Меня постоянно спрашивают, на каком языке я думаю и вижу сны.
Сны человеку снятся, отвечаю я, и мыслит он — мыслями.
Язык становится реальностью, только
когда решаешь этими вещами с кем-то поделиться.
Иосиф Бродский

 

    Милан Кундера родился в 1929 году в Богемии. Этим словом, уходящим своими корнями в историю, Кундера называет страну, где живут его персонажи и где сам он провел часть жизни. Если верить географическим картам, еще недавно эта страна носила имя Чехословакия. Но, по замечанию самого Кундеры, “если в случае крайней необходимости на таком ненадежном слове можно основать государство, то основать на нем роман нельзя”. Теперь такого государства нет. А Милан Кундера живет во Франции и пишет по-французски.

  Романист Кундера пишет романы. Они широко известны в России: “Невыносимая легкость бытия”, “Бессмертие”, “Неспешность” и др. Теоретик Кундера пишет эссе, в которых свои романы осмысляет. И эта сторона его творчества в России почти не известна. Но сам он отнюдь не считает себя теоретиком. И публикуемое ниже эссе определяет как “словарь ключевых слов, которые проходят по его романам, и ключевых слов его эстетики романа”. Это своего рода маленький энциклопедический словарь, трактующий фундаментальные для его автора понятия. 

    Причины, побудившие Кундеру создать подобный словарь, автор излагает в предисловии, приводя разные забавные случаи вольного обращения переводчиков с его текстами. Но, когда вы прочтете словарь, у вас наверняка возникнет ощущение, что дело не только в своеволии посредников между автором и читателем. Вы обнаружите одну из важнейших тем Кундеры, которая живет во всех его романах. Это тема исчезновения европейской культуры, а значит, тема исчезновения всех тех ценностей, которые были основой европейского сознания и создали это уникальное понятие — европейская культура. Ее исчезновение Кундера пытается задержать словом, остановить словом и, может быть, даже словом возродить.

Текст впервые был опубликован под названием “Восемьдесят девять слов” в 1985 году в журнале “Ле Деба”. Позже он был полностью переработан автором для сборника “Искусство романа”. Часть слов, слишком далеких от сюжета, была упразднена, часть слов добавилась.

Данный текст приводится по французскому изданию 1986 года в сборнике эссе Милана Кундеры “Искусство романа”. (Milan Kundera. L’ART DU ROMAN. Editions Gallimard.)

Наталья Санникова

   Наталья Санникова — окончила филологический факультет Уральского государственного университета, стажировалась в университете г. Фрибурга и Институте французского языка (Швейцария). Живет и работает в Екатеринбурге.

---

---

    

     В 1968 и 1969 годах “Шутка” была переведена на все западные языки. Но каково было мое удивление! Во Франции переводчик переписал роман, украсив мой стиль. В Англии издатель вырезал все отрывки, связанные с рефлексией, исключил музыковедческие главы, поменял порядок частей, перекроив роман. Другая страна. Встречаю своего переводчика: тот не знает ни слова по-чешски. “Как же вы переводили?” Тот отвечает: “Мне подсказывало сердце” — и достает из портфеля мою фотографию. Он был так мил, что я едва не поверил, будто благодаря телепатии сердца и в самом деле можно переводить. Конечно, все было проще: он переводил, опираясь на французский перевод, также как и переводчик из Аргентины. Еще одна страна: перевод с чешского. Открываю книгу и случайно попадаю на монолог Хелены. Длинные предложения, каждое из которых занимает у меня целый абзац, разделены на множество простых... Шок, вызванный переводами “Шутки”, оставил во мне след навсегда. К счастью, позже я встретил точные переводы. Но также, увы, и не совсем точные... Тем не менее, для меня, практически лишенного чешского читателя, переводы представляют собой все. Вот почему несколько лет назад я наконец решил навести порядок в зарубежных изданиях моих книг. Это далось мне ценой конфликтов и усталости: чтение, контроль, пересмотр моих старых и новых романов на трех или четырех иностранных языках, на которых я могу читать, полностью заняли целый период моей жизни...

    

  Автор, изо всех сил пытающийся уследить за переводами своих романов, бежит за бесчисленными словами, как пастух за стадом диких баранов; образ, достойный жалости в его собственных глазах и смешной в глазах других. Я подозреваю, что мой друг Пьер Нора, директор журнала “Ле Деба”, прекрасно осознает этот печально-комический аспект моего пастушеского существования. Однажды он сказал мне с плохо скрываемым сочувствием: “Забудь наконец о своих страданиях и лучше напиши что-нибудь для меня. Переводы заставили тебя задуматься над каждым из твоих слов. Напиши свой персональный словарь. Словарь твоих романов. Твоих ключевых слов, проблемных слов, слов любви...”

Я это сделал.

     Aphorisme. Афоризм. От греческого aphorismos, означающего “дефиниция”. Афоризм: поэтическая форма дефиниции. (См: Дефиниция.)

  Bander. Напрягаться, возбуждаться. “Его тело прекратило вести пассивное сопротивление; Эдуард был взволнован!” (Смешная любовь.)2  Сто раз я в недовольстве останавливался над словом “взволнован”. По-чешски было бы: Эдуард “возбужден”. Но ни “взволнован”, ни “возбужден” меня не удовлетворяли. И вдруг я нашел: Эдуард “banda”! Почему столь простая идея не пришла мне в голову раньше? Потому что такого слова не существует в чешском. Какой позор: мой родной язык не знает того, что обозначается этим словом! Вместо “bander” чех вынужден сказать: его член встал. Очаровательный, но слишком ребяческий образ. Породивший, однако, прекрасное народное выражение: “Поднялись, как члены”. Что в чешском скептическом сознании означает: “Поднялись — удивленные, сконфуженные, нелепые”.

      Beaute (et connaissance). Красота (и познание). Тех, кто вместе с Брохом  утверждает, что познание — единственная мораль романа, подводит железная аура слова “познание”, слишком скомпрометированного своей связью с наукой. Поэтому необходимо добавить: все аспекты бытия, которые открывает роман, он открывает как красоту. Первые романисты открыли приключение. Если приключение как таковое кажется нам прекрасным и если мы в него влюблены — то это благодаря им. Кафка описал ситуацию человека, трагическим образом пойманного в ловушку. Когда-то кафковеды много спорили о том, оставляет ли нам их автор надежду. Нет, речь не о надежде. Речь о другом. Даже в этой невыносимой ситуации Кафка открывает странную, мрачную красоту. Красота — последняя возможная победа человека, лишенного надежды. Красота в искусстве: свет, вдруг зажженный чем-то, впервые сказанным. Время не в силах погасить свет, пронизывающий великие романы, потому что пока человеческое существование продолжает пребывать в забвении, открытия романистов, какими бы старыми они ни были, никогда не перестанут нас удивлять.

  Bleute. Окрашенный в синий цвет. Ни один другой цвет не знает этой лингвистической формы нежности. Новалисовское  слово. “Смерть, окрашенная нежной синевой небытия” (Книга смеха и забвения).

    Caracteres. 1. Шрифт. 2. Характеры. Книги печатают все более мелким шрифтом. Воображаю конец литературы: мало-помалу шрифт уменьшится до того, что станет совсем невидимым, и никто не заметит, как это произошло.

   Celer. Таить. Быть может, я нахожу в этом глаголе особое очарование благодаря другому слову, которое кажется мне созвучным ему: таять. Таить = таять воску печати; таять, запечатывая восковой печатью; растаять, чтобы утаить.

    Chapeau. Шляпа. Магический предмет. Помню один сон: на берегу пруда стоит мальчик лет десяти в большой черной шляпе. Мальчик бросается в воду. Его вытаскивают мертвым. На его голове — по-прежнему черная шляпа.

    Chez-soi. У себя. Domov (по-чешски), das Heim (по-немецки), home (по-английски) означает: место, где я укоренен и которому я принадлежу. Топографические границы определяются только велением сердца: речь может идти об одной-единственной комнате, о местности, о стране, о вселенной. Das Heim немецкой классической философии — мир греческой античности. Чешский гимн начинается словами: “Где мой domov?” На французский это переводят: “Где моя родина?” Но родина означает другое: политическую, государственную версию слова domov. Родина — гордое слово. Das Heim — слово сентиментальное. Между родиной и очагом (моим конкретным домом) во французском языке (во французском восприятии) остается лакуна. Ее можно заполнить только в том случае, если придать слову chez-soi вес важного слова. (См: Литания.)

      Collabo. Сокращенное Коллаборационист. Вечно новые исторические ситуации раскрывают вечно неизменные возможности человека и позволяют нам дать им имя. Так, слово “коллаборационизм” приобрело во время войны с нацизмом новое значение: добровольно служить грязной власти. Фундаментальное понятие! Как могло человечество мириться с этим до 1944 года? Однажды найдя точное слово, мы все больше и больше отдаем себе отчет в том, что деятельность человека носит характер коллаборационизма. Всех тех, кто с восторгом принимает крикливость средств массовой информации, идиотскую улыбку рекламы, забвение природы, бестактность, возведенную в ранг добродетели, нужно назвать коллаборационистами современности.

   Comique. Комическое. Предлагая прекрасную иллюзию человеческого величия, трагическое несет нам утешение. Комическое более жестоко: оно грубо разоблачает ничтожность всего сущего. Я полагаю, что все человеческое содержит комический аспект, признанный, принятый, эксплуатируемый в одних случаях и скрытый в других. Настоящие гении комического — не те, кто заставляет нас больше смеяться, а те, кто открывает неизвестную область комического. История всегда считалась исключительно серьезной областью. Значит, в Истории есть неизвестное комическое. Как есть оно (хотя с этим сложно согласиться) в области сексуальности.

   Couler. Течь. В одном из писем Шопен описывает свое пребывание в Англии. Он играет в салонах, где дамы, выражая свое восхищение, постоянно повторяют одну и ту же фразу: “О, как это прекрасно! Течет как вода!” Это раздражало Шопена, как меня раздражает, когда теми же словами говорят о переводе: “Гладко течет”. Или: “Это как будто написано французским писателем”. Но нет ничего хорошего в том, чтобы читать Хеммингуэя как французского писателя! Его стиль немыслим у французского писателя! Роберто Калассо, мой итальянский издатель: хороший перевод узнается не по гладкости, а по тем необычным и оригинальным выражениям, которые переводчик имел смелость оправдать и сохранить.

  Crepuscule (et velocipediste). Сумерки (и велосипедист). “...велосипедист (это слово казалось ему прекрасным, как сумерки)...”. (Жизнь не здесь.)6  Эти два существительных кажутся мне чарующими, потому что пришли очень издалека. Crepusculum — слово, любимое Овидием. Велосипед — слово, пришедшее к нам из далекой и наивной эпохи возникновения технического прогресса.

     Definition. Дефиниция, определение. Медитативная ткань романа держится на основе нескольких абстрактных слов. Не желая оказаться на одной волне с теми, кто думает, что все понимает, не понимая ничего, я должен не только крайне точно выбирать эти слова, но и определять и переопределять их. (См: Судьба, Юность, Легкость, Лиризм, Предавать.) Мне кажется, часто роман есть не что иное, как продолжительное преследование нескольких ускользающих определений.

    Destin. Судьба. Наступает момент, когда образ нашей жизни отделяется от самой жизни, приобретает самостоятельность и мало-помалу становится важнее нас самих. Уже в Шутке: “...не было никакой возможности изменить образ моего “я”, утвержденный верховной палатой человеческих судеб; я понимал, что этот образ (как бы мало он ни походил на меня) был бесконечно более реален, чем я сам; что он никак не был моей тенью, но что это я был тенью моего образа; что было совершенно невозможно обвинить его в непохожести на меня, но что это я был виновен в нашем несходстве...”

    И в Книге смеха и забвения: “Судьба не намерена и пальцем пошевелить ради Мирека (ради его счастья, его безопасности, здоровья и хорошего настроения), тогда как Мирек готов сделать все ради своей судьбы (ради ее величия, ясности, красоты, стиля и высшего смысла). Он чувствовал, что несет ответственность за свою судьбу, но судьба не чувствовала, что несет за него ответственность”.

  В противоположность Миреку сорокалетний гедонист (Жизнь не здесь) держится за “идиллию своей не-судьбы”. (См: Идиллия.) В самом деле, гедонист защищает свою жизнь от превращения ее в судьбу. Судьба пьет из нас кровь, висит на нас тяжким грузом, как железное ядро, привязанное к ноге. (Замечу мимиходом, что среди моих персонажей сорокалетний мне ближе всех.)

   Elitisme. Элитарность. Это слово появилось во Франции только в 1967 году, слово elitiste (отдающий предпочтение элите, не заботясь о среднем уровне. Словарь Petit Robert. — Примеч. пер.) — в 1968-м. Впервые в истории сам язык придает понятию элиты негативный, если не уничижительный, оттенок.

Тогда же официальная пропаганда в коммунистических странах начала бичевать элитарность и ее приверженцев. Под этими словами она подразумевала не директоров предприятий, не знаменитых спортсменов и не политиков, а исключительно культурную элиту, философов, писателей, ученых, историков, деятелей театра и кино.

Удивительный синхронизм, заставляющий думать, что во всей Европе культурная элита постепенно уступает место другим элитам. Там — элите полицейского аппарата. Здесь — элите аппарата средств массовой информации. Эти новые элиты никто не обвинит в элитарности. Таким образом, слово “элитарность” канет в забвение. (См: Европа.)

Ensevelir. Погребать, заворачивать в саван. Красота слова заключена не в фонетической гармонии слогов, а в семантических ассоциациях, порождаемых его звучанием. Как нота, вызванная ударом по клавише фортепиано, сопровождается вступающими с ней в резонанс гармоничными звуками, в которых мы не отдаем себе отчета, так и каждое слово окружено невидимым кортежем других слов, которые дают едва ощутимый резонанс.

Один пример. Мне всегда кажется, что слово погребать из милосердия лишает самый страшный акт его ужасающе материального аспекта. Потому что корень этого слова ничего не вызывает в моей памяти, тогда как его звучание позволяет мне мечтать: погребать — горевать — Ева — Эвелин — велюр; заворачивать в велюр. (Меня предупреждают: это абсолютно нефранцузское восприятие французского слова. Да, я и сам об этом догадывался.) (См: Таить, Праздность, Вечный.)

    Europe. Европа. В Средние века единство Европы покоилось на общей религии. В эпоху Новой истории религия уступила место культуре (творению культуры), воплотившей высшие ценности, по которым европейцы узнавали и определяли себя, с которыми они себя отождествляли. Однако сегодня культура, в свою очередь, уступает место. Но кому и чему? В какой области должны реализоваться высшие ценности, способные объединить Европу? Технические достижения? Рынок? Политика, отвечающая демократическому идеалу и принципу толерантности? Но если толерантность не защищает ни одного выдающегося творения, ни одной сильной мысли, не становится ли она пустой и бесполезной? Можно ли понимать уход культуры как освобождение, которое следует с восторгом принять? Не знаю. Только мне кажется, что культура уже уступила место. Таким образом, картина европейского самоотождествления удаляется в прошлое. Европеец: тот, кто испытывает ностальгию по Европе.

    Europe centrale. Центральная Европа. XVII век. Огромная сила барокко придает этому многонациональному и, следовательно, полицентрическому региону с неустойчивыми и неопределенными границами некоторое культурное единство. Запоздалая тень барочного католицизма падает на XVIII век: ни одного Вольтера, ни одного Филдинга. В иерархии искусств первое место принадлежит музыке. Начиная с Гайдна (и до Шонберга и Бартока) центр гравитации европейской музыки находится здесь. XIX век: несколько великих поэтов, но ни одного Флобера; дух бидермейера7 : покров идиллии, наброшенный на реальность. В XX веке — бунт. Величайшие умы (Фрейд, романисты) вновь заставляют оценить то, что веками не признавалось или было неизвестно: разоблачающую ясность разума, чувство реальности; роман. Их бунт — полная противоположность бунту антирационалистического, антиреалистского, лирического французского модернизма; (позже это вызовет немало недоразумений). Плеяда великих центральноевропейских романистов: Кафка, Гашек, Музиль8 , Брох, Гомбрович9 ; их антипатия к романтизму; их любовь к добальзаковскому роману и к духу свободомыслия (Брох истолковывал китч как заговор моногамного пуританства против века Просвещения); их недоверие к Истории и к возвеличиванию будущего; их модернизм, лежащий вне иллюзий авангарда.

  Развал Империи, затем, после 1945 года, культурная маргинализация Австрии и политическое не-существование других стран делают из Центральной Европы зеркало, отражающее возможное будущее всей Европы, лабораторию заката.

    Europe centrale (et Europe). Центральная Европа (и Европа). В тексте одной просьбы издатель хочет поместить Броха в специфически центральноевропейский контекст: Гофмансталь10 , Свево11 . Брох протестует. Если его хотят с кем-нибудь сравнить, пусть сравнивают с Жидом и Джойсом! Отрицал ли он этим свою принадлежность к Центральной Европе? Нет, он только хотел сказать, что национальный или региональный контекст ничего не дает, когда речь идет о понимании смысла и ценности произведения.

Excitation. Возбуждение. Не удовольствие, не наслаждение, не чувство и не страсть. Возбуждение — основа эротизма, его самая глубокая загадка, его ключевое слово.

    Frontieere. Граница. “Достаточно было такой малости, такой бесконечной малости, чтобы очутиться по другую сторону границы, за которой уже ничто не имело смысла: ни любовь, ни убеждения, ни вера, ни История. Вся тайна человеческой жизни была заключена в том факте, что жизнь протекает в непосредственной близости к этой границе и даже в прямом контакте с ней, что они разделены не километрами, а едва ли не миллиметром…” (Книга смеха и забвения.)

    Graphomanie. Графомания. Не мания “писать письма, личные дневники, фамильные хроники (то есть писать для себя или для своих близких), а мания писать книги (значит, писать для неизвестной читательской аудитории)” (Книга смеха и забвения). Не мания создавать нечто, а мания навязывать свое “я” другим. Самая гротесковая версия воли к власти.

    Hagard. Дикий, блуждающий. Мне нравится это слово немецкого происхождения. Одичавший от блуждания в дебрях чужого языка.

    Idees. Идеи. Отвращение, которое я испытываю к тем, кто сводит произведение к идеям. Ужас, который мне внушает возможность быть вовлеченным в так называемую “борьбу идей”. Безнадежность, которую я ощущаю при взгляде на эпоху, ослепленную идеями, безразличную к произведениям.

  Idylle. Идиллия. Слово, редко используемое во Франции, но бывшее важным понятием для Гегеля, Гете, Шиллера: состояние мира до первого конфликта; или вне конфликтов; или с конфликтами, которые являются всего лишь недоразумениями, то есть ложными конфликтами. “Хотя любовная жизнь сорокалетнего была крайне разнообразна, в глубине души он был идиллическим персонажем…” (Жизнь не здесь). Желание примирить любовную авантюру с идиллией — сущность гедонизма и причина, по которой он невозможен.

    Imagination. Воображение. “Что вы хотели сказать историей Тамины на острове детей?” — спрашивают меня. Сначала эта история была сном, который меня поразил и после пробуждения не выходил у меня из головы и который я расширил и углубил, когда его записывал. Его смысл? Если хотите: галлюцинативный образ инфантократического будущего. (См: Инфантократия.) Однако не смысл предшествовал сну, а сон — смыслу. Значит, этот рассказ следует читать, отдавшись воображению. А вовсе не как ребус, который нужно расшифровать. Именно силясь расшифровать Кафку, кафковеды убили его.

Продолжение см.:  Журнальный зал | Семьдесят три слова | Милан Кундера