Глянул я под ноги. Вижу – кучка сухой листвы, да будто живая: сама собой движется. А внутри, в листьях, что-то фыркает, чихает. Здорово чихает! Присмотрелся получше: ёжик. Мордочка с маленькими чёрными глазками, уши торчком, на грязно-жёлтых иглах листья наколоты. Тут время моей смены настало. Заступил на пост солдат Ахметвалиев. Увидел он ежа, услыхал, как тот чихает, и ну меня ругать: – Ай, нехорошо! Ай, нехорошо! Сидишь и смотришь спокойно. А у него, может, грипп или воспаление. Смотри, весь дрожит. И температура, наверное, очень большая. В машину его надо взять, лечить его надо, а потом на волю выпускать...







Мишка, просунувшись боком в полуоткрытую дверь избы, увидел яркие лучи прожекторов, тут же поднял задние лапы и прошёлся «на руках». – Стоп! Отставить! – закричал раздосадованный режиссёр. – Неужели нельзя ему как-нибудь объяснить, что всё это не нужно? Но объяснить мишке было трудно. Так прошёл весь день. И следующий. И ещё один. И всё равно, как только начиналась очередная съёмка и мишка попадал под свет прожекторов, он начинал старательно выполнять знакомые ему цирковые номера. Наконец режиссёр не выдержал. – Ваш медведь нам не подходит, – сказал он дрессировщику. – Он, видите ли, артист, а нам нужен простой, необразованный медведь...