Цветы, как люди в нашем мире,
Забава в чьих-нибудь руках.
Кто умер в замке, кто в трактире,
Иной прославился в веках.

***
У Рейна бился славный Хлодвиг,
Лишь на закате бой утих.
Хоть каждый в свите шёл на подвиг,
Но готы окружают их.

Хотят пленить монарха франков
Всё туже западни петля.
На берег стайкою подранков
Спешат, заступницу моля.

Над Рейном месяц, как лучинка,
И Хлодвиг видит Божий знак.
Из жёлтых ирисов тропинка
Едва виднеется сквозь мрак.

Цепочкой вброд без промедленья,
Ушли, забрав с собой цветы.
И герб французский в знак спасенья,
Хранит тот символ красоты.

К вечеру пошел снег. Поначалу робкий, он едва кружил над городом, но, заметив привлекательную женщину, припустил. Она так обрадовалась этому, что сняла перчатку и протянула ладонь ему навстречу. А снежинки, словно маленькие пташки, вились вокруг, не решаясь опуститься. Тогда женщина остановилась и замерла, словно прося милостыню. Осмелев, снежинки опускались на теплую ладонь и таяли. Другие едва касались ее лица, словно изучая на ощупь. Самые отчаянные вспорхнули на длинные ресницы. Это было так забавно, что женщина рассмеялась. Неожиданно и очень искренно, как ребенок.

Снежинки падали на теплые щеки и тут же таяли, впитывая в себя их аромат. Те же из них, что беззвучно ложились на чувственные губы, исчезали под ее дыханием, оставляя влажные следы, словно от поцелуев. Пушистые смельчаки касались ее шейки, оставляя неприметные бусинки на тех местах, где когда-то блуждали ненасытные жаркие губы. У нее даже закружилась голова от нахлынувших воспоминаний. А тут, как на грех, целая капелька скатилась под блузку, и, найдя ложбинку меж двух белоснежных холмов, покатилась дальше. Вниз. Туда, где кроются все сокровенные тайны.

Женщина даже обернулась, не видит ли кто. Однако, мысленно махнув на все рукой, подняла голову, подставляя счастливое лицо навстречу летящим снежинкам. Ей было невдомек, что снегом был я. Давно утративший телесную оболочку и превратившийся в небесное создание, я увивался вокруг красавицы, наслаждаясь каждым прикосновением. Всю неистраченную нежность я отдавал ей. Для меня это был подарок судьбы. Мужчины не умеют признаваться в любви, им не дано говорить о возвышенном красивыми словами, потому женщины не всегда понимают их.

Мне с грустью вспомнилась ранняя весна, когда я барабанил в девичьи окна и льнул к стеклу, стараясь выведать их тайны. Потом жарким июльским ливнем налетел на стайку девушек, которая бросилась врассыпную. И лишь одна, не испугавшись, раскинула руки для объятий и закрыла глаза. А я с размаха налетел на нее, отчаянную, окатив с головы до ног, не оставив и сухой нитки. Коротенькое платье, намокнув, словно исчезло вовсе, выставляя напоказ высокую грудь и крутые линии бедер. Но я уже мчался за другими, что с визгом, поснимав туфельки и подобрав платья, прыгали через лужи, прячась под балконами и козырьками домов. Лишь оглянувшись, я увидел ту, что осталась стоять посреди непогоды с безвольно опущенными руками, а по мокрым, прилипшим к спине волосам текла вода, и от ресниц на щеках прорисовались неровные черные линии. Тогда для меня все было лишь игрой.
Прошло время. Я стал совсем белым, но что-то понял в этой жизни. Теперь я падаю к ногам единственной неповторимой женщины, которая пройдет и оставит глубокий след. Мне повезло. Иных просто не заметят. Холодная метель налетит, закрутит. Кто-то забьется в щели, кто-то прилипнет к остывающим во дворах машинам и остынет ледяной коркой, остальные соберутся в сугробы, да так и останутся до весны. Прошлогодним снегом.

Мне повезло. Я кружусь возле ненаглядной своей красавицы, изнывая от желания. Знаю, что погибну, исчезну навсегда, но это пустяк по сравнению с тем мигом блаженства, когда я буду таять от прикосновения к ней. Я падаю и таю. И в этом коротком слове таю, для меня слилось два очень важных слова. ТА, которую ЛЮБЛЮ. Что моя никчемная жизнь! Я тебе отдам больше. Вот, посмотри на свою ладонь. Там - моя сНежная душа.

Опять шампанское в ведерочке томится
И мандарины окружают Оливье.
С утра сотрудников разглядываю лица,
Все после праздников, как будто в забытье.
Календари теперь с английскими словами,
Огни Нью-Йорка вместо снега над церквами,
А вместо водки Санта колу предлагает
И «эм-энд-энс», а не грибочки с расстегаем.
Душа тоскует по заснеженным полям,
Где мчится тройка и веселая гармошка,
Соседки озорной холодная сережка
Мне щеку жжет на зависть пышным соболям.
Частушек звонких перепалка с бубенцами,
Ведро шампанского и водка с огурцами.

Московская слякоть в декабре всегда вызывает ностальгию по теплым странам. Даже если там никогда не был. Особенно с приближением Рождества. Мокрый снег за окном офиса не вызывает ничего кроме мысли о том, что опять придется очищать машину от ледяной корки или грязм, а так хочется праздника. В детстве мечталось о Деде Морозе с мешком подарков, и эта вера в чудеса делала жизнь удивительно счастливой и насыщенной. Волшебство жило рядом, в соседней комнате. Нужно было только загадать желание и попросить о его исполнении. Ну, в крайнем случае - пообещать, не брать без спроса банку с вареньем. И верить, верить.. Трудно расставаться с детством, но теперь приходится собирать другие фантики, чтобы желание сбылось. И самому становится немного магом.
Все чаще я мечтательно прикрываю глаза и, тупо уставившись в монитор, представляю себе, как в туристическом агентстве передо мной раскладывают пасьянс красивых картинок самых сказочных мест на Земле. И я как лунатик, закрыв глаза и вытянув вперед дрожащие руки, готов идти в далекие теплые страны, повторяя бледными губами только одно слово – хочу, хочу, хочу!
Последние дни перед Рождеством я все чаще заглядываю на рекламные странички в Интернете, но кучка помятых фантиков, которую я должен обменять на поездку, слишком велика. Впрочем, желание моё не меньше, и я готов участвовать во всех дурацких конкурсах, дающих мизерную надежду на успех.
Кто ищет, тот всегда найдёт. И вот я уже прошел два тура, заполнив какие-то анкеты и ответив на нелепые вопросы. Сегодня с утра я - воплощение идеального менеджера, не отхожу от компьютера ни на шаг, то и дело заглядывая на заветную страничку, где изображен пустынный остров с одинокой пальмой. Финалисты конкурса должны весь день ждать, когда с пальмы начнут падать кокосы. Первый, кто кликнет «мышкой» на упавший орех, становится обладателем счастливого билетика. Как назло, звонки от клиентов идут один за другим, отчеты, заявки, справки… Работаю машинально, на большой скорости, отказываясь от кофе, перекуров и обеда. Директорат и совещание у шефа оставляют все меньше шансов собрать урожай.
Прозрачная вода призывно плещется у берега маленького острова, и легкий ветерок едва шевелит листья на макушке пальмы. Пара кокосовых орехов медленно уплывает в океан. На них никто не успел кликнуть «мышкой» пока они катились по берегу, а в воде они уже недоступны. Постепенно они скрываются из вида в серебристой бесконечности теплого и манящего океана, унося с собой надежду на встречу Рождества под ласковыми лучами солнца и взглядами стройных островитянок, у которых из одежды одно ожерелье из цветов.
Бесконечная реклама пытается отвлечь озабоченных охотников, прильнувших к мониторам в разных городах и весях страны, погрузившуюся в холодную зиму. Кто из нас окажется самым терпеливым и быстрым, сидя в засаде своего офиса, дома или ноутбука в дороге. Подобно снайперу из голливудского фильма, мы держим пальцы на спусковом крючке, стараясь не отвлекаться, но усталость берет свое. Кто-то из нас окажется на миг быстрее, или канал связи в Интернет именно в этот момент у других будет перегружен, или сосед отвлечет глупой просьбой. Да мало ли… Всего одна попытка. Никаких дополнительных жизней или возможностей. Только один выстрел.
Опустевший офис позволил мне сосредоточится на главном. Как я хочу быть там, на теплом острове, у ласкового океана, среди стройных островитянок, и отдыхать, отдыхать… Только голодному доступно удовольствие от корочки хлеба. Зажравшимся толстосумам этого не понять. Только выстрадавший победу в состоянии насладиться ею.
За сегодняшний напряженный день я выучил всю рекламу. Она так назойливо лезет в глаза, что мне хочется скрыться от нее под листьями пальмы, на самой верхушке. Я не хочу встречать Рождество в чуме или на ледоколе. Хочу лежать на белом песке маленького острова посредине теплого океана, чувствовать горячее солнце через закрытые веки и слушать шорох набегающих волн, среди которых вместе с серебристыми рыбками ныряют стройные загорелые тела. Я так размечтался, что едва не прозевал едва уловимый порыв ветра, качнувший пальму. Огромный орех в зеленой кожуре оборвался вместе с моим сердцем, и полетел вниз.
Очевидно, долгие тренировки в компьютерных «стрелялках» сделали свое дело. Я попал в орех еще в полете. Он застыл, не долетев до песка нескольких сантиметров, а рядом с ним высветился мой псевдоним. Чтобы не вспугнуть удачу я застыл, еще не веря своему счастью. Ощущение радости стало медленно наполнять меня. Неверие и настороженность сменилось ликованием. Но я позволил себе только откинуться на спинку офисного кресла. Как опытный охотник, я боялся вспугнуть подстреленную добычу. А вдруг она еще жива и соскочит в последнем смертельном броске.
К моей великой радости монитор сообщил о полной победе игрока с моим ником, и во весь экран замигали поздравления… Представляю, как все оставшиеся охотники со злобой выбрасывают свои «мышки» в корзины и выключают компьютеры. Птица удачи опустилась мне на плечо и начала нашептывать сладкие речи. Вспомнилось то состояние безмятежного детского счастья, когда весь окружающий мир становится родным и близким из-за безделицы, которая для остальных была попросту незаметна.
К реальности меня вернул сигнал о сообщении, полученном по электронной почте. С волнением читаю несколько поздравительных строк от туристической фирмы и сообщение о том, что завтра в 15.15 нужно быть в аэропорту с паспортом и купальными принадлежностями. На миг внезапные сомнения остановили меня – не розыгрыш ли это. Но отступать было поздно, мысленно я давно уже был на белом песке далекого острова.
Остаток ночи я провел в трудовом порыве. Нужно было закончить все текущие дела, составить отчеты и подготовить незавершенные материалы для передачи коллеге. Я надеялся, что, несмотря на конец года, мне удастся раньше срока отпроситься в отпуск. Стопка аккуратно оформленных документов, возбужденный вид, лихорадочный блеск в глазах и мольба о сострадании сделали своё дело. Утренняя планерка завершилась моей неожиданной и страстной речью. Пообещав на весь следующий год отдаться в рабство любому желающему нашей команды, я был отпущен на все четыре стороны. Спиной ощущая завистливые взгляды коллег, я быстро собрался и, оставив свой сотовый телефон в столе, ринулся на встречу приключениям.
К влюбленным и одержимым судьба благосклонна. Все формальности были легко преодолены, и я с удивлением отметил, что самолет уже оторвался от взлетной полосы. Впрочем, для моей встревоженной души этого и не требовалось, она давно опережала бренное тело.
У меня оказались попутчики от туристической фирмы - Оля, Лена и Серега. Они тоже выиграли в каких-то конкурсах. Каждый из нас отметил, что чем-то мы были очень похожи друг на друга, как будто кто-то подбирал нас по анкетным данным. После нескольких тостов за знакомство, удачу и предстоящее путешествие, я начал быстро погружаться в анабиоз. Очевидно, сказалась длительная нервная нагрузка, отсутствие еды и сна последние сутки. Одиннадцать часов полета для многих нелегкое испытание, но для меня они промелькнули незаметно. Новые знакомые не раз обращались ко мне, но я не реагировал. Они даже проверяли – жив ли я, но счастливое выражение на лице рассеивало всякие сомнения. Мысли мои давно были на белоснежном пляже посредине теплого океана, и стройные шоколадные фигурки были так соблазнительно близки.
Учитывая разницу во времени и перелет, мы приземлились в полдень следующего дня. В аэропорту нас встретили запахи тропиков и улыбчивые девчонки. Они что-то говорили на непонятном певучем языке и накидывали на шею яркие венки из незнакомых цветов. Потом маленький верткий самолет подхватил нашу четвертку и, лихо, маневрируя между многочисленными островками, устремился к берегу с пальмой, картинка которого навсегда осталась в нашей памяти. Весельчак пилот пытался шалить с нами, выходя из пике в десяти метрах над зеленоватой поверхностью неподвижного океана, взмывал вертикально вверх и проскакивал перед носом скоростных катеров, носившимися по бескрайним просторам в облаках пены и брызг. Когда наши восторги поутихли, а лица приобрели зеленоватый оттенок водной глади, он успокоился и несколько часов спустя виртуозно приземлился на очень короткую посадочную полосу среди пальм. Как только наши ноги почувствовали теплый песок, его самолет исчез из вида на фоне багровых тонов океанского заката.
Растерянно озираясь по сторонам, мы почувствовали себя очень неуютно в этом сказочном уголке. Было впечатление, что время никогда не залетало сюда или, попав случайно, как и мы, остановилось, зачарованное увиденным, да так и осталось тут навсегда. Наша одежда, ритм жизни, образ мыслей – всё конфликтовало с окружающим великолепием и спокойствием. Это был другой мир. Затерянный, сохраненный умышленно или созданный чьей-то необузданной фантазией, он не казался чуждым. Удивительным образом его необычность отозвалась в наших душах давно забытым эхом, и мы стали прислушиваться к нарастающему чувству внутри нас.
Из глубин сознания поднялось давно забытое, затертое цивилизацией ощущение первичности природы. Окружающее стало более значимым, весомым. Не то чтобы оно довлело надо мной, но теперь я вряд ли смог бы претендовать на роль покорителя. Захотелось разуться и сбросить одежду. Не решаясь перешагнуть последние черты приличий, мы переглянулись. Оказывается, увлеченные собственными переживаниями, мы не заметили, что за нами давно наблюдают десятка два стройных темнокожих островитян. Набедренная повязка из листьев и ослепительная белая улыбка составляли основную одежду. У некоторых она дополнялась браслетами из мелких ракушек на запястьях или щиколотках.
Нельзя сказать, чтобы бледнолицые пришельцы обладали отвислыми брюшками или округлыми окорочками, наоборот, наши подтянутые фигуры не стыдно было сравнить с местными, но чувствовали мы себя очень скованно. Приветственные фразы повисли без ответа в воздухе, мы не могли найти общий язык. Первой нашлась Ольга – она порылась в своей сумке и вытащила бусы. Как женщины понимают друг друга? Через мгновение юркие стайки островитянок окружили наших спутниц, и международный обмен начался. Мужской арсенал был намного скромнее, но наши шорты, майки и бритвенные принадлежности были приспособлены в таких невообразимых местах, что их новые возможности даже нас привели в удивление. Впрочем, все закончилось всеобщим ликованием, и жестами мы были увлечены куда-то вглубь острова.
Стемнело. На огромной поляне догорал костер. Судя по запаху, на углях томилось что-то съедобное, завернутое в листья. Нас усадили около костра и начали угощать. Недоверчиво пробуя незнакомую пищу и оглядываясь, друг на друга, мы вызывали множество насмешек и улыбок, но после местной «кокосовки» нам тоже стало весело. Сидевший рядом высокий и статный чернокожий, раскурил «трубку мира» и передал её нам. Ароматный дым приятно шекотал горло и кружил голову. Выдолбленные обрубки стволов огромных деревьев, зазвучали под ритмичными ударами пританцовывающих барабанщиков. Вокруг костра закружилась вереница гибких тел. Отблески пламени на невидимой в темноте коже, придавали их движениям мистический, завораживающий характер. Нарастающий ритм танца увлекал за собой, вводя всех в состояние транса. Я тоже начал ощущать, как где-то внутри меня зазвучал давно забытый барабан предков. Постепенно он вошел в резонанс с кружившим вокруг меня племенем, и моё тело начало раскачиваться в такт гулких ударов. Краем глаза я заметил белые фигуры Ольги и Ленки в общей веренице. Потеряв где-то остатки одежды, они кружили в черном хороводе, подчиняясь единому ритму. Серега куда-то пропал.
Вдруг я ощутил на плечах легкое прикосновение. Слева сидела островитянка. Её прохладная рука обнимала мои плечи. Огромные чуть раскосые глаза, не мигая, смотрели на меня. Костер отражался в темных зрачках, и его отблески завораживали. Танец огня заполнил все моё существо, подчиняя своему ритму не только тело, но и разум. Захотелось забыться и наслаждаться охватившим меня незнакомым или очень давно забытым чувством.
Что-то невидимое, огромное овладело всеми нами у костра на поляне, подчиняя и подавляя. Этот невероятно властное существо проникало в самые потаенные уголки сознания, гипнотизировало, не оставляя ничего индивидуального. Мы все стали одним целым. Возникло удивительное чувство легкости и свободы, будоражащее тело. Захотелось подобно языкам пламени вспыхивать, извиваться и уноситься в бесконечную темноту. И только прохладные объятия соседки сдерживали меня. Её упругая грудь то и дело прикасалась ко мне, пробуждая не эфемерные, а вполне земные желания.
Отчего-то костер стал разгораться с новой силой. Он выбрасывал огромные жаркие языки пламени, которые раскачивалось все сильнее, повинуясь ритму барабанов и разбрасывая снопы искр в стороны. Черное кольцо мистического танца постепенно сужалось. Незагорелые фигурки девчонок среди них уже не мелькали. Присмотревшись, я заметил их у костра на куче листьев. Они извивались в такт ритму, обнимая черные страстные тела островитян. Это зрелище было возбуждающим и манящим. Трудно было отвести нескромный взгляд. Впрочем, это никого не тревожило. Партнеры менялись, а девчонки продолжали ненасытную пляску.
Я отвлекся только, когда вторая пара рук охватила мои бедра. Жадные возбуждающие ласки длинных пальцев вызывали непреодолимое желание. Ритм их движений совпадал с ритмом барабанов и той дикой мелодией внутри меня, которая становилась все сильнее. Они зазвучали в унисон, оглушая и ввергая в немыслимый танец.
Гибкие, стройные, дразнящие своей близостью тела, извивались вокруг меня, доводя до исступления. В голове гудело от запахов, дыма костра и странного табака выкуренной трубки. Я повалился на спину, увлекая за собой горячие, юные тела соседок. Остатки разума и предрассудков растаяли в темноте южной ночи, границы стали расплывчаты, как облачка дыма, теряющегося в звездных небесах. Клубок обнявшихся жарких тел стал одним целым. Он дышал и вздрагивал одновременно, подчиняясь единому ритму неустанно звучащих барабанов.
Внезапный пронзительный крик неописуемым страхом сковал мои мышцы. Я попытался вскочить, но меня крепко держали. Тогда, собрав все силы, я приподнял голову. Бледные тела моих соотечественниц бились в предсмертных конвульсиях, а над ними ликовали туземцы с копьями. Я напрягся как струна, силясь вырваться из коварных объятий, но ощутил лишь холодное дыхание неизбежности у своего лица…
Это любимец семьи терьер Барон лизал мою щеку и повизгивал от нетерпения. Давно пора было выводить его на утреннюю прогулку. Сбрасывая с себя остатки сна, я обнял обрадовавшегося Барона, шепча ему на ухо, что обязан ему своим вторым рождением или, даже – Рождеством.

В душистый сад своих воспоминаний, Порой осенней часто захожу. Калиткой, скрипнув, давешних желаний, Я одиноко по лужайкам встреч брожу. Тропинки грусть засыпала листвою, Мой шаг уже не слышен в тишине. И ветер шелестит пожухлою травою, Как шёпот, что звучит ещё во мне. Тот май сирень усыпал белыми снегами И нас с тобою нежностью укрыл. Обнявшись, мы бродили здесь ночами Пока ноябрь метель не закружил. Но сад хранит твоё прикосновенье, Где за беседкой старый пруд. И у качелей на двоих сиденье, Мы знали, нас там не найдут. И часто в это место возвращаясь, Я сердце не могу своё согреть. Как будто перешагивать пытаюсь Дощечки на мосту, успевшие истлеть. Но только здесь сирень, как прежде, Цветёт и манит, душу теребя. Среди кустов брожу в надежде, Что снова здесь увижу я тебя.

Закат растаял, спрятавшись за шторы, И серый сумрак отделился от стены. Я вспоминаю наши разговоры, О том, что для любви не может быть цены. Дым сигареты тает в полумраке, В воображении рисуя образ Ваш. Представив вместе нас в счастливом браке, Себе не лгу, ведь я смотрела на мираж. Ещё не ночь, но исчезают тени, И тьма надежду замещает пустотой. Не выдержав, я стану на колени, И помолюсь за нас заступнице святой. Зажгу свечу и загадаю встречу, Её огонь со мною будет до утра. Едва войдете, тут же Вас замечу, Оставив сумерки сомнений во вчера.

Тень летних снов присыпало листвою, В осеннем парке поселилась тишина. Клён старый с непокрытой головою Тоскуя, ждал, когда появится она. Шурша листвой, укроется в беседке, И будет долго любоваться на закат. Клён не открылся ветреной соседке, Что сохнет от любви, который год подряд. Надменный тон и мимолетность встречи, Да леденящий душу молчаливый взгляд. Клён всё прощал, и ждал, расправив плечи, Чтоб снегопад пришёл сменить ему наряд. Пусть стынет кровь, и ледяная кромка, Прозрачным панцирем покроет всё лицо Метели младшая сестра – позёмка Хотя б на миг вокруг него совьет кольцо.

Печаль свечи заупокойной,
Как потаенная печать,
Которой суждено венчать
Разлуку, памяти достойной,
По храмам стала на постой.

По обе стороны границы,
Укрытой в пламени свечи.
От врат мерещатся ключи,
Куда стремится из темницы
Дух павшего в молитве ниц.

И лик ушедшего на веки
Вдруг померещится в огне,
Тень колыхнется на стене,
И сон навалится на веки,
И сердце остановит бег.

Миры сольются воедино,
В глаза заглянет молча тот,
Кто вечно смотрит на восход,
Найдя по воле Господина
Приют небесных Палестин.

Свеча погаснет в полумраке,
Дымок растает в тишине,
Но станет легче тем вдвойне,
Кто смог прочесть в горящем знаке
Письмо живущего во вне.

Александр Асмолов
Неровной, нервной линией отрыва
Слова в судьбу внезапно ворвались.
И балансируя у края черного обрыва,
От напряженья мои мысли запеклись.

Вся жизнь как пуля сплющилась о камень.
В какой-то узкой трещине застряв.
И белый свет закрыл тяжёлый ставень,
Я в одиночество упал, опору потеряв.

Из темной бездны голоса звучали,
И в зазеркалье мне мерещились глаза.
Они настойчиво меня с собою звали.
Спасенья не нашёл, упав под образа.

Душа металась раненной орлицей,
Уткнувшись в безразличья острые края.
Я сам себе казался глупой птицей,
Попавшей в клетки плен небытия.

Лишь шёпот милой моё сердце успокоил,
Он был сильнее шторма и могил.
В тот миг отчаянья дорогого стоил,
Он тихим счастьем мою душу напоил.

Александр Асмолов
До поездки на Филиппины с этим названием у меня ассоциировался только чемпионат мира по шахматам, прошедший в этом городе лет десять назад, да скандально известное семейство Маркос. Больше ничего интересного я не мог припомнить, ужиная на веранде виллы Сьерра Виста в кругу соотечественников, занесенных сюда волей случая. Надо сказать, что в октябре на Филиппинах солнце садится довольно рано - в шесть вечера по местному времени уже темно, так что мы ужинали всегда при зажженных электрических гирляндах, на свет которых слетались экзотические бабочки и жуки, а на потолке застывали верткие ящерицы, поджидая добычу. Вышколенный персонал старался не удивляться нашим причудам и быстро запоминал наши привычки. Стоило мне отодвинуть тарелку с крабами, как невидимая рука быстро убрала ее со стола, и тихий голос за спиной спросил - “Кофе, сэр?”. Сдержанно кивнув, я откинулся на спинку плетеного кресла, и оглянулся по сторонам.

Утомленный дневной поездкой и жарой, народ вяло переговаривался, отдавая должное мастерствуповара. Только семья американцев шумно выделялась среди немногочисленных посетителей, ведя себя, как и везде, по-хозяйски. Голубая вода бассейна, подсвеченная изнутри прожекторами, призывно мерцала среди пальм, обещая прохладу. Окружающая темнота хранила тишину. Вот и мой кофе. Его аромат привлек мое внимание, смешавшись с другими запахами душного тропического вечера. Если некоторые местные блюда вызывали незнакомые ощущения и даже протест желудка, то крепкий, густой кофе приносил истинное наслаждение. Его готовят из местных сортов арабика и робусты , создавая замечательный букет. “Сэр завтра едет в Багио?” - полуутвердительно спросил официант. “Тогда нужно захватить теплую куртку - там холодно.” Интересно - отметил я про себя - что значит в понятии филиппинца “холодно”...

Утреннее солнце отблескивало в зеркальной поверхности окружавшей нас речушки, когда мы выехали за ворота виллы. Кстати, название Сьерра Виста переводится как место с видом на горы. Дорога плавно поворачивает вдоль побережья, а впереди, над пальмами, уже виднеются горы. Совершенно спокойный океан сливается с ровными тростниковыми и рисовыми полями, вдалеке натыкаясь на груды разбросанных гор, чьи вершины прячутся в облаках. Действующие вулканы то и дело беспокоют местных жителей, иногда, к сожалению, очень серьезно. Однако, без них не было бы Филиппин. Поэтому, не побывать в горах - все равно, что не видеть Филиппин. А одно из удивительных мест, вернее - курортов, в горах это - Багио. Расположенный за перевалом, на высоте около тысячи двухсот метров над уровнем моря, Багио стоит на месте горной деревеньки.

Задуманный как туристический городок на двадцать тысяч жителей, сегодня он насчитывает более двухсот тысяч и еще строится. Сейчас Багио - один из крупнейших образовательных центров юго-восточной Азии: в шести университетах учатся более девятнадцати тысяч студентов соседних стран, овладевая профессиями филологов, архитекторов. лингвистов. Преподавание ведется на английском, хотя есть и курсы обучения национальному языку - филиппино. Кстати, на Филиппинах более шестидесяти наречий, корнями уходящими в испанский и малазийские языки. Причем, некоторые настолько различны, что жители отдаленных провинций не понимают друг друга, поэтому вторым национальным языком принят английский, что не в малой степени способствует размещению филиалов известнейших индустриальных корпораций мира.

Пока Вы читали эти строки, наш автобус упорно поднимался по горному серпантину одной из трех дорог, ведущих в Багио. Именно ее строили при активном участии бывшего президента Маркоса - он способствовал разработке проекта, курировал строительство и не забыл установить свой бюст на таком месте, что его видно почти с любого места этой горной дороги. Причем, сорока-метровый бетонный монумент все время обращен к Вам лицом, символизируя непобедимость бывшего диктатора - никто не может подойти к нему со спины. После свержения Маркоса, пытались свергнуть и монумент. Однако, тот был сделан на совесть, и после двух неудачных взрывов его оставили в покое. Теперь есть что показать туристам. Как и всякий народ, филиппинцы с гордостью говорят о истории своей страны, при этом терпимо относятся к памятникам ушедших монархов и господствовавших здесь около четырехсот лет испанцев и американцев. На этой же дороге мы остановились у восемнадцатиметрового железобетонного орла, держащего в когтях настоящее дерево. Дело в том, что на Филиппинах обитают самые большие в мире орлы - название этого вида переводится как поедающие обезъян. Размах крыльев достигает пяти метров. Их и сейчас еще можно видеть в горах.

На остановках идет бойкая торговля прохладительными напитками и фруктами, многие из которых зреют здесь же. Надо сказать, пить при такой жаре можно бесконечно и безрезультатно, спасают только кондиционеры - в отеле, в машине, в магазине, в офисе. И только в Багио европеец может вздохнуть легко - горный воздух существенно прохладнее, чем на побережье. Но об этом не думаешь, когда вокруг тебя то - обрывы, то - отвесные скалы, то - приютившиеся над сказочным ущельем домишки, утопающие в зелени. Оглянувшись на перевале в сторону океана, я увидел потрясающе красивую картину. Дорога, петляя уходила вниз и терялась за легкими облаками, а дальше - серебрилась голубая гладь океана, в которую как черные рога буйвола полумесяцем врезалась прибрежная полоса залива. Раньше Филиппины представлялись мне маленьким островным государством, а теперь я глаз не мог оторвать от этого чарующего зрелища. Где-то далеко внизу остались тростниковые хижины и каторжный труд на рисовых полях, непрезентабельный вид маленьких городов и убогий быт их обитателей. Отсюда виделось нечто необыкновенное, завораживающее, манящее. Не случайно тихоокеанский флот США имел на Филиппинах несколько военных баз, одна из которых была реабилитационной, где послужившие отечеству капралы и генералы залечивали раны. Наверное, среди этой красоты быстрее можно было вернуться к нормальной жизни. Но вот уже пять лет как после извержения вулкана, нанесшего большой урон военным базам, американцы ушли, оставив филиппинцам почти все свое добро. На месте базы теперь частные гольф-клубы, членство в которых стоит не менее двадцати - тридцати тысяч долларов в год. Коттеджи, служебные постройки, игровые поля расположены на живописной горной местности, составляющей восьмую часть всего Багио..Наш автобус долго петлял по ухоженным дорожкам, представляя нам возможность полюбоваться на все это великолепие. Мы даже не стали задумываться, что впервые побывали на “вражеском военном объекте”, где даже в полдень не жарко и можно посидеть на резной скамейке под соснами, наслаждаясь горными пейзажами. Изысканный дизайн ландшафта и удивительная чистота создают какой-то особенный уют. Веет тишиной и спокойствием. Не знаю кто планировал всю эту красоту, но получилось замечательно.

Туристы любят побродить по тенистым аллеям, посидеть на лавочках у крутых склонов, пройтись по лужайке “политических споров” со скульптурами известных лидеров, сфотографироваться у маленькой статуи Свободы. Правда, частенько приходится упираться в таблички с надписью “проход закрыт” или “частная собственность”. Но здесь это - обычное дело. Чаще всего посетители задерживаются у театра под открытым небом. Устроенный в естественном ущелье, он очень гармонично вписывается в общий настрой этого огромного парка. Места зрителей поднимаются очень высоко над сценой, которая, как и сиденья сделана из местного камня, давно поросшего мхом. Думается, что в таком театре зритель при плохой игре актеров или скучной пьесе легко мог переключиться на окружающий пейзаж и не жалеть, что пришел сюда. Уезжая, мы с завистью смотрели на счастливчиков, неторопливо игравших в гольф на полях с идеально зеленой травой.Однако, Багио хранит в себе еще много интересного. В архитектуре помимо Азии есть влияние и Европы, и Америки. На улицах то и дело встречаются современные авто, большей частью - японские. Множество больших и маленьких ресторанчиков, лавок и магазинов. Правда, самый большой супермакет существенно уступает по размерам своим европейским собратьям, но “восточные мотивы” делают его неповторимым для туристов. А из расположившегося напротив небольшого парка с маленьким искуственным озером так и веет чем-то японским. Вдыхая экзотические ароматы этого сказочного, “заоблачного” города, мы так проголодались, что встретили предложение гида отобедать с каким-то детским восторгом. И тут же оказались на прохладной веранде ресторана с драконами и диковенными птицами. Говорить о удивительной филиппинской кухне второпях не очень удобно, надеюсь, что для этой замечательной темы найдется более удобное время, чтобы насладиться неспеша.

Короткий отдых не позволил нам расслабиться и вот мы вновь спешим к одной из достопримечательности Багио - серебрянной лавке. Так здесь называют большой трехэтажный дом, вмещающий в себя и - мастерские, и - магазин, и - офис, и - общежитие. Возможно раньше все начиналось с маленькой лавочки, но теперь от нее осталось одно название. Из серебра, добываемого недалеко в горах в одном из семи серебряных рудников, тут делают такое разнообразие украшений и сувениров, что лучшая туристическая половина задерживается у прилавков до тех пор, пока в кошельках еще что-то можно найти. Несмотря на серьезные меры предосторожности (я заметил четырех охранников внутри и двоих снаружи с помповыми ружьями), нам никто не запрещал пройти в мастерскую, расположенную в соседней с торговым залом комнате, где вручную всю эту красоту делали. Причем, ни охраны, ни сопровождающих лиц с нами не было. Я ходил между маленькими столами, где серебро плавили, ковали, паяли. строгали, шлифовали. Тут же стояли подносы с уже готовыми изделиями, а под столами - корбки с серебрянной стружкой, обрезками и каким-то ломом. Мне показалось, что на нас никто не обращал никакого внимания. Я заметил за приоткрытой дверью двухэтажные нары где спали после обеда усталые люди. Очевидно. мы не внушали особого уважения персоналу магазина поскольку нас не пригласили на верхний этаж, где находился офис и апартаменты хозяина. Однако, все мы покидали серебряную лавку в приподнятом настроении, дамы - от сознания того, что обладают совершенно уникальными серебряными поделками, а мужчины - от чувства сопричастности к этому удивительному процессу.

В пятом часу стало прохладно. Дышалось легко, как дома, но нас стали смущать взгляды прохожих, удивленно взирающих на наши шорты и майки. Я заметил, что нам все чаще стали встречаться одетые в разноцветные куртки и свитера люди. Оказывается, в это время здесь всегда наползает туман, вернее - это облако задерживается на перевале. Возвращаясь домой, автобус вынырнул из узких улиц на серпантин горной дороги и закрутился в нем, унося нас вниз. Совсем скоро мы окунулись в такой густой туман, что все притихли на сиденьях, очевидно, как и я задумавшись над тем, как водитель умудряется что-то видеть и не свалиться с обрыва на такой скорости. Фары встречных машин едва пробивали перед собой густую пелену, то выхватывая из пелены куски скал, то пропадая куда-то. Мы буквально плыли в середине того, что снизу выглядело как обычное облако. Через какое-то время туман стал редеть и ветер начал разрывать его на причудливые лохмотья, открывая нам поразительное по своей красоте зрелище океанского заката. Совсем скоро горная дорога перешла в ровное прибрежное шоссе, и мы по счастливому стечению обстоятельств оказались у самой воды в тот момент, когда огромное раскаленное солнце коснулось океанской глади. Вода стала неожиданно фиолетового цвета и удивительно спокойной. Все вокруг как будто замерло, в оцепенении прощаясь с солнцем, с этим днем, с прожитой жизнью. На фоне пальм с “райским наслаждением” это выглядело особенно эффектно.

На свою виллу Сьера-Виста мы приехали уже затемно. Приятно было заметить, что нас ждали. Первый вопрос был - ну что, замерзли ? Как им было объяснить, что такое холод в понимании русского человека, поэтому мы заторопились переодеваться чтобы плюхнуться с разбега в воду, кто - в теплые волны океана, кто - в более прохладный голубой бассейн под кокосовыми пальмами. Был еще час до ужина, и можно было плавать и плавать, наслаждаясь одновременно воспоминаниями и реальностью.

Александр Асмолов

Бывает, что чужая сердцу боль
Внезапно расцарапывает душу.
И я, вживаясь в чью-то роль,
Осознанно спокойствие нарушу.

Иной судьбы, касаясь невзначай,
Её беду всем сердцем понимаю.
И, ощущая острой бритвы край,
Проникновенье внутрь принимаю.

Подобно рыцарю, забрало приподняв,
Чужих врагов я рассмотреть пытаюсь.
В порыве, в стременах привстав,
Наткнусь, но удержусь, шатаясь.

Меня спасет любовь и доброта,
Как верный конь на поле брани,
Не даст в бою погибнуть чистота,
Едва коснусь смертельной грани.

Наверно, потому чужую сердцу боль,
Мы так доверчиво к себе впускаем.
Переживаний горьких, словно соль,
Мы впитываем, учимся, вникаем.

Александр Асмолов

Созвучность мыслей, образов и чувств,
Настроенных на нежный камертон,
Мешает мне укрыть, о чем молчу,
Хоть кутаюсь в бесформенный хитон.

Я даже от намеков прячусь в тень
Словесной повседневной шелухи
И, закружив метелью канитель,
Царапаю ажурные стихи

Все потому, что голос мой дрожит
Ресничками на северном ветру.
Когда твой взгляд мне кажется чужим,
Я прячусь в безразличия чадру.

Александр Асмолов
Это случилось совсем-совсем недавно, буквально – вчера. Не в каком-нибудь тридевятом государстве, а – в соседнем доме. Свернувшись калачиком и уткнувшись в подушку, плакал маленький мальчик. Горе его было так глубоко и безгранично, что все волшебные силы собрались из ближайших мест, но никто не мог ему помочь. Он всхлипывал, растирал слезы по всему лицу, а они всё катились и катились крупными каплями, и падали на влажную подушку. Ни мама с папой, ни друзья, ни добрые домовые, ни ворчливые барабашки, ни трудяги гномы, ни лесные бродилки не могли его успокоить. Они только грустно качали головами и приговаривали
- Ну что тут поделаешь. Нам тоже очень жаль.
Всем хотелось как-то утешить маленького мальчика, и они гладили его по голове большими и маленькими ладошками, пытаясь взять частичку его горя на себя. Но горе было огромным, и никто не мог с ним справиться. Оставалась последняя надежда на помощь Доброй Мудрости. Все разом подумали о ней, и она появилась.
- Почему ты плачешь, малыш?
Добрая Мудрость присела на краешек дивана рядом с мальчиком, и все замолкли. Они верили в силу добра и мудрости, и стали тихонько расходиться по своим делам, чтобы не мешать разговору.
- Я больше никогда не увижу своего Прибоя. Никогда-никогда…
Сквозь слезы еле проговорил мальчик. Его плечи вздрагивали, голос срывался, а руки искали что-то рядом и, не найдя ничего, прижимались к груди.
- Кто такой Прибой?
- Это моя собака. Мой друг. Он самый умный, самый добрый. А они
начали говорить, что он старый, что его надо усыпить. Сами тоже
болеют… Подумаешь, он ходить не может. Я бы его на руках носил,
сам бы уколы делал. А они его сегодня к врачу увезли, а потом
сказали, что он больше не вернется. Никогда…
Мальчишка опять заплакал, не в силах сдержаться. Он хотел что-то ещё и ещё говорить, но слова застревали, и он только закрыл лицо руками и опять уткнулся в подушку.
- Мне очень жаль, я понимаю тебя. Но так устроен мир. Все
рождаются и умирают – и цветы, и птицы, и люди.
- Почему, почему, почему?
- Нас учат любить и дорожить любовью. Своей и чужой.
- Но ведь я так его люблю.
- Малыш, но его же не специально усыпили. Просто пришло его время.
И Прибой не хотел уходить. Он тоже тебя очень любит и будет
скучать, но вы обязательно встретитесь. Всему своё время.
- Как встретимся. Когда?
Он мигом вскочил, всё еще прижимая руки к груди, где что-то так сильно болело. В широко раскрытых глазах были надежда и недоверие. Он готов был бежать, что есть сил, сражаться и умереть. Он готов был на всё!
- Не сейчас. Это сучится позже. Иди я тебя обниму и расскажу одну
простую историю. Каждому даётся возможность родится и научиться
за свою короткую жизнь не только ходить и говорить, но – думать и
любить. Мы умираем и рождаемся заново. Мы учимся не по
книжкам, а по-настоящему.
- Почему же я ничего не помню?
- Твоё сердце всё помнит. Только прислушайся к нему.
- И у меня опять будет новый Прибой?
- Нет. Никто не знает, кого ты встретишь. Это может быть кто угодно.
- А как же я его узнаю?
- Его будут звать по-другому, а может, ты его и сам назовёшь. Это не
так важно. Главное, чтобы ты открыл своё сердце для любви, а не
для ненависти.
- И так будет всегда?
- Пока ты не научишься. Это как школа, в которой девять классов.
Правда, плохих учеников оставляют на второй год.
- А мне еще долго?
- Если ты спрашиваешь о жизни, то у тебя – седьмая. Если ты
говоришь о встрече, то всё зависит от тебя. Родственные души и
любящие сердца обязательно встретятся. Научишься ждать и не
размениваться по мелочам, всё сбудется. Это зависит от тебя.
- Я очень-очень буду его ждать.
- Только не забудь об этом.
Добрая Мудрость улыбнулась. Ей хотелось верить, что маленькое сердце не устанет ждать, и не обманется, разменявшись по пустякам. Так редко ей приходилось встречать чистые души, способные искренне любить и верить.
- Как Вас найти, если мне нужно будет поговорить?
- Я в каждом из вас. Нужно только спросить своё сердце.
В тёмной комнате, широко открыв глаза, лежал маленький мальчик. Он прислушивался к мыслям, звучавшим внутри него, и верил. Верил, что скоро всё случится, и он опять сможет обнимать и прижимать к своему сердцу самое дорогое на свете существо, которое он всегда любил и будет любить. Это успокоило его, и он медленно закрыл глаза. Добрые сны уже витали вокруг, готовые рассказать об удивительных событиях, которые будут происходить в его седьмой жизни.

Александр Асмолов

Листва с прожилками былой любви,
Позолотила клен несбывшихся желаний.
И я молил ненастье - только не сорви,
Засохший символ давешних признаний.

Не дай развеять по ветру заветные слова,
Что я шептал, щекой к стволу прижавшись.
А он впитал в себя все чувства, чтоб молва
Их не трепала. И молчал, со мной обнявшись.

Так незаметно став поверенным души,
Со мной восторг любви переживая,
Отшельник клён жил в парке, как в глуши,
Свою тоску от соплеменников скрывая.

Его соседки наряжались летнею порой,
Манили тишиной и нежною прохладой,
Но клён со мною бредил лишь о той,
Чей взгляд был сказочной наградой.

Как только осень пробежала холодком,
Соседки так поспешно обнажились,
А клён остался неприступным мужиком,
Терпел, хотя снежинки уж кружились.

Он был хранителем несбывшихся надежд,
И пальцы не разжал, чужую боль скрывая,
Он мою тайну уберег от хамов и невежд,
Но листья не отдал, под снегом засыпая.

Я был растроган, это для себя открыв,
Его обнял, прося забыть мои секреты.
И тут же ветра неожиданный порыв
Вернул в душе и наяву зимы приметы

Александр Асмолов

Последние дни осени в этом году были удивительно тёплыми. Первый робкий снег давно растаял, а тёплый влажный ветер напоминал скорее ноябрьский день в курортном посёлке черноморского побережья, чем столицу. Это подталкивало к воспоминаниям о летнем отпуске, о море, о пляжных знакомствах.

У Насти от таких мыслей стало тоскливо на душе. Вчера на вечеринке в ночном клубе она окончательно поссорилась со своим парнем. Да, не прошло и полгода. Вот они отпускные романы. Возникло желание с кем-то поговорить и поплакаться, но идти с бутылкой «Мартини» к подруге не хотелось. Она вспомнила о своей бабушке. Это была самая добрая душа на свете. Хоть и несовременная, порой категорически не принимающая всяких новшеств, но выше всего ставила любовь. С ней всегда можно было пошептаться и пореветь всласть. А как она могла убаюкивать любую душевную рану…

- Ба, я заеду к тебе на часок.
Настя знала, какую интонацию нужно придать своему голосу, чтобы услышать в ответ.

- Ну, конечно, солнышко. Я как знала, затеяла печенье. Приезжай, пошепчемся.

Сев в машину, Настя отыскала диск со старыми казачьими песнями. В часы душевных переживаний это было испытанное лекарство. Боль не исчезала, но растворялось в этом удивительном всплеске эмоций - то грустном, то неистовом. Да, умели наши деды петь, а мы теперь только слушаем.

- Привет, бабуль! – Только и успела выпалить Настя, бросившись в пухлые объятья.

- Здравствуй, солнышко моё. Давненько не была,- запричитала баба Галя, стараясь смахнуть навернувшиеся слёзы. Её морщинистое лицо улыбалось, а помутневшие с годами голубые глаза плакали, – проходи на кухню. Уж и самовар поспел.

Для Насти это была тихая заводь. Только сюда она приносила самые сокровенные тайны своего неспокойного сердца. Здесь она залечивала душевные раны. А непременный участник всех её откровений – самовар, умел хранить секреты. Глотая горячий чай и слезы, Настя поведала бабе Гале о своём горе. Та никогда не торопилась с советами или упрёками, умела выслушать всё до конца, и лишь когда внучка замолкала, вопросительно поглядывая на старушку, та медленно начинала говорить. Так случилось и в этот раз.

- Твоя беда, солнышко, это полбеды. Вот послушай, что я расскажу о своем первом сватовстве. Никогда не говорила, да сейчас случай такой. – Она перевернула чашку вверх дном и поставила на расписное блюдце. – Было мне тогда семнадцать годков. Мы с родителями жили в Краснодаре. Познакомилась я с парнем. Красавец. Казак. Влюбилась в него просто страсть. Через месяц решили мы пожениться. Тогда порядки были строгие в семьях, не то, что сейчас. Уговорил он меня поехать к нему в дом на смотрины. Так положено – сначала в дом к жениху. Иначе никак нельзя. Я так испугалась, что всю дорогу до станицы, где родители его жили, была ни жива, ни мертва. А как в хату зашли и за стол сели, тут у меня вообще туман перед глазами. А там казачья семья в два десятка душ. Все на меня уставились, спрашивают что-то, а мне самое время в обморок свалиться. Глазки прячу, смущаюсь всего, боюсь, что не так сделать…. Как закончилась эта пытка, не помню. Только жених проводил меня домой и сказал, что в следующую субботу они к нам придут. Знакомиться. Как я со своими родителями да двумя старшими братьями объяснялась, то отдельная песня.

В следующую субботу собралась у нас дома вся родня. Тоже казаки, только городские уже. Столы поставили так, что из комнаты в комнату зигзагом стоят, а уж наготовили…. По-нашему. С утра ждём, а их нет и нет. Мужики к самогонке тянутся, а жёны их отгоняют. Они с расстройства дымят, что паровозы. А у меня и без того от волнения туман в голове. Вдруг звонок. Бегу открывать. Ведь никто кроме меня родителей жениха не знает. Смотрю, стоит здоровенный мужик. Уже навеселе. Вроде бы похож. Такой же чернявый, морда красная, усища. Я его спрашиваю – Григорий Степанович? – Он хмыкнул, и говорит – Да, дочка. – Ну, тут его наши под руки подхватили, и … к столу. Все ж заждались. И, как полагается, - за встречу, за знакомство, за молодых. А этот и не сопротивляется. Его потом спрашивают, что ж один-то пришёл. Он возмутился, как один – там два кума на скамеечке сидят. Только они стесняются ваших городских порядков… Через минуту двое молодых казаков уже сидели за столом, и все пили за крепкие родственные связи и молодую семью. Я сижу с краешку и помалкиваю. Не положено невесте слово молвить. В разгар веселья кто-то спрашивает – А который жених-то? – Те ничего сразу не поняли, молчат. Они ещё до прихода к нам были выпивши, а за столом посидели – на всё согласны. Потом оба молодых казака стаканы подняли и кричат – За Галю! - Все на меня обернулись, а я от страха голос потеряла. Дрожу вся. Тут звонок в дверь. Уж кто там гостей встречал, я не знаю. Входит мой жених со своими родителями. Я сразу вспомнила – Григорий Сидорович! Как я могла отчество перепутать, да и усы у этого другие. А что исправить-то. Тут и началось. Обиды, оскорбления. Никто никого слушать не хочет. Обо мне вообще не вспоминали. Кому какое дело, что у семнадцатилетней девчушки ноги со страха подкосились, не то что в лицо всех запомнить. Драки не было, но все уходили, хлопнув дверью.

Отец хотел выпороть меня, но мать отстояла. Зато посуды побили тогда богато. Так и не состоялось моё первое сватовство. Уж как я переживала. Объясниться с женихом хотела, а он отвернулся от меня. И всё тут. Это я сейчас думаю, что и к лучшему всё так сложилась, а тогда жить не хотелось. Любила я его. –

Баба Галя посмотрела на притихшую внучку, и ласково улыбнулась. Налила ещё чаю, и они молча пили сладкий, настоянный на травках чай. Каждая думала о своём - о бабьем счастье, о любви, о злодейке-разлучнице, о подлецах мужиках, об одиночестве. Потом неожиданно посмотрели друг на друга, и прыснули от смеха. Начали изображать гостей и хозяев званного обеда. Их удивленные и оскорбленные лица, суматоху и неразбериху. Баба Галя, скинув с плеч полсотни лет, вскакивала то по одну, то по другую сторону стола, показывая, как всё было. Потом стало трудно выговаривать слова, и они хохотали до слёз, до изнеможения, до икоты.

Успокоившись, наконец, и смахнув с ресниц слёзы, невольно выступившие от приступа безудержного смеха, они посмотрели друг другу в глаза. Только родные души могут так общаться, без лишних слов и недоверия.

- Вот, солнышко моё, я и говорю, что ни случается, всё к лучшему.

- Да, уж. Прости, что заставила тебя вспомнить это. Может это неприятно. А я со своими проблемами.

- Так ведь я к тому это рассказала, чтобы ты поверила. Коли встретится мужчина, что сможет поверить и понять тебя. Без оглядки. Без доказательств каких-то. Одному твоему слову верить будет. За того и выходи замуж. А будет по пустякам придираться, намаешься ты с таким. Отпусти с Богом и не поминай лихом. Вот тебе мой сказ.

Они обнялись на прощание, сожалея о том, что так редко видятся. А на дворе стоял удивительно тёплый ноябрьский вечер.

Я помню, дед в соломенном сомбреро
В ковбойке выцветшей на сухеньких плечах
До старости хранил любовь и веру,
Душою светлой в девяносто не зачах.
Рассвет встречал в саду на старой даче,
Где предков дух сопутствовал удаче,
Средь яблонь рой пчелиный караул держал…
Фамильное гнездо. Начало всех начал.
Здесь бури оставались за оградой,
И беды таяли, как рыхлый снег весной,
В тиши все становилось сказкою лесной…
Здесь просто быть, казалось всем наградой.
И дед царил по праву в этом мире.
Он даже в холода не жил в квартире.

Шутил отец - здесь был фамильный замок,
И дед, как рыцарь, охранял его покой,
Беседуя с портретами без рамок…
Он был такой немногословный и смешной.
Читал романы одного Ремарка,
И всякий знал, что лучшего подарка,
Чем Кальвадос, для деда вряд ли б кто сыскал.
Он с детства был влюблен в тот край Нормандских скал,
А Пэт и Рут его не покидали,
И три товарища всегда были в друзьях.
В бистро у Триумфальной арки и в боях
Делили поровну свои печали.
Я помню запах меда от его рубах,
И сладкий привкус Кальвадоса на губах.

В тумане слов и взглядов чуждых,
В объятьях липкой суеты.
Среди забот и дел ненужных,
Я маюсь от куриной слепоты.

Зачем живу на этом свете,
К чему все праздные слова,
Кто за свершенное в ответе,
И почему любовь права.

Откуда боль и униженье,
Что миром правит все века,
Мой путь с мечом или – смиренье,
И пятится ли времени река.

Чей взор заглядывает в душу,
И что болит там иногда.
Спасет ли дождь её, как сушу,
Когда с небес течет вода.

Наверно, звезды навевают,
Вопросы детские мои.
Незримым почерком скрывают
В глубинах строчки, как слои.

Сонный Город в ожидании рассвета
С гулкойТишиной расстаться не спешил,
Он стеснялся у неё спросить совета.
Мялся. Всё вокруг да около ходил.

Темень, веселясь, хихикала в сторонке
Мол, давно бы повзрослеть ему пора.
Слыхано ли дело! Он – ещё мальчонка,
А, гляди, туда же. Ну, и детвора!

Город засопел, обиделся на Темень,
Фонари в округе мигом погасил,
А потом остыл, и был как прежде - кремень,
Он сдержался. Молод, но хватило сил.

Ветерок – предвестник скорого рассвета,
Сумерками Темень злую припугнул.
Та решила сразу – ни к чему вендетта,
Скрылась в подземелье, там ушла в загул.

На востоке небо занялось румянцем,
Зябко Тишина укуталась в туман,
Крикнул теплоход, и эхо, оборванцем
Кинулось в ответ, пугая горожан.

«Полно запираться и таиться, Город,
Спрашивай скорей, мне время уходить».
«Я влюбился, хоть на самом деле молод,
Но не знаю, как об этом говорить».

«Ясно. Кто же эта милая девица?»
Тишина шептала, у реки таясь.
«Наша первая красавица – Столица!»
Молвил Город, откровения стыдясь.

Покраснели окна у домов-высоток,
А затем и краской залило дворы.
Город стал похож на ветреных красоток,
Что румянами балуют до поры.

Совладав с волненьем, и вздохнув протяжно,
Город всё же робко Тишину спросил
«Как признаться, ведь вокруг неё вальяжно
Даже Питер увивался что есть сил».

Тишина ему ответила не сразу,
Будто вспомнив давнюю печаль свою.
Ветер им помог, собрав из тучек фразу.
И на синем небе плыло «Я люблю».

В снегах затерянное лето Так сладко дремлет в феврале. Давно метелями отпето, Но не томится в кабале. Зевнув, тасует снов колоду, И, выбрав первый, наугад, Сквозь полумрак и непогоду Скользнет, как тень, в июльский сад. Там тишина в душистом зное, Да сонный полдень у плетня, Да шмель шальной о чем-то ноет, Да детский крик, "Ищи меня!". И лето, захмелев от счастья, Под песню нудную шмеля, Укрывшись снами от ненастья, Затихло в стуже февраля

www.asmolov.ru
www.asmolov.com