекательно и может распадаться на два непохожих имени — Люда и Мила. Двойственность. Итак, пять незабываемых Людмил, Людок и Людочек из советского кино.

 

Людмила Прокофьевна Калугина из офисной мелодрамы «Служебный роман» (1977).

1. Итак, первым номером Людмила Прокофьевна Калугина из офисной мелодрамы «Служебный роман» (1977). Железная леди с трепетной и ранимой душой. Эффектная мымра и восхитительная дама-босс. Образованная и знающая толк в поэзии. Умница и вовсе не зверюга. В одной из сцен Новосельцев жонглирует словами и вообще — играет,называя руководительницу: Прокофий Людмилович, как бы намекая, что Калугина сама играет в сильного мужика, управляющего людьми, будучи слабой, очаровательной и милой Милой.

 

Людочка из ретро-шоу «Покровские ворота» (1982).

2. Далее — красивая, вздыхающая Людочка из ретро-шоу «Покровские ворота» (1982), выбранная Хоботовым лишь потому, что она — антипод Марго и уж точно не будет критиковать за промахи. Воздушная и лёгкая, она, тем не менее, имеет вполне земную профессию и умеет быть строгой с пациентами. Обозлённая Маргариты Павловна, желая унизить пассию бывшего супруга издевательски скатывается на «Милочку», игнорируя «Людочку». Тут опять игра слов — милочка в значении «такая дивная, что уже дурочка».

 

Людмилочка из лав-стори на фоне столичной жилплощади - «Москва слезам не верит» (1979).

3. Следом идёт, порхает Людмилочка из лав-стори на фоне столичной жилплощади - «Москва слезам не верит» (1979). Нахрапистая и авантюрная, и, вместе с тем, не подлая и добрая, Людмила устраивается, как может. И снова двойственность - у охотницы не может быть такого горячего сердца. Причём, авторы фильма из дидактических соображений вырезали фрагменты её счастливой жизни с Гуриным. Люда-Мила хочет быть милой людям, чтобы поиметь выгоду, но в финале оказывается на очень скромной должности — гораздо более «непрестижной», чем даже малярно-строительная карьера Тоси.

 

Людка из философической пасторали «Любовь и голуби» (1984).

4. Конечно же Людка из философической пасторали «Любовь и голуби» (1984). Она, скорее, фоновый персонаж и не особо отсвечивает на фоне старших поколений — Васи с Надей и Шуры с Митей. Однако фраза «Людк-а-Людк!» сразу же после премьеры пошла в народ и стала одной из наиболее узнаваемых кино-цитат. Эта Людка-Милка тоже двойственна — очень сильная и грубоватая внешне, молодая женщина крайне чувствительна и скрытна. Мы не знаем, почему она рассталась с городским мужем — этого так и не узнали даже её родители.

 

Эпизодическая Людмила из сантехнического триллера «Афоня» (1975).

5. Процессию замыкает эпизодическая женщина-фатум Людмила из сантехнического триллера «Афоня» (1975). В тот момент, когда главгерой уже обозначил свои намерения, он запоздало вопросил, как зовут его новую грёзу в сиренево-голубом мини-платье. Последовал равнодушный ответ: «Людмила». О том, кто она такая и кем работает — можно только догадываться и прикидывать. Несмотря на то, что громоздкая Людмила появляется только в одном фрагменте, а потом растворяется в ночи, она хорошо запомнилась. И не только своим бюстом, но сочетанием апатии с резким переходом в «энергичные танцы».

Галина Иванкина

https://zen.yandex.ru/media/zina_korzina/

Иллюстрации к роману М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита»

 

И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек...

 

– И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: – Все просто: в белом плаще…

 

В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны.

 

Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион первой кентурии Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.

 

Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной.

 

Иван устремился за злодеями вслед и тотчас убедился, что догнать их будет очень трудно.

 

– Кресло мне, – негромко приказал Воланд, и в ту же секунду, неизвестно как и откуда, на сцене появилось кресло, в которое и сел маг. – Скажи мне, любезный Фагот, – осведомился Воланд у клетчатого гаера, носившего, по-видимому, и другое наименование, кроме «Коровьев», – как по-твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось?

 

Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию.

 

А Фагот, спровадив пострадавшего конферансье, объявил публике так:
– Таперича, когда этого надоедалу сплавили, давайте откроем дамский магазин!

 

Фагот щелкнул пальцами, залихватски крикнул:
– Три, четыре! – поймал из воздуха колоду карт, стасовал ее и лентой пустил коту.

 

Я вот, например, хотел объехать весь земной шар. Ну, что же, оказывается, это не суждено. Я вижу только незначительный кусок этого шара. Думаю, что это не самое лучшее, что есть на нем, но, повторяю, это не так уж худо. Вот лето идет к нам, на балконе завьется плющ...

 

По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. Повинуясь этому знаку, я тоже свернул в переулок и пошел по ее следам.

 

Через несколько минут в дымном вареве грозы, воды и огня на холме остался только один человек. Потрясая недаром украденным ножом, срываясь со скользких уступов, цепляясь за что попало, иногда ползя на коленях, он стремился к столбам.

 

Тем ужаснее было пробуждение игемона. Он закрыл глаза, и первое, что вспомнил, это что казнь была.

 

Появилась в передней совершенно нагая девица – рыжая, с горящими фосфорическими глазами.

 

Прежде всего откроем тайну, которой мастер не пожелал открыть Иванушке. Возлюбленную его звали Маргаритой Николаевной. Все, что мастер говорил о ней бедному поэту, было сущей правдой.

 

Приснилась неизвестная Маргарите местность – безнадежная, унылая, под пасмурным небом ранней весны. Приснилось это клочковатое бегущее серенькое небо, а под ним беззвучная стая грачей. Неживое все кругом какое-то и до того унылое, что так и тянет повеситься на этой осине у мостика.

 

Третий переулок вел прямо к Арбату. Здесь Маргарита совершенно освоилась с управлением щеткой, поняла, что та слушается малейшего прикосновения рук или ног и что, летя над городом, нужно быть очень внимательной и не очень буйствовать.

 

Нагие ведьмы, выскочив из-за верб, выстроились в ряд и стали приседать и кланяться придворными поклонами. Кто-то козлоногий подлетел и припал к руке, раскинул на траве шелк, осведомился о том, хорошо ли купалась королева, предложил прилечь и отдохнуть.

 

На остров обрушилась буланая открытая машина, только на шоферском месте сидел не обычного вида шофер, а черный длинноносый грач в клеенчатой фуражке и в перчатках с раструбами.

 

Грач почтительно козырнул, сел на колесо верхом и улетел. Тотчас из-за одного из памятников показался черный плащ. Клык сверкнул при луне, и Маргарита узнала Азазелло.

 

– Штаны коту не полагаются, мессир, – с большим достоинством отвечал кот, – уж не прикажете ли вы мне надеть и сапоги? Кот в сапогах бывает только в сказках, мессир. Но видели ли вы когда-либо кого-нибудь на балу без галстуха?

 

Что-то сверкнуло в руках Азазелло, что-то негромко хлопнуло как в ладоши, барон стал падать навзничь, алая кровь брызнула у него из груди и залила крахмальную рубашку и жилет. Коровьев подставил чашу под бьющуюся струю и передал наполнившуюся чашу Воланду.

 

– Фрида, Фрида, Фрида! Меня зовут Фрида, о королева.

 

Что-то заставило Воланда отвернуться от города и обратить свое внимание на круглую башню, которая была у него за спиной на крыше. Из стены ее вышел оборванный, выпачканный в глине мрачный человек в хитоне, в самодельных сандалиях, чернобородый.

 

 

 

– Слушай беззвучие, – говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, – Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом.

 

 

– Оставьте их вдвоем, – говорил Воланд, склоняясь со своего седла к седлу мастера и указывая вслед ушедшему прокуратору, – не будем им мешать. И может быть, до чего-нибудь они договорятся.

 

Луна начинает неистовствовать, она обрушивает потоки света прямо на Ивана, она разбрызгивает свет во все стороны, в комнате начинается лунное наводнение, свет качается, поднимается выше, затопляет постель.

 

А в заключение - портрет самого Булгакова. На заднем плане – Владимирская горка (любимое место Михаила Афанасьевича) с Андреевским спуском, улицей, на которой Булгаков вырос. Внизу можно даже рассмотреть его дом.

 

Шпаликов не врал. Нигде и никогда. Ни в прозе, ни в поэзии, ни в жизни. А это — счастье. И жизнь его — неустроенную, безденежную, приведшую к такому трагическому концу — мы можем смело назвать счастливой. Он не врал. Ему не приходилось краснеть.

Виктор Некрасов

 

...Соорудив петлю из шарфа, повесился величайший поэт 60-х. Геннадий Шпаликов – самый хрупкий, трагический силуэт и символ этого промежутка между временем и временем. Некоторые как-то выжили, прижились. Шпаликов – не сумел, не выжил.

Поэзия Шпаликова - чувство детства, радостного ожидания, лихой беспечности. И надежды, надежды... Стоит сказать: "Геннадий Шпаликов..." - и тут же улыбнешься, сам не зная чему. То ли своему детству с шариками первомайских демонстраций, то ли юности с далекой и прекрасной столицей в фильме "Я шагаю по Москве", то ли просто какие-то хорошие пустяки вспомнятся...

60-е годы... Шпаликовская Москва... Утренний город, промытый летними дождями, полный света, простора и приветливых, добрых людей... Тогда же страна запела незатейливые шпаликовские песенки “Пароход белый-беленький” и “Я шагаю по Москве”.

 

 

Городок провинциальный,

Летняя жара,

На площадке танцевальной

Музыка с утра.

 

Рио–рита, рио–рита,

Вертится фокстрот,

На площадке танцевальной

Сорок первый год.

 

Ничего, что немцы в Польше,

Но сильна страна,

Через месяц — и не больше -

Кончится война.

 

Рио–рита, рио–рита,

Вертится фокстрот,

На площадке танцевальной

Сорок первый год.

 

 

Хоронят писателей мертвых,

Живые идут в коридор.

Служителей бойкие метлы

Сметают иголки и сор.

 

Мне дух панихид неприятен,

Я в окна спокойно гляжу

И думаю – вот мой приятель,

Вот я в этом зале лежу.

 

Не сделавший и половины

Того, что мне сделать должно,

Ногами направлен к камину,

Оплакан детьми и женой.

 

Хоронят писателей мертвых,

Живые идут в коридор.

Живые людей распростертых

Выносят на каменный двор.

 

Ровесники друга выносят,

Суровость на лицах храня,

А это – выносят, выносят, –

Ребята выносят меня!

 

Гусиным или не гусиным

Бумагу до смерти марать,

Но только бы не грустили

И не научились хворать.

 

Но только бы мы не теряли

Живыми людей дорогих,

Обидами в них не стреляли,

Живыми любили бы их.

 

Ровесники, не умирайте.

 

 

В темноте кто–то ломом колотит

И лопатой стучится об лед,

И зима проступает во плоти,

И трамвай мимо рынка идет.

 

Безусловно все то, что условно.

Это утро твое, немота,

Слава Богу, что жизнь многословна,

Так живи, не жалей живота.

 

Я тебя в этой жизни жалею,

Умоляю тебя, не грусти.

В тополя бы, в июнь бы, в аллею,

По которой брести да брести.

 

Мне б до лета рукой дотянуться,

А другою рукой — до тебя,

А потом в эту зиму вернуться,

Одному, ни о ком не скорбя.

 

Вот миную Даниловский рынок,

Захочу — возле рынка сойду,

Мимо крынок, корзин и картинок,

У девчонки в капустном ряду

 

Я спрошу помидор на закуску,

Пошагаю по снегу к пивной.

Это грустно, по-моему, вкусно,

Не мечтаю о жизни иной.

 

 

На меня надвигается

По реке битый лёд.

На реке навигация,

На реке ледоход.

Пароход белый-беленький,

Чёрный дым над трубой.

Мы по палубе бегали,

Целовались с тобой.

Пахнет палуба клевером,

Хорошо, как в лесу.

И бумажка приклеена

У тебя на носу.

Ах, ты палуба, палуба,

Ты меня раскачай.

Ты печаль мою, палуба,

Расколи о причал.

 

 

Не принимай во мне участья

И не обманывай жильем,

Поскольку улица, отчасти,

Одна – спасение мое.

Я разучил ее теченье,

Одолевая, обомлел,

Возможно, лучшего леченья

И не бывает на земле.

Пустые улицы раскручивал

Один или рука в руке,

Но ничего не помню лучшего

Ночного выхода к реке.

Когда в заброшенном проезде

Открылись вместо тупика

Большие зимние созвездья

И незамерзшая река.

Все было празднично и тихо

И в небесах, и на воде.

Я днем искал подобный выход,

И не нашел его нигде.

 

 

Я вижу вас, я помню вас

И эту улицу ночную,

Когда повсюду свет погас,

А я по городу кочую.

 

Прощай, Садовое кольцо,

Я опускаюсь, опускаюсь

И на высокое крыльцо

Чужого дома поднимаюсь.

 

Чужие люди отворят

Чужие двери с недоверьем,

А мы отрежем и отмерим

И каждый вздох, и чуждый взгляд.

 

Прощай, Садовое кольцо,

Товарища родные плечи,

Я вижу строгое лицо,

Я слышу правильные речи.

 

А мы ни в чем не виноваты,

Мы постучались ночью к вам,

Как все бездомные солдаты,

Что просят крова по дворам.

 

В молодости Геннадий Шпаликов бросил фразу, что он проживет до тридцати семи лет, потому что дольше поэту жить неприлично. Мог ли он сам предполагать, что его слова окажутся пророческими, и на поистине роковой для русской поэзии цифре оборвется жизнь?

И пришёл день, когда он понял, что он больше жить не хочет. И этот талантливейший человек накинул петлю на шею. Ему было всего 37..

Это случилось 1 ноября 1974 года.

 

Гены Шпаликова нету,

он летает на пари

между тем и этим светом,

словно Сент-Экзюпери.

Там, где райские долины

меж летейских вод и сёл.

Бениславская Галина

подаёт ему рассол.

 

А. Тимофеевский

 

 

Он, наверное, где-то есть,
Далеко, там, где нет меня,
Гладит рыжей собаки шерсть
У тускнеющего огня.

 

В его комнатах полумрак,
Смотрят грустно портреты в зал,
У него несчастливый брак
И  искрящиеся  глаза.

 

А за окнами тот же век,
Тот же месяц и тот же Бог.
Незнакомый мне человек
С рыжим псом у согретых ног

 

Пьет горячее молоко,
Отдыхая от желчи дня.
Очень жаль, что он далеко,
Далеко, там, где нет меня.

© 2005

 

 

«Ночь. Улица. Фонарь. Аптека».
Не четверть века – век мелькнул.
Не изменил он человека,
Лишь  ближе к бездне подтолкнул.

Всё это так, но это — проза.
А что с Поэзией? В бокале
С вином стоит все та же роза,
Вот только лепестки опали,

Да стебель высох, словно мумия,
По мировым законам зла.
А степень общего безумия
Растет вовсю, как и росла...

 

 

Почему картина «Всё в прошлом» стала лебединой песнью в творчестве художника Василия Максимова?

 

На этой картине мы видим двух пожилых женщин, которые расположились в тени небольшого деревянного домика. Одна старушка занята вязанием, а вторая предалась воспоминаниям. На тропинке мирно спит местная собачка. Обстановка вокруг спокойная, тихая и умиротворённая.

 

Василий Максимов. «Всё в прошлом», 1889 год

 

Эта картина в своё время прославила художника и позволила ему хорошо заработать. Она настолько пронзительна и живописна, что пользуется популярностью у зрителей до сих пор, хотя с момента написания полотна прошло более 130 лет.

Василий Максимов назвал свою работу «Всё в прошлом». Он очень долго работал над сюжетом и сделал множество эскизов. На написание этой картины художника вдохновила усадьба Любша в Тверской области, которая досталась ему в наследство от тёщи.

 

Портрет В. М. Максимова (1878, И. В. Крамской)

 

Дочь художника Ариадна Максимова-Скалозубова так описывала усадьбу:

«Любша — это маленькая усадьба на правом, крутом берегу Волхова. Старый дом с черёмухами под окнами. Большой запущенный сад спускался с горы к берегу, обнесённый обломками плит и частоколом, с глубоким колодцем внизу сада, под тенью вековых елей, с липовой аллеей, кустами сирени, роз и акаций, малины, крыжовника, смородины».

Именно этот запущенный сад и стал декорацией для картины, а прототипом заколоченного дома стал соседний дом, принадлежавший помещице Богдановой. Этот дом изображён на этюде, который был создан Максимовым в начале 1880-х годов, а потом хранился у его дочери.

 

Василий Максимов. Этюд к картине «Всё в прошлом».

 

Над картиной «Всё в прошлом» художник трудился два года. Он очень внимательно походил к деталям, стараясь сделать всё как можно реалистичнее. Сам Максимов вырос в деревне, в окружении русской природы и сельских многовековых традиций, поэтому старался как можно точнее перенести свои воспоминания на полотно.

Изначально мастер назвал картину «Забытая усадьба», но потом решил переименовать на «Всё в прошлом». Последнее название работы закрепилось и сохранилось до сегодняшнего дня.

Главными героинями сюжета стали две пожилые дамы, которые расположились возле деревянного домика. В глаза больше бросается более богатая старушка — барыня. Она владелица усадьбы, но, видимо, уже не в состоянии содержать её, поэтому всё вокруг пришло в упадок и запустение.

 

Василий Максимов «Всё в прошлом», фрагмент

 

Некогда шикарный дом, стоящий на заднем плане, теперь заколочен, а барыня со служанкой переехали в маленький деревянный домик-флигель. Молодёжи в семье либо нет, либо они проживают отдельно и не сильно интересуются состоянием усадьбы.

Старой барыне остались одни только воспоминания о былой молодости, да редкие беседы со своей служанкой, которая тоже состарилась в этом поместье. Художнику хорошо удалось изобразить контраст между этими двумя женщинами.

 

Василий Максимов «Всё в прошлом», фрагмент.

 

Картина «Всё в прошлом» получилась такой душевной и тёплой, что просто произвела фурор на выставке передвижников в Москве и Петербурге. Её сразу же купил для своей галереи Павел Третьяков.

Однако он был не одним желающим приобрести эту работу. К Максимову сразу же выстроилась очередь из тех, кто захотел повесить у себя дома такое же полотно. Художник в то время сильно нуждался в деньгах, поэтому не отказывался от работы.

Таким образом, остаток своей творческой деятельности Маскимов фактически посвятил тому, что писал копии картины «Всё в прошлом». Всего было создано более 40 авторских повторений.

Художник Яков Минченков так писал о Максимове в своих «Воспоминаниях о передвижниках»:

Наибольшую популярность в обществе получила его картина «Всё в прошлом». И надо согласиться, что картина глубоко прочувствована и передаёт определённую эпоху. В угасающей старой помещице, доживающей последние дни свои в бедной крестьянской обстановке, прекрасно выражено воспоминание о прежней широкой и роскошной помещичьей жизни… К сожалению, картина эта явилась лебединой песнью в творчестве Василия Максимовича.

 

https://zen.yandex.ru/media/kartinisistoriei/

 

Однажды зимним вечером я сидел в Переделкине у телевизора. Вдруг из-за дивана вышла мышь и уселась у моей ноги. Я закричал с отвращением. И она исчезла под диваном.

***

Покой рухнул. Я вспомнил прошлогоднее нашествие мышей: как я, забросив все дела, расставлял мышеловки, рассыпал отравленные зерна, прятал пищу, брезговал к ней прикасаться...

А они продолжали бесчинствовать. Их становилось все больше и больше. Они вскарабкивались по шторам, пищали, повсюду оставляли свои отвратительные следы и плодились за шкафом, и розовенькие их наследники время от времени выползали оттуда на свет Божий...

Так продолжалось с месяц. Я выдохся, опустил руки. Вдруг они исчезли. Специалисты объяснили, что это был какой-то специфический мышиный год. И вот теперь снова?!

Я замер на диване, а она уселась у моей ноги. Я шевельнул ногой — она исчезла.

Страх и отвращение бушевали во мне. Я вытащил из чулана мышеловку, зарядил ее и поставил в темном углу.

Я плохо спал. Весь следующий день ее не было. Но вечером, едва я уселся перед телевизором, она возникла. Она сидела у моей ноги, спиной ко мне, не шевелясь, глядела на экран. Я шевельнул ногой — она нехотя удалилась. Я замер — она вышла из-за дивана и снова уселась на прежнее место.

Странно, но я уже не испытывал отвращения, напротив, какой-то интерес, какое-то ненавязчивое любопытство проснулось во мне. Чего она хочет? 

Я наклонился к ней, чтобы присмотреться, но она исчезла.

В течение следующих дней все свершалось по уже установившемуся распорядку. Я постепенно разглядел ее. Она была хороша! Я увидел ее маленькие сверкающие глазки, и изысканную мордочку, и светло-серую шубку, и выразительный хвостик крендельком.

Она привыкла. Она перестала убегать под диван, а просто чуть-чуть деликатно отодвигалась в сторону, стоило мне пошевелиться.

Я положил на пол кусочек печенья. Она его с аппетитом погрызла, утерлась лапкой и вновь уставилась на экран.

***

Прошел месяц, чего только не испробовала она, чем только не лакомилась: и печеньем, и салом, и колбаской... Я привык к ней, мало того — привязался. Теперь было бы странно смотреть телевизор в прежнем одиночестве. Не знаю, чем она занималась днем, но вечером зажигался экран, и она тотчас усаживалась перед ним. Мне было хорошо! Я даже перестал вспоминать прошлогоднюю стаю серых животных, эту беснующуюся толпу.

Я вообще не любитель толп. Слава Богу, что хоть у меня их не было, они отбушевали. И это маленькое изящное существо в светло-серой шубке тоже, видно, склонно к уединению и вряд ли тоскует по своим суматошным соплеменникам...

Днем я, как всегда, работал за своим столом. Зимой темнеет рано. Я подумал, что скоро включу телевизор — и мы усядемся с нею вдвоем... 

Вдруг в углу что-то громко щелкнуло... Присмотрелся — а это сработала мышеловка, о которой я успел позабыть! Кинулся к ней — а в ней моя мышка!..

***

Как-то у меня сидели друзья. Я рассказал им эту историю. Все удрученно замолкали.

Лишь Фазиль вскрикнул: «Неужели насмерть?!»

 

Глазунов Илья Сергеевич. На мосту. Ссора. 1955

 

Прощай,
позабудь
и не обессудь.
А письма сожги,
как мост.
Да будет мужественным
твой путь,
да будет он прям
и прост.

Да будет во мгле
для тебя гореть
звёздная мишура,
да будет надежда
ладони греть
у твоего костра.

Да будут метели,
снега, дожди
и бешеный рёв огня,
да будет удач у тебя впереди
больше, чем у меня.

Да будет могуч и прекрасен
бой,
гремящий в твоей груди.

Я счастлив за тех,
которым с тобой,
может быть,
по пути.

«Прощай», 1957

 

Виктор Попков. Автопортрет.

 

Нет, не буду стремиться.

Нет, не буду стонать.

Тихо буду смеяться.

Тихо буду рыдать.

 

Тихо буду любить.

Тихо буду болеть.

Тихо буду я жить.

Тиха будет и смерть.

Если будет мне счастье,

если будет мой Бог,

Я не стану качаться,

я найду свой порог.

Буду к людям я добрый,

буду все я любить,

Буду в грусти смеяться,

буду в смехе грустить.

И тебя не обижу,

Даже подлость стерплю.

Пожалей хоть раз в жизни.

Смерть! Придешь? Я смолчу.

 

Виктор Попков. «О себе».

 

Виктор Попков. Мой день.

 

Виктор Попков. Отражение в окне. Автопортрет. 1963

 

Виктор Попков. Воскресенье. 1967.

 

Виктор Попков. Крыши. 1951.

 

Виктор Попков. Работа окончена. 70-е гг.

 

Виктор Попков. Развод. 1966.
 

Виктор Попков. Хороший человек была бабка Анисья. 1973.

 

Виктор Попков. Северная песня. 1968.

 

В рабочих тетрадях Ахматовой сохранилось большое число отрывков мемуарного характера, относящихся к Блоку. Все они, как и печатные «Воспоминания», по шутливому определению самой поэтессы, в сущности, написаны на тему: «О том, как у меня не было романа с Блоком».

«Все мои воспоминания о Блоке, — сообщает Ахматова в своих записях, — могут уместиться на одной странице обычного формата, и среди них интересна только его фраза о Льве Толстом».

«В тот единственный раз, когда я была у Блока, я между прочим упомянула, что поэт Бенедикт Лившиц жалуется на то, что он, Блок, одним своим существованием мешает ему писать стихи. Блок не засмеялся, а ответил вполне серьёзно: «Я понимаю это. Мне мешает писать Лев Толстой».

Из воспоминаний Анны Ахматовой.

 

 

В черновых планах статьи перечислены все встречи Ахматовой с поэтом, они даже перенумерованы (девять номеров, однако список не доведен до конца). Очень характерны такие уточнения:

«7. На Царскосельском вокзале. Обедали в первые дни войны (с Гумилевым)».

Обычная точность памяти Ахматовой подтверждается записными книжками Блока (5 августа 1914 г.):

«Встреча на Царскосельском вокзале с Женей (Ивановым), Гумилевым и А. Ахматовой».

Но наиболее впечатляющей была неожиданная встреча Ахматовой с Блоком в поезде на глухом полустанке между географически близкими Шахматовым (усадьбой Бекетовых) и Слепневым (имением Гумилевых), скорее напоминающая не бытовую реальность, а эпизод из неправдоподобного любовного романа:

«Летом 1914 года я была у мамы в Дарнице, под Киевом. В начале июля я поехала к себе домой, в деревню Слепнево, через Москву. В Москве сажусь в первый попавшийся почтовый поезд. Курю на открытой площадке. Где-то, у какой-то пустой платформы, паровоз тормозит, бросают мешок с письмами. Перед моим изумленным взором неожиданно вырастает Блок. Я вскрикиваю: «Александр Александрович!» Он оглядывается и, так как он был не только великим поэтом, но и мастером тактичных вопросов, спрашивает: «С кем вы едете?» Я успеваю ответить: «Одна». Поезд трогается».

 

 

Через два года, по рассказу Ахматовой, она была на квартире Блока на Офицерской улице (ныне улица Декабристов) «в одно из последних воскресений тринадцатого года» (16 декабря) — «единственный раз», как сообщается в «Воспоминаниях», когда она была в гостях у поэта:

 

Александру Блоку

 

Я пришла к поэту в гости.
Ровно полдень. Воскресенье.
Тихо в комнате просторной,
А за окнами мороз,

 
И малиновое солнце
Над лохматым сизым дымом,
Как хозяин молчаливый,
Ясно смотрит на меня.

У него глаза такие,
Что запомнить каждый должен;
Мне же лучше, осторожной,
В них и вовсе не глядеть.

Но запомнится беседа,
Дымный полдень, воскресенье
В доме сером и высоком
У морских ворот Невы.

январь 1914 г.

 

 

«... Я принесла Блоку его книги, чтобы он их надписал. На каждой он написал просто: «Ахматовой — Блок»... А на третьем томе поэт написал посвященный мне мадригал: «Красота страшна, вам скажут...».

 

Анне Ахматовой

 

«Красота страшна» — Вам скажут, —
Вы накинете лениво
Шаль испанскую на плечи,
Красный розан — в волосах.

«Красота проста» — Вам скажут, —
Пестрой шалью неумело
Вы укроете ребенка,
Красный розан — на полу.

Но, рассеянно внимая
Всем словам, кругом звучащим,
Вы задумаетесь грустно
И твердите про себя:

«Не страшна и не проста я;
Я не так страшна, чтоб просто
Убивать; не так проста я,
Чтоб не знать, как жизнь страшна».

16 декабря 1913

 

 

О предстоящем приходе Ахматовой и ее просьбе надписать книги Блок, очевидно, был предупрежден поэтессой заранее. Свой «мадригал» он писал накануне и не сразу нашел его форму. Сохранившиеся наброски представляют опыты, варьирующие в разных стихотворных размерах основную тему — таинственного и противоречивого обаяния женской красоты:

 

Кругом твердят: «Вы — демон, Вы — красивы».

И Вы, покорная молве,

Шаль желтую накинете лениво,

Цветок на голове.

 

 

«У меня никогда не было испанской шали, в которой я там изображена. Но в это время Блок бредил Кармен и испанизировал и меня. Я и красной розы, разумеется, никогда в волосах не носила. Не случайно это стихотворение написано испанской строфой романсеро. И в последнюю нашу встречу за кулисами Большого Драматического театра весной 1921 года Блок подошел и спросил меня: «А где испанская шаль?» Это последние слова, которые я слышала от него».

 

 

Осыпаются алые клёны,

полыхают вдали небеса,

солнцем розовым залиты склоны —

это я открываю глаза.

 

Где и с кем, и когда это было,

только это не я сочинил:

ты меня никогда не любила,

это я тебя очень любил.

 

Парк осенний стоит одиноко,

и к разлуке, и к смерти готов.

Это что-то задолго до Блока,

это мог сочинить Огарёв.

 

Это в той допотопной манере,

когда люди сгорали дотла.

Что написано, по крайней мере

в первых строчках, припомни без зла.

 

Не гляди на меня виновато,

я сейчас докурю и усну —

полусгнившую изгородь ада

по-мальчишески перемахну.

2000

 

 

Горький запах полыни
И песок из пустыни
На верблюжьем горбе -
Тебе.

Деньги старого скряги,
Две скрещенные шпаги
На фамильном гербе -
Тебе.

Незажившие раны,
Все далекие страны
В подзорной трубе -
Тебе.

Ключ от запертой дверцы
И еще мое сердце
Цвета алой зари -
Бери!..

 

 

Иван Бунин вошел в историю русской литературы, как талантливый прозаик и публицист. Однако мало кто знает о том, что первые свои произведения он создавал в стихотворной форме, стесняясь своего увлечения поэзией, которой в семье Буниных не придавали особого значения. К раннему периоду творчества этого автора относится стихотворение «Не видно птиц. Покорно чахнет…», написанное в 1889 году, когда Бунину едва исполнилось 19 лет.

 

Не видно птиц. Покорно чахнет
Лес, опустевший и больной.
Грибы сошли, но крепко пахнет
В оврагах сыростью грибной.

 

Глушь стала ниже и светлее,
В кустах свалялася трава,
И, под дождем осенним тлея,
Чернеет тёмная листва.

 

А в поле ветер. День холодный
Угрюм и свеж – и целый день
Скитаюсь я в степи свободной,
Вдали от сел и деревень.

 

И, убаюкан шагом конным,
С отрадной грустью внемлю я,
Как ветер звоном однотонным,
Гудит-поет в стволы ружья.

1889 г.

 

 

Он считает себя вполне самостоятельным человеком и зарабатывает на жизнь корректором в одной из газет Орловской губернии. А все свободное время проводит на охоте, обожая бродить по осеннему лесу в поисках дичи. Именно одна из таких прогулок описана в стихотворении «Не видно птиц. Покорно чахнет…», которое словно бы переносит читателей в мир живой природы, представленные без прикрас.

У него есть время не только подумать о своей будущей жизни, но и почувствовать единение с природой, неприветливость и мрачность которой поэта ничуть не смущают.

 

Мусин Ирик Рашидович. «Осеннее утро».

 

В Светлом Храме я под образами

В полном одиночестве стою.

Женщина с печальными глазами

Вновь не поняла печаль мою.

 

Сердится и морщит лоб Угодник,

Смотрит с осужденьем сверху вниз,

Зная, что отпетый греховодник

Вряд ли заберётся на карниз.

 

Медленно курится синий ладан,

Страшно угодить не в рай, а в ад.

Если я тобою не разгадан,

Значит, перед Богом виноват…

 

Виталий Серков

 

 

Губерния, волость, уезд -

Границы российского поля,

Где прадеды жили в юдоли,

Неся хлебопашеский крест.

 

Которое лето подряд

Ищу их следы в Судиславле,

Свечу поминальную ставлю

И крашу кресты без оград.

 

Которую зиму вдали

Тоскую по отчему крову

И вижу во сне то корову,

То клинышек скудной земли.

 

И пусть не оставил герба

Фамильного правнуку прадед -

Мне русского имени хватит,

Земли, где стояла изба.

 

Евгений Разумов

 

 

 

 

А жил я в доме возле Бронной 

Среди пропойц, среди калек. 

Окно — в простенок, дверь — к уборной 

И рупь с полтиной — за ночлег.

 

Большим домам сей дом игрушечный, 

Старомосковский — не чета. 

В нем пахла едко, по-старушечьи, 

Пронзительная нищета.

 

Я жил затравленно, как беженец, 

Летело время кувырком, 

Хозяйка в дверь стучала бешено 

Худым стервозным кулаком.

 

Судьба печальная и зыбкая 

Была картиной и рассказом, 

Когда она, как мать над зыбкою, 

Спала, склонясь над унитазом,

 

Или металась в коридорчике, 

Рукою шарила обои, 

По сыну плакала, по дочери, 

Сбежавшая с офорта Гойи.

 

Но чаще грызли опасения 

И ночью просыпался зверь. 

Кричала: «Сбегай к Елисееву 

За водкой!..», — и ломилась в дверь.

 

Я в это время окаянное, 

Средь горя и макулатуры, 

Не спал. В окне галдели пьяные, 

Тянуло гарью из Шатуры.

 

И я, любивший разглагольствовать 

И ставить многое на вид, 

Тогда почувствовал, о Господи, 

Что эта грязь во мне болит,

 

Что я, чужою раной раненный, 

Не обвинитель, не судья — 

Страданий страшные окраины, 

Косая кромка бытия...

 

1973

 

Хмелецкий Юрий Антонович. М.Ю.Лермонтов.

 

Костер горит, огонь мерцает.
Закат за речкою потух.
И юнкер Лермонтов читает
«Молитву юнкерскую» вслух.

И юнкера в ответ хохочут,
И кто-то «браво» говорит.
Отбой трубит начало ночи.
И лагерь дремлет, лагерь спит.

А Лермонтову всё не спится,
И слушает он не спеша,
Как время ширится и длится,
Как к небу тянется душа!

Вот он постель свою оставил
И улыбнулся тишине.
И у Мартынова поправил
Подушку, сбитую во сне.

Диомид Костюрин

 

 

О, високосный год — проклятый год,
Как мы о нем беспечно забываем,
И доверяем жизни хрупкий ход
Всё тем же пароходам и трамваям.

А между тем, в злосчастный этот год
Нас изучает пристальная линза,
Из тысяч лиц — не тот..., не тот..., не тот...
Отдельные выхватывая лица.

И некая верховная рука,
В чьей воле все кончины и отсрочки,
Раздвинув над толпою облака,
Выхватывает нас поодиночке.

А мы бежим, торопимся, снуем, -
Причин спешить и впрямь довольно много -
И вдруг о смерти друга узнаем,
Наткнувшись на колонку некролога.

И стоя в переполненном метро,
Готовимся увидеть это въяве:
Вот он лежит, лицо его мертво.
Вот он в гробу. Вот он в могильной яме...

Переменив прописку и родство,
Он с ангелами топчет звездный гравий,
И все что нам осталось от него, -
С полдюжины случайных фотографий.

Случись мы рядом с ним в тот жуткий миг -
И Смерть бы проиграла в поединке...
Она б она взяла за воротник,
А мы бы ухватились за ботинки.

Но что тут толковать, коль пробил час!
Слова отныне мало, что решают,
И, сказанные десять тысяч раз,
Они друзей — увы! — не воскрешают.

Ужасный год!.. Кого теперь винить?
Погоду ли с ее дождем и градом?
...Жить можно врозь. И даже не звонить.
Но в високосный год держаться рядом.

Леонид Филатов, 1980

 

 

26 октября исполняется 140 лет со дня рождения поэта и писателя Бориса Николаевича Бугаева, работавшего под псевдонимом Андрей Белый.

Какая печальная атмосфера царит в стихотворении Андрея Белого «Заброшенный дом»! Оно было написано в имении Серебряный Колодезь, что принадлежало родителям поэта, в 1903 году. Пройдёт всего пять лет, и матери А. Белого придётся продать его, невзирая на то, что пребывание в усадьбе вдохновляло её сына на самые пронзительные стихи. Это тягостное предчувствие заметно в строках произведения.

 

Заброшенный дом.

Кустарник колючий, но редкий.

Грущу о былом:

«Ах, где вы — любезные предки?»

 

Из каменных трещин торчат

проросшие мхи, как полипы.

Дуплистые липы

над домом шумят.

 

И лист за листом,

тоскуя о неге вчерашней,

кружится под тусклым окном

разрушенной башни.

 

Как стёрся изогнутый серп

средь нежно белеющих лилий —

облупленный герб

дворянских фамилий.

 

Былое, как дым...

И жалко.

Охрипшая галка

глумится над горем моим.

 

Посмотришь в окно —

часы из фарфора с китайцем.

В углу полотно

с углём нарисованным зайцем.

 

Старинная мебель в пыли,

да люстры в чехлах, да гардины.

И вдаль отойдёшь... А вдали —

равнины, равнины.

 

Среди многовёрстных равнин

скирды золотистого хлеба.

И небо...

Один.

 

Внимаешь с тоской,

обвеянный жизнию давней,

как шепчется ветер с листвой,

как хлопает сорванной ставней.

 

Андрей Белый, июнь 1903, Серебряный Колодезь.

Сборник «Золото в лазури», цикл «Прежде и теперь».

 

 

Сюжет прост: поэт бродит по некому неназванному заброшенному поместью и понемногу проникается его тоскливым духом. Он заглядывает в дворянский дом. О том, что это именно бывшее жилище аристократической семьи, указывает обветшавший герб, когда-то украшенный лилиями и луной, которую поэт метафорически называет серпом. Более того, кажется, что Андрей Белый намекает на представителей царского дома, поскольку лилии издавна использовались именно в монаршей геральдике.

Представляется, что под всеми этими образами скрывается предчувствие конца эпохи. Заброшенная усадьба – это эра аристократии, блеска и высокой культуры, но она уходит в прошлое, угасает так же неумолимо, как разрушается оставленный рачительным хозяином дом. Золотые поля – это будущее России, время благоденствия тех, кто связан с землёй – крестьян. Однако сам поэт не относится ни к тем, ни к другим, а потому чувствует страшное одиночество.

 

На тебя обращали внимание все.

Даже бомж, ночевавший в кустах у шоссе.

Вышибалы, бармены, сержанты ГАИ

Столбенели, на прелести глядя твои!

 

Ты джигитов на рынке сводила с ума.

Фирмачи подвозили тебя задарма.

И курчавый, как Маугли, шейх нефтяной

Умолял тебя стать его пятой женой!

 

А твой муж был плюгав, и скандален, и скуп.

И привычная жёлчь с его капала губ.

С ним жила ты, как в зоне, как шла по ножу.

А он лишь усмехался: «Вали – не держу!»

 

Вы ругались, как грузчики, пьяные в дым.

И ты хлопала дверью, срываясь к другим.

С кем – букеты, круизы, рассветы в Крыму!..

И, бросая их всех, возвращалась – к нему.

 

Неужели вот так надо было с тобой?

Чтоб домой каждый вечер ты шла, как на бой,

Чтоб дрожала от злости, слезами давясь,

И не в силах была разрубить эту связь?!

 

Неужели вот так?! Ты не скажешь сама.

Улыбнёшься – улыбкой, сводящей с ума.

Всех обложек достойной тряхнёшь головой.

И пойдёшь, удаляясь, осенней Москвой.

 

Только у Иосифа Бродского из под пера выходят такие пронзительные, затрагивающие душу стихотворения. Поэту пришлось многое пережить, поэтому все эмоции, вложенные в стихотворение, настоящие.

 

Сначала в бездну свалился стул,
потом — упала кровать,
потом — мой стол. Я его столкнул
сам. Не хочу скрывать.

Потом — учебник «Родная речь»,
фото, где вся семья.
Потом четыре стены и печь.
Остались пальто и я.

Прощай, дорогая. Сними кольцо,
выпиши вестник мод.
И можешь плюнуть тому в лицо,
кто место мое займет.

 1966

 

 

В 1966 году, когда было написано это стихотворение, Иосиф Бродский вернулся из ссылки длиною в три года. Поэта обвинили в тунеядстве, доводы, что он посвятил все время стихам никого не интересовали.

За Бродского вступились его коллеги из литературного общества, благодаря им Бродский отсидел 3 года вместо 5 лет. Поэт вернулся очень подавленный, в депрессивном состоянии. К тому же, в этот год умерла Анна Ахматова – одна из любимых поэтесс Бродского.

Именно в этот период отчаяния и безысходности, у Бродского родилось стихотворение «Сначала в бездну свалился стул».

 

Когда захочешь, охладев ко мне,
Предать меня насмешке и презренью,
Я на твоей останусь стороне
И честь твою не опорочу тенью.

Отлично зная каждый свой порок,
Я рассказать могу такую повесть,
Что навсегда сниму с тебя упрек,
Запятнанную оправдаю совесть.

И буду благодарен я судьбе:
Пускай в борьбе терплю я неудачу,
Но честь победы приношу тебе
И дважды обретаю все, что трачу.

Готов я жертвой быть неправоты,
Чтоб только правой оказалась ты.

Уильям Шекспир, «Сонет 88».
Перевод С.Я. Маршака.

 

 

Широкий диапазон творчества Семёна Кирсанова, охватывающий почти весь спектр поэтических тем и формальных экспериментов своего времени, обеспечил заметное и во многом показательное место поэта в русской литературе XX века. Кирсанов был не простым человеком и не простым поэтом.

Но для многих любителей поэзии, а особенно музыки, стало новым открытием Кирсанова, на стихи которого были написаны песни.
«Жил-был я» на музыку Давида Тухманова в исполнении потрясающего Александра Градского (у Кирсанова это стихотворение называется «Строки в скобках» – каждая вторая строка написана в скобках, как бы нечетные строки – осознание воспоминания о событиях в личной жизни, четные строки – отражение, отклик этих же событий на уровне подсознания) – это был, несомненно, хит, который, словно заснеженная вершина горы, возвышался над остальным музыкальным материалом диска.

«Стихи Семена Кирсанова… Какой такой Кирсанов? В школе не проходили… Видать, не прост этот Кирсанов».

«Взгляд без глаз, окна без стекла…» В этих строчках чудились отголоски прозы Уэллса и Саймака. Какой то мистический постаколаптический ужас. Как будто проснулся утром, а твоего города, дома, твоей жизни уже нет. Все снесло атомным ударом.

 

Жил-был — я.
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил...)
В порт плыл флот.
(С выигрышным билетом
жил-был я.)
Помнится, что жил.

Зной, дождь, гром.
(Мокрые бульвары...)
Ночь. Свет глаз.
(Локон у плеча...)
Шли всю ночь.
(Листья обрывали...)
«Мы», «ты», «я»,
нежно лепеча.

Знал соль слез
(Пустоту постели...)
Ночь без сна
(Сердце без тепла) —
гас, как газ,
город опустелый.
(Взгляд без глаз,
окна без стекла).

Где ж тот снег?
(Как скользили лыжи!)
Где ж тот пляж?
(С золотым песком!)
Где тот лес?
(С шепотом — «поближе».)
Где тот дождь?
(«Вместе, босиком!»)

Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо...)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я...)
Вспомнилось, что жил...

 

Пронзительное исполнение Александра Градского переворачивало душу, вызывало эмоциональный надрыв.
По моему мнению, что стихи эти очень ассоциативны, изложение так выстроено, что невольно начинаешь примерять на себя в попытке понять.. Здесь каждая фраза – прожитое и подытоженное в некие символы.. Обратите внимание, стихи писались автором в течение восьми лет!..
А Градский в этой песне – просто потрясение…  Мне, в мои 17 лет, пришлось перенести настоящий внутренний стресс, это был рывок в новое, более глубокое прочувствование песни, даже не так… скорее, это был хороший урок чувствования души вообще. Игра со словами, точные и неожиданные рифмы и ритмы сочетаются с глубокой лиричностью.

 

Интересный факт. У Кирсанова в оригинале не «Знал соль слез, нежилые стены...», а «Знал соль слез, пустоту постели...».

Вспоминает Давид Тухманов:

«В 1972-м Татьяна (Сашко) нашла потрясающие стихи — «Строки в скобках», — вспоминал Давид Федорович, — «и они мне так понравились, что я очень быстро написал песню. Песня должна была стать центральной в моем первом концептуальном альбоме «Как прекрасен этот мир». Записывать ее должен был Александр Градский. Но когда дошло дело до записи, цензура «встала на рога». Какая-такая постель? На что вы намекаете? Нельзя! — уперлись, и ни в какую. Сказали: или ты что-то делаешь со стихами, или мы вычеркиваем песню с альбома.
— Я вышел из Дома звукозаписи в полном раздрае, — продолжал Тухманов. — Я не знал, что делать. А потом, минут десять спустя, нашарил в кармане двухкопеечную монету и из уличного автомата набрал номер квартиры Кирсанова. Трубку снял сам Семен Исаакович. Я, заикаясь и путаясь, представился и изложил ему ситуацию.
— Не хотят — как хотят, — отрезал Кирсанов. По интонации чувствовалось, что поэт взбешен произошедшим. Я еще раз попросил его об одолжении — и Кирсанов внезапно смягчился. — Давид, позвоните мне через две недели, — сказал он и положил трубку.
— Спустя две недели, — говорил Тухманов дальше, — я снова набрал номер Кирсанова. Но поэта не было дома. Изо дня в день я названивал Кирсанову, пока он вновь сам не снял трубку.
— «Нежилые стены». «Нежилые стены» вместо «пустоту постели», — буркнул он, и, не успел я его поблагодарить, как в трубке раздались короткие гудки. А меньше чем через год после нашего разговора Семен Кирсанов ушел в мир иной».

 

 

Оставляя кровью метки

На извилистом пути,

Поздно ночью сын соседки

Нож домой принёс в груди.

 

Послезавтра будут плавно

Гроб в могилу опускать…

Да, забыл сказать о главном:

Хоронить-то будут мать…

  "Из дневника"

 

 

Эту сказку счастливую слышал
я уже на теперешний лад,
как Иванушка во поле вышел
и стрелу запустил наугад.

Он пошел в направленьи полета
по счастливому следу судьбы,
и попал он к лягушке в болото
за три моря от отчей избы.

«Пригодится на правое дело», -
положил он лягушку в платок,
вскрыл ей белое царское тело
и пустил элетрический ток.

В долгих муках она умирала,
в каждой жилке звенели века,
и улыбка познанья сияла
на счастливом лице дурака.

 

Юрий Кузнецов, «Атомная сказка», 2 февраля 1968

 

 

 

Я даже не знаю, как это назвать. Постмодернизм - это слабо сказано. Картина 1976 года под названием «Ленин на набережной современной Москвы»...
 

Алексей Жиляев. «Ленин на набережной современной Москвы», 1976 год.

 

По-моему, это какая-то альтернативная Москва, ибо ни с какого места на набережной так явно не видать Останкинскую башню. Да и ...строительство какого-то Москва-Сити (справа) - это для 1976 года - странная фантазия.

Галина Иванкина.

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

Я на крыше паровоза

ехал в город Уфалей

и обеими руками

обнимал моих друзей —

Водяного с Черепахой,

щуря детские глаза.

Над ушами и носами

проплывали небеса.

Можно лечь на синий воздух

и почти что полететь,

на бескрайние просторы

влажным взором посмотреть:

лес налево, луг направо,

лесовозы, трактора.

Вот бродяги-работяги

поправляются с утра.

Вот с корзинами маячат

бабки, дети-грибники.

Моют хмурые ребята

мотоциклы у реки.

Можно лечь на теплый ветер

и подумать-полежать:

может, правда нам отсюда

никуда не уезжать?

А иначе даром, что ли,

желторотый дуралей —

я на крыше паровоза

ехал в город Уфалей?

И на каждом на вагоне,

волей вольною пьяна,

«Приму» ехала курила

вся свердловская шпана.

 

Борис Рыжий, 1999

 

 

Посвящается Еве Гущиной:

 

По лугу женщина идёт
Под зонтиком днём летним.
По-сказочному луг цветёт,
Играет многоцветьем.

 

Как это всё знакомо мне:
Я всё-таки недаром
Знаком немного и с Моне*,
И с Пьером Ренуаром**!

 

Но только это – русский луг,
Родное наше небо,
И белые цветы вокруг –
Как будто хлопья снега!

 

Родная Русь, – не Аржантёй,
Не макова обитель!
И ты у полотна постой
И полюбуйся, зритель,

 

Как наша женщина идёт
Под зонтиком днём летним,
Как луг по-нашему цветёт,
Играет многоцветьем.

 

Картины Шишкина по мне
Нисколь холстов не хуже
И Ренуара, и Моне,
Да и Мане, к тому же!

 

Иван Есаулков

 

* Клод Моне написал картину «Поле маков у Аржантёя».
** Пьер Огюст Ренуар написал картину «Тропинка в высокой траве».

 

Шишкин Иван Иванович. Женщина под зонтиком на цветущем лугу. 1881

 

 

Клянусь вам, что жизнь страшно коротка. Теперь, в вашем возрасте, вы и представить себе не можете, до чего она мгновенна. Вы не бойтесь, я не скажу пошлой фразы резервного поручика: «А потому надо пользоваться ею вовсю», или: «А потому надо брать от нее все, что можно»… О нет, человеку надлежит быть целомудренным в любви, верным в дружбе, милостивым к больному и падшему, ласковым к зверям.

Но если сердце вдруг неудержимо потянет вас за собою, не противьтесь его чудесной власти, не верьте ни советам дряхлого опыта, ни расчетам, ни принятым обычаям: верьте сердцу и идите за ним. Тело обманет, сердце – никогда.

 

Александр Иванович Куприн. «В трамвае», 1912 год

 

Дни мои сосулькой растаяли,
Годы мои канули вешние.
Господи, не оставь меня,
Приими в раскаяньи грешного.

 

Весь я и в корысти и в гнилости.
Стать бы чистым к сроку нездешнему!
Я не заслужил Твоей милости.
Милостив буди мне грешному.

 

Прямо как зима в людях лютая –
Князь приходит мира кромешного.
...Господи, я люблю Тебя!
Господи, помилуй мя грешного!..

 

 

 

День все быстрее на убыль
катится вниз по прямой.
Ветка сирени и Врубель.
Свет фиолетовый мой.

Та же как будто палитра,
сад, и ограда, и дом.
Тихие, словно молитва,
вербы над тихим прудом.

Только листы обгорели
в медленном этом огне.
Синий дымок акварели.
Ветка сирени в окне.

Господи, ветка сирени,
все-таки ты не спеши
речь заводить о старенье
этой заблудшей глуши,

этого бедного края,
этих старинных лесов,
где, вдалеке замирая,
сдавленный катится зов,

звук пасторальной свирели
в этой округе немой...
Врубель и ветка сирени.
Свет фиолетовый мой.

Это как бы постаренье,
в сущности, может, всего
только и есть повторенье
темы заглавной его.

И за разводами снега
вдруг обнаружится след
синих предгорий Казбека,
тень золотых эполет,

и за стеной глухомани,
словно рисунок в альбом,
парус проступит в тумане,
в том же, еще голубом,

и стародавняя тема
примет иной оборот...
Лермонтов. Облако. Демон.
Крыльев упругий полет.

И, словно судно к причалу
в день возвращенья домой,
вновь устремится к началу
свет фиолетовый мой.

  1991

 

 

 

 

Косогоры, низины, болота,
Над болотами ржавая марь.
Осыпается рощ позолота,
В бледном воздухе ладана гарь.

 

На прогалине теплятся свечи,
Озаряя узорчатый гроб,
Бездыханные девичьи плечи
И молитвенный, с венчиком, лоб.

 

Осень –с бледным челом инокиня —
Над покойницей правит обряд.
Даль мутна, речка призрачно синя,
В роще дятлы зловеще стучат.

 1913

 

 

 

В глаза бревенчатым лачугам

Глядит алеющая мгла,

Над колокольчиковым лугом

Собор звонит в колокола!

 

Звон заокольный и окольный,

У окон, около колонн, —

Я слышу звон и колокольный,

И колокольчиковый звон.

 

И колокольцем каждым в душу —

любого русского спроси! —

звонит, как в колокол, — не глуше, —

звон левитановской Руси!

 

Николай Рубцов, Ленинград, 1960,

(по мотивам картины Исаака Левитана «Вечерний звон»)

 

Исаак Ильич Левитан. Вечерний звон. 1892

 

 

Рукой раздвинув

темные кусты,

Я не нашел и запаха малины,

Но я нашел могильные кресты,

Когда ушел в малинник за овины...

Там фантастично тихо в темноте,

Там одиноко, боязно и сыро,

Там и ромашки будто бы не те -

Как существа уже иного мира.

И так в тумане омутной воды

Стояло тихо кладбище глухое,

Таким все было смертным и святым,

Что до конца не будет мне покоя.

И эту грусть, и святость прежних лет

Я так любил во мгле родного края,

Что я хотел упасть и умереть

И обнимать ромашки, умирая...

Пускай меня за тысячу земель

Уносит жизнь! Пускай меня проносит

По всей земле надежда и метель,

Какую кто-то больше не выносит!

Когда ж почую близость похорон,

Приду сюда, где белые ромашки,

Где каждый смертный свято погребен

В такой же белой горестной рубашке...

 

Николай Рубцов, «Над вечным покоем», 1965

 

Исаак Ильич Левитан. Над вечным покоем. 1894