Михаил Михайлович Пришвин. Портрет художника Юрия Ивановича Селиверстова

  Родился я в 1873 году в селе Хрущеве, Соловьевской волости, Елецкого уезда, Орловской губернии, по старому стилю 23 января, когда прибавляется свет на земле и у разных пушных зверей начинаются свадьбы.

Михаил Пришвин

    Фамилия «Пришвин», как рассказывал сам писатель, произошла еще от его дедов, которые занимались токарным делом и продавали пришвы для станков. Отец Михаила был коренным купцом и просто очень разносторонним человеком, любил ухаживать за лошадьми, заниматься садоводством, охотой, нередко играл в карты.   Однако именно карты и сыграли с отцом Пришвина злую жестокую шутку, когда он заложил в игру собственное имение и проиграл его. Вскоре Пришвин старший скончался и оставил все долги на жене и пятерых детях. Но, несмотря на это, мать Миши сумела вывести детей в люди и погасить долги умершего мужа.

    Художественные произведения Михаила Пришвина — лишь ответвление главного его труда, дневника, который он вел на протяжении всей жизни. В нем — каждодневный искренний диалог с самим собой, неустанное стремление уточнить свою этическую позицию в мире, глубокие размышления о времени, стране, обществе, писательском труде... 

Горы летающих золотых звуков — восхитительная 
абстракция наших человеческих печалей и радостей. 
Михаил Пришвин

  [19 Января 1918]. Ловили сетями гидру контрреволюции и поймали какого-то Капитана Аки, и вовсе он даже не капитан был, но в его греческой фамилии Капитанаки для арестующих ясно послышался «капитан», его, как подозрительного, арестовали и написали ордер в тюрьму: «Препровождается Капитан Аки». Самое ужасное при ловле сетями, что человек тут нем становится как рыба и арестующие не могут понять исходящих из уст его звуков. Как объяснить арестующему про греческую фамилию или что я, например, писатель, известный обществу своими сказками, весьма далекий от гидры и революции и контрреволюции. В камере нашей, будто на рыболовном судне, сидишь и дожидаешься, какую диковинку вытащат. В 3 часа дня в коридоре голоса: «Освобождается, освобождается!» – Из нашей камеры спрашивают: «Кто освобождается?» – «Пришвин Михаил Михайлович!» – «А у нас, – говорят, – курица!» – «Ну, нет, не променяю волю на курицу!» Вот я все раздумывал: кому теперь на Руси жить хорошо, о всех и о всем подумал, везде было плохо, и в тюрьму посадили меня, и думал я, сидя в тюрьме, что везде плохо, а вот как вышел из тюрьмы, понял, что в тюрьме хорошо, и это – самое теперь на Руси лучшее место: тюрьма, где сидят все эти журналисты, чиновники, рабочие – контрреволюционеры и саботажники

  8 Января 1930. [Загорск]. Оттепель продолжается. Вчера сброшены языки с Годунова и Корнаухого [Речь идет о колоколах Троице-Сергиевой Лавры]. Корнаухий на домкратах. В пятницу он будет брошен на Царя с целью разбить его. Говорят, старый звонарь пришел сюда, приложился к колоколу, простился с ним: «Прощай, мой друг!» и ушел, как пьяный. Был какой-то еще старик, как увидел, ни на кого не посмотрел, сказал: «Сукины дети!» Везде шныряет уполномоченный ГПУ. Его бесстрастие. И вообще намечается тип такого чисто государственного человека: ему до тебя, как человека, нет никакого дела. Холодное, неумолимое существо. Это же настроение было, помнится, в тюрьме царской от товарища прокурора.

9 Января 1930. [Загорск / Лавра]. На колокольне идет работа по снятию Корнаухого, очень плохо он поддается, качается, рвет канаты, два домкрата смял, работа опасная и снимать было чуть-чуть рискованно. Большим колоколом, тросами, лебедками завладели дети. Внутри колокола полно ребятами, с утра до ночи колокол звонит…

2 февраля 1937. Всем научились пользоваться люди, только не научились пользоваться свободой, если она просто придет. Может быть, бороться с нуждой и крайней необходимостью легче гораздо, чем со свободой. В нужде люди закаляются и живут мечтой о свободе, и на этом пути являются праздники: чуть-чуть полегче – и праздник. От праздника к празднику с мечтой о свободе и до смерти. Но вот приходит свобода, и люди не знают, что с ней делать, люди дуреют, имеют возможность летать, а сами мечтают о натуральном хозяйстве. Пользоваться научились всем на свете, силами природы, умеют всякого зверя поймать, и вынуть из воды всякую рыбку умеют… только не научились пользоваться своей свободой и все [трудом] добытые знания обратить на путь человеческого счастья. Как у нас, бывало, купеческие дети в [карточное] время спускали состояния отцов, так теперь драгоценные орудия свободы и счастья бросаются для истребления людей. (1935, Moscow, subway station Kropotkinskaya / Photographer: Velikzhanin)

  14 Января 1939. Друг мой, чистый невинный человек погиб, но и злой недруг полетел к чертям, и самый заскорузлый себялюбец, нашедший в бюрократизме себе защиту, теперь трепещет как осиновый лист. Друг мой погиб, но я готов завтра же разделить его участь: у меня все к этому приготовлено. Так зачем же унывать: день-то ведь, кажется, еще мой… Трагическая действительность, которую мы переживаем, не сама собой умудряет, а тем, что вспоминаешь людей из прошлого, которые догадывались о будущем и нас предупреждали о нем.

  22 Января 1943. Прошло три года нашей жизни с Лялей, и наши нынешние отношения любовного сотрудничества можно было бы всем поставить в пример, если бы раньше нас не было таких довольно частых примеров. Мы перебрали своих знакомых – Фаворских, Лосевых, Реформатских, других и нашли, что таких браков на почве любовного сотрудничества много.

 1 Февраля 1947. Когда месяц большой выходит из-под земли, то если на сучок какой-нибудь, на веточку смотреть, как она движется по месяцу, то наглядно понимаешь, – не месяц это, как кажется, а земля летит со своими сучками, веточками, деревьями и со мной самим. Очень люблю этот опыт и всегда при этом вспоминаю учителя чистописания в Елецкой гимназии Постникова Николая Евгенича. Он жил в Черной слободе в маленьком деревянном домике, а мы ездили по Черной слободе за город, где мы и жили. Ездили мы после занятий, когда Постников был уже дома и сидел у окна с большой седой бородой. После, наверно, он уже в гимназию и совсем не ходил: утром ехали, вечером, в праздник, в будни, – он все сидел, всегда его огромная борода была у окна. Я вышел из четвертого класса гимназии и уехал сначала в Сибирь, потом в Ригу, потом за границей был и ездил по всему свету. Но куда бы я ни заезжал, всегда, почти каждый год возвращался домой и всегда в Черной слободе видел бороду белую во все окно. И когда я опять и опять видел эту бороду, мне, молодому бегуну, казалось, будто старики целую вечность живут. Признаюсь, я даже со страхом ждал прихода такого времени для себя: придет какое-то «прочее время живота моего», и все остановится. Но когда старость пришла, – «прочее время» ко мне не пришло. И когда я теперь на месяц смотрю, как быстро по его поверхности несется веточка нашей земли, то всегда вспоминаю бороду Николая Евгенича: не борода была вечностью, а сам я, молодой, как веточка, мчался.

   31 Декабря 1948. Мне кажется, будет солнечный день – последний день моего года. Намеченных достижений сделать не удалось: ни роман еще не доведен, и такое сознание, что все равно он не выведет меня на большую дорогу. Ни собрания сочинений не достиг. И даже собака моя любимая больна и может быть и не будет жива. Но зато я существую, да, я словом своим по силам своим жизнь изменяю, творю, значит, я существую. И вместе с этим все больше и больше овладевает мной мысль о каком-то хорошем месте моем в будущем сознании людей. Когда это будет, и где, и как я не могу сказать, но в том я уверен, что место свое найду, и эта моя вера есть требование моего человеческого смысла.

   Январь 1949. Вчера таяло. Облако апрельское, зеленеет осиновая кора и удивляют розовые веточки каких-то кустов. Ходим, гуляем по дорожкам тихонько и спрашиваем: где мы сейчас по климату, в Париже, что ли? Такая удивительная погода стоит в январе, как будто в конце марта выпал снег и вышел под апрельское небо такое, что вот-вот хлынет дождь и погонит весеннюю воду. Смотрите! вот еще и почти уж февраль, а все март на дворе, солнце, голубые снега и золотая капель.

   Декабрь 1949. Был вчера Евгений Александрович Мравинский [дирижер], мой серьезный читатель. Он начинает фугами Баха и кончает еще неведомыми нам фугами Шостаковича. Легкий морозец держится. Утром видел на небе звезду и вспомнил, что Мравинский рассказывал о своей звезде в Ленинграде: есть такая бледная звездочка, и все глядит зачем-то в его комнату. А как-то раз жена его привела к Иверской (кажется, она теперь где-то в Сокольниках), и вот он задумался о чем-то своем в церкви и чувствует, будто на него глядит та звезда. Поднял глаза и увидел, что это не звезда, а глаза Божьей Матери. По этому рассказу я понял, что Мравинский потихонечку занимается и поэзией, и в этом он нашел близость ко мне.

    1950. Узнал вчера, что Кашинцева не доставила Фадееву 
ни рукописи романа, ни моих писем, и я все время мечтал о счастье своем впустую. Около часу длился у меня опасный припадок злости, тем особенно опасный, что на Лялю я не смел обрушиться, и гнал всю злобу в себя. Безумно болела спина, ноги стали слабые, одна рука стала тяжелая, другая легкая. Я испугался за себя, доплелся до церкви и стал в сторонке один в полумраке между колоннами. Не меньше часу я так стоял, перемогая боль, поднимаясь думой по колоннам к небу. Так я все перемог, боль физическую и душевную, а потом далеко за полночь читал весело Ляле стихи.

Серия сообщений "Пришвин":
Часть 1 - Михаил Пришвин: «Утверждаю, что на земле существует великая любовь…»
Часть 2 - Михаил Михайлович Пришвин (1873-1954)
Часть 3 - Из дневников Михаила Пришвина
Часть 4 - Из дневников Пришвина. Апрель
Часть 5 - Из дневников Пришвина. Август
...
Часть 19 - Михаил Михайлович Пришвин
Часть 20 - Из дневников писателей
Часть 21 - Михаил Пришвин. О любви