С Рождеством всех Православных!

КУПИЛА ЛЕКАРСТВО. Читаю побочные эффекты: - сонливость, боль в глазах, шум в ушах, нервозность, бессонница, судороги, сухость во рту, рвота, гастрит, диарея, запор, мигрень.....Сижу думаю - может хер с ним, с насморком.....))))))

Фото EPA/ИТАР-ТАСС
Сейчас, когда даже в международных отношениях пиар стал важнее реального положения вещей, приходится признать, что имидж России как государства и россиян как населяющего ее народа никуда не годится. Причем главные создатели вредных стереотипов о России – это сами россияне. И с высоких трибун, и в кухонных беседах слышно о «гигантской стране», «бесконечных ресурсах» и «неохватных просторах», в которых легко поместится десяток Франций.

Поэтому за границей Россия представляется огромной по площади страной с не очень большим населением и поэтому полупустой, но захапавшей несметные сокровища. «Куда им еще?» – вопрошает обыватель и прислушивается к предложением заставить Россию поделиться.

Но, может быть, стоит критически взглянуть на имеющиеся факты и убедиться, что у России нет причин кичиться своими размерами и богатствами?

Начнем с самого очевидного и казалось бы неопровержимого – размеров. Даже сейчас, после распада СССР, российские просторы поражают воображение: 17 млн кв. км. Это примерно равно площади видимого полушария Луны. Масштабы воистину космические. Или вот: суммарная длина российских рек – 574 000 км, а до Луны – всего 380 000 км.

Более 40% территории России занимают леса – это половина всех хвойных лесов мира. Пашни в стране тоже много – около 10% пахотных земель мира. Правда, 65% территории страны – зона вечной мерзлоты. И вот тут начинаются неприятные открытия.

КОВАРНАЯ ГЕОГРАФИЯ

Если разделить все население России на всю ее площадь, с арктическими островами, то получится примерно 8 человек на кв. км. Кажется, совсем немного. Но в реальности большинство населения России сосредоточено в сравнительно небольшой зоне: от Санкт-Петербурга на севере и Сочи на юге на восток она тянется сужающейся полосой и упирается в Иркутск. В этом треугольнике живет 9/10 населения страны. А по площади эта благодатная территория составляет менее 1/3 площади страны, то есть около 5 млн кв. км.

Эти цифры очень хорошо соотносятся с данными о площади сельскохозяйственных земель в России – их около 4 млн кв. км. Оставшийся миллион составляют лесополосы и города. Это и есть эффективная территория, то есть место, где человек может жить плодами своей земли. И плотность населения тогда уже получается более 24 человек на 1 кв. км. Это выше, чем в Скандинавии, Прибалтике и некоторых странах Восточной Европы. А вот теперь надо разобраться, где живут россияне и чем владеют.

МАРСИАНЕ СРЕДИ НАС

Мало кто задумывается об этих рекордах: летом 2010 г. в Калмыкии на метеорологической станции Утта была зафиксирована температура воздуха +45,4. А зимой 1924 г. экспедиция академика С. Обручева в Оймяконе констатировала –71,2 . Получается, России принадлежит мировой рекорд в температурном разбросе по стране: 116,6 градусов. Это соответствует температурным разбросам в экваториальной области Марса.

Если вы скажете, что это разные точки одной страны, то в той же Восточной Сибири летом бывает +35, а зимой –65 – вот вам и вилка в 100 градусов. Да и в средней полосе России жизнь не сахар: от –35 зимой до тех же +35 летом, то есть 70 градусов. Примените это к Западной Европе. В Севилье при ее летних +45 зимой должно было бы быть –25, а в Лондоне с его зимними –5 летом воздух должен был бы прогреваться до +65.

Таким образом, российский народ – это народ, живущий на краю Ойкумены, то есть возможного обитаемого мира. В таких условиях, что в течение примерно шести месяцев в году всего пары часов на открытом воздухе без одежды достаточно для смерти, даже при наличии пищи и воды. Это самые суровые условия на Земле: ни в одной пустыне здоровый человек не умрет после двух часов пребывания на открытом воздухе.

Когда я готовил к печати свою книгу «Пустыня Россия», я разговаривал с ленинградскими блокадниками, которые подтвердили своими личными ощущениями мрачную статистику: зимой в наших широтах топливо является предметом первой необходимости в большей степени, чем пища. В условиях блокады Ленинграда смертность росла пропорционально падению температуры воздуха. 150 граммов хлеба в жару – это совсем не одно и то же, что при –30.

НЕСУЩЕСТВУЮЩИЕ ЛЕСА И РЕКИ

Чем же располагают россияне на данный момент? На ум приходят штампы о «бескрайнем море тайги» и «много в ней лесов, полей и рек». С полями разобрались, не так уж их и много. А как с реками? Например, согласно справочникам, годовой сток рек России составляет около 4000 куб. км. Казалось бы, такая огромная цифра. Но это всего 28 000 кубометров на одного россиянина в год, то есть менее 1 литра в секунду. Такая величина даже меньше среднемирового значения.

Теперь о лесах. Более 40% территории России занимают леса – это половина всех хвойных лесов мира. Но и тут не все так просто. Мы судим о лесах России по их южной, наиболее продуктивной части. Севернее начинается зона лиственничного редколесья, где деревья вырастают всего в 5–7 метров, а расстояние между отдельными деревьями достигает десятков метров. В Красноярском крае такие леса составляют 48%, а в Восточной Сибири – вообще до 88%. На картах видно, что в Сибири есть лес, который существует только теоретически.

БЕСКОНЕЧНЫЕ НЕДРА

По данным «Новой российской энциклопедии», недра России содержат до 18% мировых запасов нефти, 30% угля и примерно 75% природного газа. Но месторождения углеводородов распределены весьма неоднородно, что объясняет огромную суммарную длину нефте- и газопроводов в России – они длиннее, чем расстояние от Земли до Луны.

Для России имеет огромное значение уголь. Его очень много, страна в тройке лидеров по его запасам. Уголь в российских условиях – уникальное топливо, которое практичнее, чем нефть, газ или дрова. Уголь можно хранить навалом, он не мокнет и не гниет, не портится от мороза и жары, не испаряется и не растекается куда не надо.

Есть еще одно энергетическое полезное ископаемое – урановые руды. Теоретически, Россия располагает 10% мировых запасов урана, но его месторождения опять же не столь богаты, как за рубежом, и расположены в неудобных местах.

В России есть никелевые руды, алмазы, олово, медь. А вот с железом уже стало посложнее. При этом в России существует дефицит или уж точно преддефицитное состояние по золоту, марганцу, алюминию, свинцу, серебру, цинку, вольфраму, цирконию, кобальту и бериллию. Специалисты-геологи, в частности профессор Портнов, буквально бьют в набат, обращая внимание общественности на сложившуюся ситуацию в области редких и редкоземельных элементов.

То есть в России есть природные ресурсы, но расположены они в столь суровых природно-климатических условиях, что добыча их чрезвычайно затруднена, а часто – просто нерентабельна.

БЫТИЕ И СОЗНАНИЕ

Было бы легкомысленным полагать, что природа не влияет на наше сознание и коллективную психологию. По мнению бывшего президента Финляндии Мауно Койвисто, обширное территориальное расселение русского народа связано с тем, что он не мог найти естественных границ, которые бы защищали его от набегов соседей с запада, юга и юго-востока. Русские были обречены расширять свою территорию, чтобы сделать само расстояние между центром своего государства и противниками своей естественной защитой.

География и природные условия диктовали народу свою логику развития. Впитавший в себя кровь самых разных этнических групп, русский народ занял пространство между лежащими к северу непродуктивными, с точки зрения земледелия, северными пространствами и степями, населенными собственными мощными этносами. Так русский народ и расселился на границе обитаемого мира, прижатый к холодным пустыням Арктики.

Климат сформировал общинный стиль жизни, который гарантирует хотя бы элементарное выживание в условиях неурожая. Распределение деревень на обширных пространствах не дало возможности сформировать устойчивые коммуникации, а это, в свою очередь, усиливало местную власть общины и ослабляло власть центральную и, по сути, – власть писаного закона.

Для жителей северной или сибирской деревушки уповать на справедливый суд где-то далеко в губернском городе было немыслимо. Рассчитывать приходилось большей частью на свои силы, мнение общины и местных авторитетов, то есть судили не по закону, а по совести. Для формирования законопослушания и законоуважения просто не было условий.

ИМИДЖ ДЛЯ РОССИИ

Поэтому надо признать, что Россия – это не уютная страна, полная несметных сокровищ. Не стоит провоцировать зависть соседей по планете разговорами о бескрайних просторах и богатствах. Мир должен знать правду, которой нечего стесняться. Россия – это страна, где жизненное пространство соизмеримо с Индией и в два раза меньше Китая. Остальная территория непригодна для жизни. Смерть ждет всякого, кто без поддержки с Большой Земли задумает там поселиться.

Но и на обитаемой территории России шесть месяцев в году человек не может существовать вне обогреваемых помещений. Поэтому газ, уголь, нефть, дрова, уран – все это вещи, имеющие для жизни россиянина то же значение, что кислород и вода для жителей более комфортных частей планеты. Запретить россиянину жечь уголь для обогрева – это все равно что запретить ему дышать. Это смертный приговор. Поэтому Россия должна иметь особые права на квоты выброса углекислого газа в атмосферу.

На таких пространствах и при такой плотности населения перестают работать рыночные законы. Слишком велики транспортные издержки и слишком мала возможная выручка на единицу площади. Поэтому Россия имеет право на особых территориях вводить специальные протекционистские меры, которые бы позволили населению там существовать.

Российское население, живя в постоянной борьбе с природными условиями, испытывает перманентный посттравматический синдром. Россиянин хочет тепла и солнца и готов пойти на все, лишь бы получить эту возможность. В нечеловеческих условиях жизни не работают общечеловеческие законы. Об этом тоже стоит подумать Европе, если она уж так озабочена правами человека в России. Право на солнце и тепло – как его реализовать? Сейчас Западная Европа, отделив Россию визовым режимом, по сути, прижала российский народ к ледяной пустыне. Она ведет себя как зажравшийся старший брат, который выкинул младшего на мороз, да еще укоряет последнего за его неприличное поведение.

России надо перестать лакировать действительность. Потратьте часть денег из бюджета на то, что бы возить иностранных журналистов не на олимпийские объекты, а в Оймякон – зимой, при морозе в минус 60. Покажите, как добывается нефть и газ в Западной Сибири или никель в Норильске, в каких условиях живут люди на таком морозе, как они переживают весеннее половодье и летнюю засуху. Спонсируйте экстремальные туристические туры в зимний период. Помогайте западным документалистам снимать фильмы о природных ужасах России. Это стоит дешевле вооружений, а эффект может дать больший.

Организуйте практические семинары: как сделать города чистыми, если вокруг одни глинистые или лессовые грунты – неиссякаемый источник пыли. Пусть расскажут о своем опыте. И попробуют бороться с грязью там, где она – основа всего. Не стоит стесняться. Это естественно.

Если останутся деньги – наймите хороших голливудских специалистов. Снимите боевики, где мороз, грязь, бюрократия, ночная темень и полчища гнуса будут фоновой атрибутикой. И даже смерть главного героя станет если не счастливым избавлением от всего этого кошмара, то приемлемым выходом из положения. Выживает только тот, кто поймет, как жить в этой стране. Пусть этот боевик увидят и в США, и в Китае и в Европе. И пусть героями как отрицательными, так и положительными будут и русские, и американцы, и китайцы, и датчане – ведь Россию создавали и осваивали люди самых разных национальностей. А русский – это просто человек, способный жить в России.

Слово «русский» для мира должно стать символом вечной борьбы с суровой средой, а Россия – местом, где не выдерживает слабый. Не физически – духовно. Какой бы национальности и вероисповедания ни был русский человек, он всегда будет бороться и искать лучшие варианты, не оглядываясь на обстоятельства и принятые правила. В этом его национальная идея. Он – разведка землян на пути, у которого нет конца, и пока человечество живо, будет жив и русский национальный характер.

МАКСИМ КАНТОР
"...И пока Запад не вернется к категориальной философии и не поймет, что Энди Уорхол принципиально хуже, чем Рембрандт, — никакого мира не будет..."

Мы живем в странное время, когда слово «демократия» стало многих пугать. Привести к общему знаменателю сто культур невозможно, но организовать мировой пожар оказалось реально. Отныне война — единственный порядок, единственно желаемое для демократической номенклатуры положение дел. И желаемый итог войны не победа над врагом, но неутихающая вражда

Война — единственный порядок, единственно желаемое для демократической номенклатуры положение дел
Фото: AP
Войну ждут покорно. Дело не в конкретной причине и даже не в конкретной стране. Если войны не будет сейчас в Сирии, она обязательно возникнет в ином месте. Войны переходят из страны в страну так же легко, как капиталы. Трансакция войны осуществляется легко, как банковский перевод, — и проследить, кому достается прибыль, невозможно. Принято говорить, что это, мол, Америке выгодно. Но это условное допущение. Сегодня войны другие — совсем не те, о которых написано в учебниках. И выгоды от войны иные.

Условности абсолютизма (сражение армий по правилам) не соблюдаются давно. Наполеон вместо дуэли получил драку без правил, но цели войны оставались прежними — победить. Сегодня изменились цели. Желаемым итогом войны является не победа над врагом, но неутихающая вражда.
Это кажется парадоксальным, на деле же бесконечная распря есть разумный механизм в истории демократий. Не замирение на условиях противника, не принятие законов победителя, не подавление инакомыслия — но воцарение бесконечной вражды, в которой аргументы сторон не имеют смысла: договориться нельзя в принципе, у каждого своя правда. Так называемый третий мир состоит из стран, в которых тлеет распря: если проходит показательное вразумление далекой диктатуры, то не затем, чтобы бывшим узникам улучшить жизнь. Внутри раздавленных стран сознательно насаждают раздор — прогрессивно, когда инакомыслия много. Любая дипломатическая встреча убеждает: правд много, всякий имеет право на свою точку зрения. Вечно тлеющая вражда израильтян с палестинцами, взаимная ненависть внутри Афганистана, соревнование вооруженных партий Востока, все это нарочно зарезервированный ресурс войны, поддерживают огонь в очаге, чтобы огонь не гас. Боевиков снабжают оружием, противные партии финансируют не потому, что сочувствуют идеям сепаратизма или верят в местные культы. «Цивилизованные» люди понимают, что дают оружие бандитам, — но надо подбрасывать дрова, иначе огонь погаснет.
Носителей национальных/религиозных/клановых правд убеждают, что следует отстаивать свои позиции перед лицом возможной автократии и подавления прав меньшинств. Говорится так: лучше уж беспорядок, нежели тоталитаризм, — и все кивают, кто же сочувствует тирану?! Неудобства (локальный терроризм), которые приносит провокационная риторика, принимают как неизбежное зло свободы. Гражданина далекой варварской страны убеждают, что он должен принять посильное участие в гражданской войне, ведь он делается не просто солдатом, но потенциальным избирателем!
Речь идет не о партизанском движении, народном ополчении, террористах и т. д. Эти явления — неизбежные следствия, порожденные общим сценарием. Суть же процесса в том, что демократия теперь живет именно так, бесконечные гражданские войны есть питательная среда демократии, отождествившей себя с либеральным рынком.
В данном предложении нет ничего зловещего — политическая история мира связана с военными действиями всегда; особенность нынешней фазы в том, что отныне не нужна победа над врагом. Нет злых кукловодов — кукловодом станет любой, вовлеченный в процесс; в новой демократической истории мира простая сила вещей заставляет людей враждовать всегда. Нравственному сознанию не постигнуть, зачем тратить сотни миллиардов на войну, если за сумму тысячекратно меньшую можно построить города, дать образование и медицинскую помощь. Обывателю объясняют: городами займемся, когда на поле брани воцарится демократия, — тогда солдаты помирятся и проголосуют за строительство жилья. Однако мира не наступает.
Разрушить плановую экономику
Мира не наступит не потому, что коварство американской политики не допустит мира в конкретной стране. Замирения не произойдет по той элементарной причине, что в конфликте участвуют демократические силы, которые представлены многими партиями, соответственно, у них много резонов и выгод. Количество противоречий зашкаливает: нет и не может быть мирного договора, который обуздает стихию демократического выбора. То есть если бы выбирали между странами и обществами, выбор сделать было бы можно, но в том-то и дело, что такого предложения на рынке нет. Не существует страны, которая представляла бы ценность сама по себе, как место для жизни народа; нет общества, которое хотело бы зафиксировать свои договоренности на длительное время. Страна и общество стали переменными величинами, функциями от капитала и рынка. Капитал не знает границ: сейчас деньгам милее Америка, но если деньгам больше понравится в Китае, Индии или на Марсе, то трансакция произойдет незамедлительно. В сущности, так уже и происходит — движение идет по всем направлениям в зависимости от выгоды и более ни от чего. Подобно тому как Версальский договор и Брестский мир были не способны остановить передел мира, так и современные соглашения на пепелищах разбомбленных стран не гарантируют ничего. Стабильности не ждут, потому что стабильность отныне не является социальной ценностью. Еще сто лет назад создавали подмандатные территории, ставили наместников; сейчас это ни к чему — на пустырях войны не хотят застоя. Застой — это вообще синоним увядания. Пусть все всегда будет в движении. Оценивая иракские или афганские операции, говорят, что результаты войны не достигнуты — война продолжается, и это-де провал. Но искомые результаты именно достигнуты — результатом является перманентная гражданская распря, нестабильность, брожение.
Отныне даже присвоение ресурсов побежденной страны не нужно; ресурсы расторопным людям достанутся сами собой, после того как суверенная страна прекратит существование. Целью войн отныне является то, что на современном политическом жаргоне называется «утверждение демократии», а это не утверждение иного порядка, чем тот, что был до войны, — это утверждение перманентного хаоса. Хаотического состояния мира достигают упорными усилиями, потребность в хаосе высока как никогда — гибнущая либеральная экономика может выживать лишь путем утверждения всемирного хаоса. Хаос — отнюдь не ругательство, но постулат всемирного рынка; принято считать, что свободный хаос сам из себя рождает справедливость; в терминологии экономистов, в ходе свободного соревнования на рынке возникает «справедливая цена». Тезис этот ничем не доказан, цены на московскую недвижимость его скорее опровергают, а экономические пузыри свидетельствуют об обратном, — но такой тезис имеется. Сообразно этом тезису хаос нагнетается повсеместно. В разоренных войной землях занимаются отнюдь не медицинским снабжением и даже не восстановлением промышленности; занимаются организацией выборов лидера страны из трех боевиков — надо решить, кто будет командовать в течение следующих трех месяцев. Потом пройдут иные выборы, к власти приведут иного головореза, и так будет всегда. Всякий проигравший поставит сторонников под ружье, всякий победитель откроет двери тюрьмы. Требуется поддерживать ротацию крикунов — это называют свободными выборами, за бесперебойную ротацию негодяев голосуют толпы. Здесь важно то, что возникает чехарда контрактов, корпоративные спекуляции — кипит деятельность, каковую решено считать перспективной для цивилизации. Эта деятельность не улучшит конкретной жизни побежденных, но граждане разоренной страны станут участниками общего процесса, они попадут на общий рынок. Кому-то из них, вероятно, повезет больше, чем остальным. Всем — не повезет.
Пощадите, кричит сириец или афганец (или русский), мы жили по другим законам и наша цивилизация — иная! Дикарям объясняют, что теперь нельзя остаться в стороне, образовалась глобальная цивилизация, рынки не знают границ — и то, что способствует либеральному рынку, полезно для человечества. В известном смысле это правда, хотя польза и кратковременная: свободный рынок движется как армия Чингисхана, используя территории, но не осваивая их. Кому-то это не нравится, кто-то считает, что для самого рынка было бы перспективнее оставлять за собой не пепелища, но светлые города с сытыми гражданами. Но то — в очень долгосрочной перспективе; а в настоящее время выбора нет: никому нельзя позволить остаться в стороне от общего процесса. Даже если конкретная территория не представляет интереса для торговли и добычи ресурсов, ее присоединение к рыночной площади имеет символический характер. Рынок отныне — это весь мир. Строить на пустыре нерентабельно, поэтому строить не будут; а разрушить страну, увы, придется, потому что заборов на рынке быть не должно — все открыто торговым рядам. Это неприятная логика, но логика такова, иной сегодня нет. Окончательное разрушение плановой экономики и есть цель современной перманентной войны. Следует повсеместно создать условия соревнования — в большинстве случаев это соревнование с себе подобными за право на жизнь.
Торжество над слабым
Здесь самое время спросить: а что, тирания — лучше? Если не демократический строй — то какой? Разве неясно, что все прочее заведомо хуже?
В ходе перманентной гражданской войны в «тираны» производят легко, пресса награждает этим определением тех, кто вчера был другом свободного мира. В одночасье выяснилось, что Саддам, Каддафи, Мубарак, Асад — тираны; эти деятели не стали хуже, чем были вчера, — просто мир переменился. Заклинание «Х — новый Сталин, а Y — новый Гитлер» наготове, вместо X и Y подставляют любые фамилии — интеллигенты на площадях приходят в неистовство, борются с новым Гитлером — который еще вчера Гитлером не был. Подобные преувеличения возникают не от хитрости, но от того, что демократия мутировала, видоизменилась, появились иные критерии оценки. Можно сказать, что изменились требования демократии к тому обществу и тому народу, который данная система управления собирается обслуживать. По новым критериям Асад — тиран, хотя вчера тираном еще не был.
Пиночет не тиран, но Асад — тиран; на первый взгляд это бессовестный двойной стандарт. Нет, здесь есть логика. Разрушения, которые сопутствуют усмирению очередного тирана, превосходят тирании по беспощадности. Но коварства политики нет и здесь — политики и впрямь хотели демократии, а принципы демократии действительно предпочтительнее тирании. Когда граждане клянутся демократическими ценностями, возразить против лозунгов нечего. Несправедливость демократии проявляется сама собой, стихийно и неотвратимо, подчиняясь стихии рынка; постепенно демократическая доктрина оказывается страшнее тирании. Ледяной поцелуй демократии, в отличие от железной пяты тирании, не убивает сразу.
Особенность нынешнего фрагмента истории в том, что демократия отождествила себя с либеральным рынком, отныне демократия находится в зависимости от соревновательного торжества сильного над слабым, и демократия объявляет своим достижением победу успешного над неуспешным. Победа в соревновании ничем не плоха: ведь у всякого следующего, потенциально сильного, тоже есть шанс на победу. Но отличие этих триумфов от триумфов, допустим, Перикла в том, что общество от победы сильного не выигрывает. Предметом заботы Перикловой демократии или демократии Джефферсона было общество, а не отдельный результат соревнований. Сегодня общество — это арена либерального рынка, в лучшем случае — зрители, но скорее — помеха соревнованиям. По замыслу, демократия не допускает торжества сильного над слабым: торжество случается в ходе соревнований, но уравновешивается правами прочих граждан — сильный оказывается в зависимости от общества, в котором разделяет обязанности гражданина. Но гибрид последнего времени «демократия — либеральный рынок» утверждает торжество над слабым как вечное, создает касту «сверхграждан», сильнейших игроков, граждан мира-рынка, — но отнюдь не граждан конкретного общества. Успешный на рынке автоматически делается влиятельным в политике; причем лишь ситуативно это политика конкретных стран — поскольку рынок не знает границ. Президенты банков, главы концернов, владельцы месторождений представляют не общество и даже не собственно капитал — но новое образование, демократическую номенклатуру.
Демократическая номенклатура вовсе не напоминает социалистическую номенклатуру времен Брежнева, многократно описанную и презираемую. Директора заводов, которые становились секретарями райкомов, — мы знали эту номенклатуру; сегодня речь об ином. И это не хрестоматийные капиталисты — эксплуататоры трудового народа, как их пытается представить критика слева. Новая демократическая номенклатура лишь условно представляет интересы правых, эта идеология не принципиально правая. Существенно то, что так называемые левые взгляды представлены в новой номенклатуре наряду с правыми и левая фразеология вошла в новую идеологию на правах орнамента. Ханна Арендт в сущности не противоречит Айн Рэнд, а как бы ее обрамляет, дамы представляют новую идеологию одинаково страстно. Современная идеология — и это важно — выстроена с использованием так называемого левого дискурса, она базируется на том понимании авангарда, какое несли левые мыслители, она оперирует понятиями радикального искусства, у новой идеологии есть своя, не классическая, не категориальная, философия, у нее своя, и совсем не консервативная, система ценностей. Собственно говоря, воспринимая идеологию всю целиком — а только так и можно составить об идеологии представление: Дейнеку и Симонова невозможно отторгнуть от краткого курса ВКП(б), — убеждаешься, что это совсем не классическая правая доктрина. Система ценностей новой идеологии обслуживается аванградными форумами искусств, беспредметным творчеством, левыми кураторами, и условный левый Славой Жижек делает для новой идеологии не меньше, нежели условные правые Чейни или Рамсфельд: все они обслуживают новое мышление. Класс нового типа, созданный демократическим рынком, новая демократическая номенклатура — это класс свободолюбивый, исповедующий идеалы личной свободы для каждого; то, что ситуативно его представители оказываются феодалами, не отменяет их прогрессивных убеждений — они верят в свободу и развитие каждой личности. Они даже не хотят угнетать других, у них просто иначе не получается. Идеология демократической номенклатуры предстает сегодня наиболее прогрессивным учением. Граждан убедили, что наличие богатых феодалов символизирует их собственные свободы, многие в это поверили, тысячи журналистов доказывают это положение ежедневно. И сами феодалы верят, что творят добро.
Мантра Черчилля «У демократии много недостатков, но лучше строя нет»; учение Поппера об «открытом обществе и его врагах»; сочинение о тоталитаризме Ханны Арендт; онтология вины, описанная Хайдеггером, и онтология труда, описанная Айн Рэнд, философия Энди Уорхола и представление о рынке современного искусства — все это смыкается в единое учение, в столь же убедительный набор учебников, как сочинения основоположников для былых членов КПСС. Попробуйте вынуть из общего строения и подвергнуть критике один из постулатов, скажем, попробуйте усомниться в величии Энди Уорхола — и вам докажут с Ханной Арендт в руках, что он символизирует свободу. Попробуйте усомниться в определении тоталитаризма Арендт, и вам объяснит Поппер, что зерна угнетения легко распознать в обществах закрытого типа. Быть уличенным в тоталитаризме сегодня очень просто, отработан ряд беспроигрышных определений; существует, если можно так выразиться, онтология тоталитаризма, описанная Арендт и Поппером, — всемирный тоталитаризм преодолевают в поисках «открытого общества». И широта определений тоталитаризма, так сказать, степень «банальности зла» потрясает — и вооружает; уличен может быть практически любой.
В «Бытии и времени» Хайдеггер доказывает, что понятие вины (Sсhuld) состоит в неиспользовании всех возможностей бытия — причем вне зависимости от природы этих возможностей. Неспособность реализовать предложенное бытием делает субъекта виновным перед лицом бытия; мы все — виновны, каждый по-своему. Онтология вины находится вне морального суда, она первичнее, нежели общественные договоренности. Внутри этой концепции вина грешника и святого, нациста и мальчишки, разбившего стекло камнем, — равны. Онтологический релятивизм Хайдеггера лег в основу современной идеологии: в частности, этот релятивизм формировал концепцию Ханны Арендт, по видимости — моральную, в действительности — крайне релятивистскую.
Отныне в споре с диктатурами всякий подкован — и назубок выговорит основные положения нового краткого курса. Стандартный уличный спор состоит в противопоставлении диктатуры и демократии, граждан уверяют, что существует обязательный выбор: между тоталитаризмом и демократией — а третьего компонента не дано. И тут же аргументы: хотите, как в Северной Корее? Берите демократию — лучше все равно нет ничего. И тут же цитату из Поппера: оказывается, еще Платон выстроил казарменные обязательства граждан друг перед другом — и сами видите, что дело кончилось ГУЛАГом. И тут же цитату из Ханны Арендт о банальности зла: видите, как легко тоталитаризм пускает корни. И тут же рецепты Айн Рэнд: вы не о равенстве посредственностей думайте, а о личной инициативе и успехе. И все логично и понятно. У Ленина и Брежнева тоже выглядело понятно, у Джефферсона и Токвилля тоже получалось стройно, но та логика, логика социального государства, капиталистического или социалистического, безразлично, — устарела.
И сегодня, в новой системе координат, граждане растерянно ищут в учебниках и не находят другого ответа: а есть ли в самом деле нечто лучшее, чем демократия? Конституционная монархия? Анархия? Коммунизм? Как приглядишься, нет ничего лучше демократии. А рынок — развивает прогресс; все сходится. Теперь понятно, почему у Абрамовича яхта, а варваров бомбят.
Стратегия хаоса
Никакому спорщику не приходит в голову, что спор этот проходит одновременно в двух логиках: в системе ценностей новой идеологии ставить вопрос о Северной Корее можно, но в традиционной исторической логике — это архинелепая постановка вопроса. В истории выбора между тоталитаризмом и демократией не происходит; так происходит лишь на страницах Поппера и Ханны Арендт. В истории реальной выбор гораздо сложнее. Даже такие вопиющие образования, как нацистская Германия, были неоднородны, что уж говорить о случаях менее одиозных. На вопрос: «Хочешь как в Северной Корее?» можно ответить так: «Нет, я хочу как во Флоренции времен Лоренцо Медичи, причем не позже. Расцвет Флоренции был коротким, но мне бы хотелось вот такого государства».
Если думать об идеалах развития свободной личности, то идеалы эти были сформулированы эстетикой и философией Ренессанса — и всякая новая идеология Запада более или менее очевидно ссылается именно на них. Самые значимые периоды истории Запада — итальянский Ренессанс и немецкие княжества XVIII века, краткие периоды конфедеративного сосуществования независимых государств — сформировали искусство, философию и мораль западной цивилизации; все социальные утопии, выдуманные впоследствии, опирались на эти небольшие оазисы утопии; современная демократическая номенклатура хоть впрямую и не знакома с сочинениями Лоренцо Валла или Гете, но опосредованно (фразеологией) ссылается именно на них или их окружение — других авторитетов в западной культуре не придумано. Важно то, что это золотое время цивилизации вообще не описывается терминами «тоталитаризм» и «демократия». Что это было во Флоренции — монархия? Ну да, и монархия тоже. Республика? И республика в том числе. Какой именно строй был в трехстах княжествах Германии, в которых выросла вся западная философия? Феодализм? Монархия? Демократия? Все это многократно сложнее: история живых обществ ткется из тысячи факторов, многосложность и требуется понять. Нет просто художника эпохи барокко, но есть Рембрандт, нет постимпрессиониста — есть неповторимый Ван Гог. Германия эпохи Гете прекратила существование, Флоренция эпохи Лоренцо пришла в негодность — и то и другое было сметено именно универсальными, спрямленными планами развития; утвердили общий регламент — разнообразие оказалось неуместным. То, что идеологи по-прежнему вспоминают о Канте или Гете, Микеланджело или Пико Мирандола — о тех, чье представление о свободной воле легло в основу демократической мысли, — должно бы подсказать, что прямого ответа на вопрос о Северной Корее быть не может.
Когда современные обществоведы предложили считать, что отныне имеется единая цивилизация, развивающаяся от варварства к прогрессу, и общие демократические ценности для всех — в этот момент перманентная война уже была объявлена.
На геополитической бирже требуется вечная волатильность: чего больше сегодня в стране — демократии или тоталитаризма? Попробуйте ответить, что культура страны сложнее, чем предложенная дихотомия «тоталитаризм—демократия» — такой ответ сегодня никто не примет.
Первой жертвой этой простоты стала сама демократическая идея. Задуманная как форма регулирования конкретного общества, демократия в союзе с безразмерным свободным рынком мимикрировала — утратила родовые черты. Мы живем в странное время — то время, когда прекрасное слово «демократия» стало многих пугать. Привести к общему знаменателю сто культур невозможно, но организовать мировой пожар оказалось реально. Все опасались мирового пожара, который устроит злокозненный коммунизм, и не заметили, что именно концепция всемирной рыночной демократии ведет к мировому пожару.
История всякой страны — сугубо индивидуальное драматическое явление, соединение искусства, географии, климата, национального характера, традиций и обычаев, ремесел и религии — но страсть сегодняшнего дня в том, что своеобразная страна больше не нужна; И в этом пункте современная идеология совершает простой, но действенный логический обман: гражданам страны внушают: вы настолько суверенны, так лично своеобразны, так зачем вам государство, если каждый из вас — личность? Для чего вам дом, когда у каждого может быть счет в банке? Корпорация «государство» утратила смысл — рядом с более успешными корпорациями.
Процессу глобализации либеральной экономики соответствует распад стран на племена, а племен — на враждующие кланы. Разрушенное никто не восстановит. Чтобы восстановить страну из руин, нужен план действий по восстановлению целого, нужна хоть какая, но договоренность населения. Но договоренность и планирование — главные враги в современном мире. И, что самое главное, не нужна страна, отличающаяся от других стран. И это стало ненужным не по воле злого Буша, не потому, что Обама оказался заложником военно-промышленного комплекса, но потому же, почему авангардисты всех стран похожи до неразличимости, почему московский концептуализм ничем не отличается от американского. Перед нами однородный серый мир рынка, не пытайтесь опровергнуть его логику — вас растопчут.
Встречи мировых лидеров в условиях кризиса поражают наивного наблюдателя: мир в беде, требуется составить план спасения — а плана нет. Лидеры мира подтверждают: плана не имеем, банкиров хотели лишить бонусов, но банкиры не согласны. Планирование чуждо современному миру принципиально, никто не делает даже попыток сопоставить бюджет олигархии и суммы, необходимые на то, чтобы накормить голодных. Именно отсутствие стратегии и определяет сегодняшнюю стратегию, в том числе стратегию войны. Стратегией является создание хаоса. Хаос локальный можно спрятать в хаосе мировом. Цивилизованные страны гордятся тем, что они не воюют, но издалека бомбят, — а дальше пусть разбирается местное население. Это лишь по виду безответственность. Точечные удары по объектам выполняют необходимую задачу — бомбардировка должна ввергнуть страну в неуправляемое состояние. Надо разрушить целое. Дальше правит хаос.
Спор антиглобалистов и глобалистов проходит по нелепейшему сценарию: «Вы стали современной империей!» — «Мы стали империей? Помилуйте! Мы не хотим никем владеть — только даем другим шансы стать свободными!»
Конечно, это не империя и даже не «империя нового типа», как утверждает философ Негри. Это бескрайняя демократия. И сценарий Ханны Арендт и сценарий Пола Чейни, как оказалось, друг другу не противоречат.
Война без виноватых
Правление хаоса стало спасением демократии. Но и это не беда: о спасительном хаосе давно говорят, есть устойчивое выражение «управляемый хаос»; к выражению привыкли, перестали бояться. Хаос родит справедливость — это идеологическое заклинание заставило забыть о том, что хаос неминуемо рождает титанов: то, что описывает мифология — закономерность исторического процесса. А титаны не знают справедливости. Либеральный рынок выбрал мировую гражданскую войну как систему управления миром — это было выбрано как существование с рисками, но иное существование, как казалось, невозможно, невыгодно. Долой диктатуру! — с этой фразой людей кидают в мировой пожар; сгори во имя свободного рынка — ибо никто не сварит на пожаре спокойной жизни, да и не нужна спокойная жизнь.
Людям внушают, что их главное право — право на гражданскую войну, на то, чтобы «каждый взял столько свободы, сколько может» — этот чудовищный лозунг, прогремевший однажды с российской высокой трибуны, правит миром. Толпы скандируют, что они хотят перемен, но никто из митингующих никогда не скажет, каких именно перемен он хочет, — по сути, людям внушают мысль, что миру нужна вечная ротация; мир приведен в перманентное возбужденное состояние, подобно наркоману, ежедневно нуждающемуся в дозе. Еще, еще, еще — расшатывай государство, раскачивай лодку. Ты не хочешь расшатывать государство — значит, ты за тиранию, охранитель режима? Есть вещи поважнее, чем застой и мир! Отныне война — единственный порядок, единственно желаемое для демократической номенклатуры положение дел.
Вы знаете, какой мир хотите построить после войны? Нет, этого не знает никто. Этот вопрос так же дик, как и вопрос «умеете ли вы рисовать?», заданный современному авангардисту. Зачем рисовать, если это уже не требуется, — сегодня договорились считать, что рисование в изобразительном искусстве не главное. Так и мир не нужен никому.
Оруэлл предсказал, что новый порядок выдвинет лозунг «Война — это мир».
Так и случилось.
Речь идет о бесконечной гражданской войне, в которой практически нет виноватых. Война возникает силой вещей, и чтобы остановить ее, мало противопоставить голоса в ООН, глупо определить Америку как мирового жандарма, еще глупее упрекать Запад в корысти. Запад первым оказался заложником своей демократической идеи, благородной идеи, за которую отдавали жизни лучшие люди западной истории и которая на наших глазах портится. Чтобы остановить войну, требуется избавиться от новой идеологии, от идеологии Айн Рэнд, от подделок «второго авангарда», от веры в прогресс и рынок. Требуется не просто отказаться от экономических пузырей, но проткнуть самый главный, самый страшный пузырь — идеологический. И пока Запад не вернется к категориальной философии и не поймет, что Энди Уорхол принципиально хуже, чем Рембрандт, — никакого мира не будет.

"Мы рождены с условием, что становимся теми, кем желаем быть."
Пико делла Мирандола

1.
Нет ничего более очевидного, и, вместе с тем, столь вызывающего, чем утверждение, что Возрождение – явление не единичное, но циклическое.
Ренессансов было несколько, Возрождение имманентно истории Запада.
Буркхард и Мишле рассматривали Ренессанс синонимично определенной эпохе, Буркхард говорит об исключительном времени и месте (Италия, 15 век), но сегодня принято называть искусство Нидерландов и Бургундии 16ого века – северным Ренессансом, говорят о каролингском Ренессансе, о провансальском проторенессансе 12-ого века.
«Открытие мира и открытие человека» Мишле связывал с географическими открытиями, с освобождением личного бытия – он дал Ренессансу точные временные рамки. Спустя сто лет Февр называл его педантом. Cмена мировоззрений происходила не одномоментно – это дало возможность Хейзинге называть Ренессанс «осенью средневековья», не вычленяя эпоху из истории Средних веков.
Аристотель давно заметил, что всякое искусство изобретается многократно (см. «Метафизика»), и мысль о том, что целая творческая эпоха (совокупность искусств и знаний) может быть открыта заново, мысль о том, что силы цивилизации можно оживить -была интегрирована в историческую науку. Тойнби, следуя за Шпенглером, пишет о «философской равнозначности» цивилизаций, о том, что цивилизации, сменяя друг друга, проходят сходные процессы. Тойнби уверял, что повторяющиеся явления – не приговор, но результатом работы стал свод общих законов.
Параллельно с Конрадом, он пришел к формулировке «обязательных Ренессансов», возникающих в периоды дезинтеграции общества. Существенно здесь то, что Конрад пишет об универсальном характере понятия Ренессанс – связывает явление не только с Западом, но и Востоком. В данной трактовке, Ренессанс – явление, не связанное с зарождением капитализма, необязательным делается и христианство.
Религиозная природа классического Ренессанса – предмет споров, некоторые полагают эту эпоху капитуляцией перед язычеством; Лосев пишет об ущербе, нанесенном христианству в эпоху Ренессанса, о разрушительном титанизме («оборотная сторона титанизма»). Впрочем, иные исследователи полагают де-сакрализацию дальнейшим путем к освобождению личности.
Последовавший за Ренессансом процесс распада религии на секты, и внедрение капитализма – помогают этому утверждению. Северный Ренессанс часто связывают с Реформацией; протестантизм называют (Вебер) истоком капиталистической морали; то есть, капитализм производят непосредственно из Возрождения, и обыватель наших дней наследует Ренессансу на том основании, что у него есть счет в банке. Насколько логична конвертация гуманизма в капитал, сказать легко: ни в малейшей степени. Однако, современный горожанин Европы полагает себя наследником Ренессанса – ведь он свободен, а Ренессанс – это учение о свободе.
Знать о том, что Возрождений в истории было много, - приятно: хорошо, когда хорошего больше. Но и настораживает: если несколько раз потребовалось нечто возрождать, стало быть, оно приходило в упадок. Мысль о неизбежности прогресса приучила думать, что сегодняшнее лучше вчерашнего; но с искусством это не всегда правильно. И, если требуется новое возрождение, значит, был упадок: куда отраднее видеть, как достижения равномерно копятся. Сегодняшний менеджер считает, что его деловая хватка сродни той энергии, которой обладал Микеланджело. Но стоит представить, что Возрождений было несколько, а в промежутках имелись контр-возрождения, как вопрос о природе хватки встает иначе.
Хорошо бы являться наследником Реформации и Ренессанса одновременно – представляя историю линеарно, мы так и считаем; но что, если история петляет? Быть наследником Микеланджело и одновременно верить в Вебера – настоятельная потребность обывателя: он посещает капища современного искусства и христианские соборы, приветствует бомбежки Ирака и борется за права меньшинств. Осуществимая в быту, в истории комбинация неосуществима – процессы Ренессанса и Реформации противоположны.
Как именно Лютер относился к свободной воле хорошо известно; его роль в подавлении крестьянских восстаний и в унижении труженика – нисколько не походит на поведение Джироламо Савонаролы (как ни соблазнительно сблизить характеры людей, восставших против папы).
Авангард тех лет, протестантская Реформация, во всех отношениях была противоположна Ренессансу, и единый замысел Ренессанса оказался раздроблен, разделен на сегменты сект, банков, корпоративных интересов. Национальная трактовка понятия «единое» и «благо» стала необходимостью, а сочинения Фомы Аквинского – новый «учитель Германии» Филипп Меланхтон вывел из употребления. Реформация ширилась как пожар революции ХХ века; и, подобно тому, как трактовка Сталина очень быстро перестала нуждаться в идее интернационализма, и Коминтерн реформаторам оказался ни к чему, так и Реформация последовательно отказывалась от всего того, что не вмещалось в идею национального государства. То было торжество мелких расчетов, торжество мелких князей и торжество небольших наций – Ренессанс был остановлен, Ренессанс отступил.
Если бы мы согласились с неизбежностью цепочки Ренессанс – Реформация – капиталистическое общество, нам пришлось бы признать, что тип возрожденческой личности - закономерно мутировал в тип личности сегодняшнего обывателя; в то, что Жак Маритен называл homo oeconomocis. Подобное допущение абсурдно.
Собственно, классический Ренессанс оставил достаточно утверждений, исключающих спекуляции. На основе эстетики Ренессанса (сколь бы кратковременно ни было существование этой культурной концепции) сформулированы конкретные нравственные постулаты, они направляли деятельность многих; однако возобладали в эстетике наших дней совсем не они.
Со времен, когда Вазари внедрил термин Ренессанс, обозначая возврат к античной эстетике, термин применяют произвольно. Говорят не столько об оживлении античной парадигмы, сколько об уточнении культурного кода. Применимое широко, понятие «ренессанса» обозначает самоидентификацию формообразующей идеи, необходимой для становления моральной личности. Последнее требует уточнения, поскольку ренессансная независимость часто шла об руку с насилием.
Двадцатый век славен тем, что наряду с истребительной войной, в этом веке произошел очередной Европейский Ренессанс. Необыкновенная концентрация духа, явленная в этом веке, заслуживает сравнения с Флоренцией 15ого века, со временами Медичи и Фичино.
Это утверждение на первый взгляд кажется банальным: значение «авангарда», нового типа искусства, возникшего на Западе в ХХ веке, общепризнано. Речь однако идет отнюдь не об авангарде, но напротив, о явлении, спрятанном под авангардом, существовавшем параллельно авангарду и вопреки авангарду.
Сегодня, оглядываясь на ушедший век, пришла пора вычленить явление «возрождения» из кровопролитной истории. Осознать это явление - значит вывести гуманистическую проблематику из неизбежной сегодня политической оппозиции века: белых и красных, фашистов и коммунистов, социалистических демократов и капиталистических демократов. Мало этого: вычленить парадигму возрождения – означало бы прервать зависимость истории искусств он наркотической приверженности к «прогрессу». Современно или не современно, представляет актуальное – или не представляет актуальное: эти заклинания, имеющие репутацию важнейших дефиниций, на деле являются наркотиком. Никто не может сказать, хорошо ли звать в будущее, которое чревато войной, и что именно актуально: насилие или благородство.
Вычленить гуманистическую парадигму века – значит дать новый старт развитию искусств; так гуманизм Данте, выросший на почве политического противостояния гвельфов и гибеллинов сформировал мировоззрение эпохи, независимой в своих моральных императивах от политических баталий.
Ренессанс двадцатого века нисколько не связан с популярным феноменом «авангарда», коим принято данный век описывать. Так бывает, что внимание исследователей концентрируется на второстепенном, в то время как важное остается в тени. То, что произошло в Европе после мировой войны, то есть, в шестидесятые годы, намного значительнее для истории духа; это может быть оценено лишь с терминах Ренессансной эстетики, то был, со всей очевидностью, последний европейский Ренессанс. Длился этот период Возрождения недолго – с 1945ого до 1968ого; это явление возникло, преодолевая авангард, – и оно завершилось новым авангардом или, если угодно, очередной Реформацией. То был краткий миг истории; впрочем, время правления Лоренцо Медичи во Флоренции 15-ого века тоже заняло 23 года. Не осознав эту попытку Европы, мы рискуем остаться в плену политических спекуляций, навязанных во времена Холодной войны, останемся пленниками авангарда, выдавшего себя за гуманизм.
Спор Эразма и Лютера о наличии свободной воли в нравственном человеке продолжается сегодня: этот спор составляет главную интригу европейской духовной истории.

2.
В истории искусства ХХ века есть странность: главные художники оказались лишними. Рассказать, как развивалось искусство легко: от картины к инсталляции; вехи давно расставлены, но для самых значительных художников - места в этой истории нет.
Написаны тома про то, как от небольшой волны авангарда возник шторм и затопил мир; откройте любую книгу по истории искусств, вы поймете процесс за три минуты. Сначала были антропоморфные образы, а сейчас картин нет, но всеми возможными способами передают эмоции и энергию. Сегодня открыли как воздействовать на мозг непосредственно, минуя изображение себе подобных. Это радикально.
Прежде словом «авангард» именовали группу новаторов, сегодня это слово обозначает прогрессивные мысли большинства. Про то, что в искусстве есть прогресс говорят негромко – нельзя утверждать, что красота стала красивее, а добро - добрее; но считается именно так: от реализма пришли к более сложному. Шаг за шагом стили делались радикальнее – отказались от академического рисунка, потом от самого холста, потом от художника у холста. Перечисляют представителей школ, вспомнили всех, даже незаметных.
В политической партии различают вождя и членов ячейки, но каждый, кто носит билет ВКПб, – коммунист; и в художественном направлении отличают основателя и примкнувшего юношу, но каждый, кто рисует пятна – абстракционист. Партийность – основная характеристика художника ХХ века: кого ни возьми, буквально каждый приписан к определенному кружку. Художник обязан вступить в партию, если хочет быть опознанным в качестве художника; те, кто совсем не умеют рисовать – считаются примитивистами, это отдельная партия. Подавляющее большинство мастеров не представляет интереса по отдельности, не создали выдающихся произведений, – но внутри течения их труд приобретает значение; но партия целиком - сила.
Искусство политизированного века само выглядит как история партий.
Но вот что интересно: главные художники ХХ века остались беспартийными. Куда приписать Генри Мура? К какой школе принадлежит Джакометти? Бальтюс – он кто? Символист или реалист? Френсис Бэкон – экспрессионист или дадаист? Пикассо сменил столько стилей, что вовсе не поддается классификации. В какие кружки записать Марка Шагала? Его приписывают то к экспрессионистам, то к сюрреалистам, но он там не задерживается. Куда деть Жоржа Руо? Люсьена Фройда? Выдумали термины «мистический реалист» и «магический реализм» - не выдерживающие критики даже формально, - но и эти безразмерные термины не объясняют Шагала, Руо и Пикассо.
Оставить вовсе без объяснения нельзя: в беспартийных художниках явно присутствует что-то родственное, нечто такое, что крайне приблизительно можно обозначить словами «судьба человека», - их картины описывают нам судьбы, истории и положения; но это же не классификация. Очевидно, что есть нечто, этих художников объединяющее, но словами описать не получается. Глядя на полотна Шагала или Руо, или Пикассо или Бэкона, или на скульптуры Мура – думаешь о людях и об их жизни, а глядя на произведения Поллока или Малевича, Бойса или Ворхола, Родченко или Ротко - о судьбе человека не думаешь. Но это не научная дефиниция. А требуется выдать членский билет.
Так, в истории русского авангарда особняком стоят два самых значительных русских художника – Петров-Водкин и Филонов. Про конструктивистов, абстракционистов, футуристов и супрематистов рассказать легко, они выстраиваются в закономерные классификации – а этих куда деть? Петрова-Водкина можно числить в символистах, но символизм был прежде, еще в Серебряном века, а Петров-Водкин дожил до 1939-ого, его творчества не в меньшей степени присуще веку ХХом, нежели абстракционизм. Вот парадокс: абстракционисты, по общему признанию, это - носители прогрессивного видения мира, а реализм – концепция устаревшая, так договорились считать; и однако, если вы захотите узнать про ХХ век, вам надо смотреть картины Петрова-Водкина, а Любовь Попова расскажет не так уж много. Значит ли это, что ретрограды более информативны, нежели представители прогрессивного мышления? Следует ли сделать вывод, что прогресс не связан с информацией? А Филонов кто - прогрессист? Тогда почему он изображает антропоморфные фигуры?
И, помимо Филонова, вспоминаешь Чекрыгина, Тышлера, Фалька, Лабаса, Некритина, Истомина, – искусство было всяким, не только партийным. Так наряду с большевиками и эсерами, существовали люди, не вступившие в партию – не менее значимые, нежели партийцы.
Оттесняя авангард, перед нами встает история искусства, существовавшая параллельно, и словно вопреки генеральным тенденциям века. Тенденция воспринимать искусство как батальон на марше пошла с 10-х годов прошлого века, и сбившихся с шага не поощряли. В этом месте принято снисходительно морщиться; ну да, некоторые художники (РАПП, соцреалисты) не поняли духа времени – вот если бы они следили за мировыми тенденциями! Впрочем, к 20-м годам и с Запада доносятся ошеломляющие слухи – Пикассо оставил эксперименты, он пишет реалистические портреты. И вспоминаешь иронические страницы Честертона, высмеивающего авангард, английский писатель хохотал над абстрактными пятнами, не признавал за ними духовного начала – помилуйте, Честертон дожил до 1940-ого, успел все изучить, значит, он тоже смотрел вспять, не понял историю. Но обратите внимание: над авангардом смеялись многие; имеются страницы Шоу, Вудхауза, Ильфа и Петрова, Эрдмана, Эренбурга, Булгакова - перечитайте «Хулио Хуренито» и «Золотой теленок». Помните комедию Ноэля Коуарда «Обнаженная со скрипкой?» А помните, как Дживс и Вустер заказывают портрет у лондонского авангардиста?
Как эти насмешки не похожи на то взаимопроникновение искусств и ремесел, на то взаимопонимание творцов, коим был славен классический Ренессанс. То, о чем грезил всякий кружочек единомышленников –единение философов, писателей, художников наподобие флорентийской общины гуманистов – не состоялось. Что-то появилось, но иное. Точь в точь как и совремнной нам действительности, рассыпавшей конфетти объединений – цельного замысла не явил никто. С художником, пишущим матерные слова на листе картона, дружит поэт, сочинивший три строки без рифмы – то союз не ярко одаренных субъектов. Журнальные кружки сегодня мнят себя носителями культуры, но всякий раз это плачевное зрелище. У всякой небольшой группки в 20-е годы образовывался локальный теоретик для представительских целей, своего рода frontman , как у рок-группы, но это была роль интерпретатора (ср. сегодня – куратора), необходимая для рынка. Алкаемых философских концепций, объединяющих пластику и мысль (см. Фичино - Боттичелли), не появилось вовсе. Таковых не было вообще.
Характерно, что Надежда Мандельштам в своих книгах, описывая жизнь тогдашней богемы, не вспомнила ни единого художника-авангардиста, ей имена просто не пришли на ум, хотя памятью отличалась исключительной. До чего надо было не отличиться, если Маяковский, подводя итоги революционному искусству, назвал только одно произведение, отвечающее масштабам проблемы – Башню Третьего Интернационала Татлина.
Кажется, было сделано многое, а присмотришься: быстрые поделки, сохраненные в истории рынком и идеологией. Утвердили синтаксис, но нет речи; это напоминает ситуацию морской азбуки, на которой ничего не сообщили, поскольку строительства флота не состоялось. Бытует мнение, что у авангарда существовала философская программа, ведущая к переустройству общества (как было у Платона или у Маркса, или у Фичино). Но это не так: программа была у предшественников авангарда 20-х, программа была у тех, кто пришел на смену. Но у авангарда классического никакой программы не было вовсе, были манифесты намерений иметь программу. Если открыть тексты Малевича, в них философии не содержится – лишь тезисы о том, что «Бог пока не скинут», но нужно это сделать; страницы нуждаются в экстатическом прочтении. Сказанное, увы, касается и наиболее репрезентативной книги авангарда – «О. духовном в искусстве» Кандинского; несмотря на название в книге нет ни единой мысли общего характера; это своего рода экскурс в гештальт-психологию. Составление неудобного словаря и отсутствие самого высказывания – было замечено многими. Насмешка великих писателей (Честертона или Булгакова) над “авангардом” остается более внятной, нежели деятельность самого авангарда.
Значит ли это, что было две истории искусств? И главное: что прикажете считать пресловутым духом времени? Как дух времени отвечает за время? То время (20е годы) шло к братоубийственной войне; если авангард войне не препятствовал – то это потому что он понял дух времени, или потому что он дух времени не понял? Если авангард понял дух времени – и не препятствовал времени, значит, авангард - дурное занятие, не правда ли? А если не понял – то какой же он авангард?
Иконоборческий спор в Византии VIII-IX вв. (иконоборцы выступали за лишенное образов умственное созерцание как единственный способ правильного поклонения Богу), иконоборчество в реформатском Виттенберге 1522 г. (Лютер, сравнительно со швейцарскими иконоборцами, был умеренным разрушителем икон) – это иконоборчества 20-ого века. Новейшее иконоборчество, страстно отрицавшее антропоморфный образ и воплощенную в нем единства мира, ломало образ страстно. Потом авангард устал.
До Второй мировой войны авангард не дожил; и нельзя сказать, что его уничтожили репрессии. К 20-м годам авангард сделался замкнутой академической дисциплиной – квадратики рисовали без азарта; в ту пору Любовь Попова написала в дневнике растерянную фразу «Что же дальше?» - а затем вечный двигатель сломался. Авангард встал, так ломается шестеренка в машине, объявленной вечным двигателем, так умирают лекари, открывшие эликсир бессмертия. Тот факт, что авангард встал сам по себе, признать невыносимо – тогда следующий вопрос прозвучит кощунственно: если авангард в 20-е годы помер от старости и в немощи, тогда, что происходит сегодня? Что значат сегодня наши слова о «радикальном», «новаторском», «современном» искусстве? Спросить такое невыносимо, давайте считать, что авангард вечно жив!
И впрямь: достаточно трудно разделить инициативность, напор новейших «авангардных» авторов – и активную позицию художников Возрождения. Ведь и в том и в другом случае – это проявление личности, не так ли? Как правило, разницу между эпатажным поведением новатора и напором большевика – видят легко: первый за свободу, а второй за казарму; но вот разницу в поведении Микеланджело и Малевича не видят. Оба выражали себя – где же разница? И если сказать, что Микеланджело создавал образы, а Малевич их отрицал – это аргументом не будет признано.
Сознание свободолюбивых людей устроено так, что признать, что Ленин – вечно жив, дико, но признать, что авангард вечно идет вперед – это нормально. Сказать, что идея равенства умерла – естественно, но невозможно согласиться с тем, что квадратики – бессмыслица. Поверить в Живого Бога – невозможно; но поверить в то, что пририсовав Джоконде усы, художник способствовал свободе человечества – в такое поверить можно.
Чтобы данный тип сознания чувствовал себя комфортно, принято считать, что остановка вечного двигателя в 20-30е годы была вынужденной; эту временную остановку прогресса списали на тоталитаризм. Принято считать, что сталинский и гитлеровский террор положили конец эксперименту авангарда – так любят говорить, что ВХУТЕМАС и БАУХАУС были закрыты в один и тот же год, косвенным образом это доказывает, что два тиранических режима занимались одним и тем же, искореняли свободную мысль.
Но и это (лестное для авангарда соображение) не соответствует исторической правде. Никто из авангардистов не пострадал; в лагеря были брошены реалисты – Бабель, Пильняк и Мандельштам, а Малевич благополучно комиссарил.
Баухаус – утопия художественно-технического усовершенствования капитализма, и ВХУТЕМАС – научно–техническая регламентация социалистической утопии – прекратили свое существование всего лишь потому, что прогресс, который они олицетворяли, перешел в иную стадию. Они благополучно выполнили свою задачу – их сменила другая бригада. Во ВХУТЕМАСе ровным счетом ничего гуманистического не было и Баухаус был лишь фабрикой социального конструирования; и та и другая школа производили одно – регламенты. Стоит ли сетовать, что некие регламенты были произведены?
Это две полярные (капиталистическая, рыночная, и социалистическая) школы, объединяло их лишь то, что образное искусство было поставлено под контроль научно-техницистской утопии.
Их совокупными силами была произведена индустриализация искусства – такая же точно, какая в те годы прошла в обществе; изобразительное искусство было точно так же «раскулачено» ВХУТЕМАСом, как были раскулачены российские деревни; изобразительное искусство Западной Европы было так же централизовано, как города и княжества Германии – были объединены Пруссией Бисмарка, Гинденбурга и Гитлера. Практицизм Баухауса и ВХУТЕМАСа выступившие против натурального уклада искусства имели тот же точно характер, что и так называемый «технократический социализм», что и новый порядок» , ломавший привычную общину или городские коммуны.
В данном месте – критика авангарда привычно дает сбой.

3.
Принято считать, что авангард пострадал от тоталитаризма и, даже если судеб конкретных творцов это и не коснулось, даже если многие авангардисты были участниками или вдохновителями тотальных, антигуманных концепций (Маринетти, дАннунцио, Малевич, Паунд и тд), то тем не менее история сохранила вопиющий факт – выставку произведений «Дегенеративного искусства», устроенную нацистами чтобы развенчать авангард. Коль скоро это сделали нацисты, следовательно искусство авангарда было им оппозиционно, они видели в авангардистах своих антиподов. Следовательно (и это привычный ход рассуждений) авангард исповедует гуманистические ценности и противостоит тоталитаризму. О противостоянии авангарда – тоталитаризму написаны тома: в них доказано, что авангард есть дух прогресса и свободы, а тоталитаризм – наоборот.
Эти утверждения неверны. Это идеологическая сказка.
Противостояния «тоталитаризм – авангард» никогда в истории не существовало, по трем причинам. Во-первых, не существовало однородного «тоталитаризма», это изобретение холодной войны; во-вторых, сам нацизм считал себя авангардом человечества, и мысль о том, чтобы явить миру конечную стадию развития, была присуща равно нацизму – равно и супрематизму. В третьих и основных, сам авангард и был тоталитарным искусством и к гуманизму не имел отношения. В устранении конкурента (если вообразить себе борьбу за первенство) мог быть резон, но не считаем же мы штурмовые отряды Рема носителями гуманистических идеалов, но том основании, что их однажды истребил Гитлер? Безусловно, нужда в типе авангарда, явленного в 10-ые - 20-ые годы отпала, но это только потому, что данный тип авангарда был органически заменен на другой тип авангарда, еще более авангардный и еще более супрематический.
Это произошло не в насильственной форме и не путем интриг (скажем, когда Малевич устранял Шагала из Витебска, чтобы занять его место в Академии, это была интрига; когда Хайдеггер выживал Гуссерля из университета, это была интрига), когда развитие авангарда 20-х перешло от квадратиков к гигантским статуям – в этом ни малейшего насилия не было.
Напротив того: колонны и колоссы выросли из квадратиков и черточек естественным путем, они наследники квадратиков, как титаны - наследники хаоса.
Куросы и гиганты Третьего Рейха и сталинской России, мускулистые атлеты, лишенные портретных характеристик и образного начала – это не антитеза квадратикам, но прямое продолжение квадратиков. Миф о том, что скульптуры Рейха и мозаики сталинских дворцов вытеснили Родченко и Мондриана – есть миф времен Холодной войны. Нет, все было не так. Сущностной разницы между титаном и хаосом - нет. История прежних веков перечеркивалась супрематистами с такой же яростью, что и нацистами, сведение всего опыта гуманизма к «нулю» (любимое положение Малевича) родственно схожим декларациям Гитлера; отношение к христианству как к обузе и помехе – общее; и квадратики и безликие титаны в равной степени ненавидят образную пластику; а разница между знаком и антропоморфным титаном - объясняется просо: язычество не однородно.
Условная социальная единица «тоталитаризм», внедренная во времена Холодной войны ради борьбы с социализмом и теоретического объединения опыта Советского Союза и Гитлеровской Германии – сослужила плохую службу науке. Все было подверстано под идеологический сюжет, ситуативно требовалось противопоставить «свободное демократическое» искусство – искусству сложносочиненного «тоталитаризма», несмотря на то, что то было искусство разных культур и разных обществ. Приходилось ради упрощения схемы сближать несоединимых мастеров России и Германии, но умалчивать о сходстве американской архитектуры с нацистской, сближать мастеров 30х годов Германии и России, но не поминать британский милитаристический плакат и вовсе промолчать о том, что Малевич рисовал планы казарменных городов; надо было создать управляемую схему послевоенного культурного мира – и ее создали. Запрещенный полотна с квадратами, монументальная скульптура, попирающая абстрактные поиски – никто не пожелал заметить, что и квадраты и монументальные колоссы выполняли схожую функцию – и те и другие устраняли собственно художественный образ, гуманистический образ Ренессансного человека. Историческая правда состоит в том, что и искусство Третьего Рейха, и американские небоскребы, и авангард 20-х годов, и абстракции – все это не вступало в принципиальные противоречия, столкновения носили поверхностный, ситуативный характер. Последовательно были представлены разные ступени одного языческого искусства.
Язычество многоступенчато, язычество на разных этапах истории проявляет себя по разному, культ Озириса не похож на культ майя, супрематизм и дада непохожи на скульптурные работы Брекера, но и то, и другое – есть языческое искусство, заменившее собой христианское.
Оппозиция была совсем иной: не «тоталитарное-авангардное», но «образ - знак», христианство – язычество», « ренессанс - авангард».
Случившееся в прошлом веке – суть пересмотр ренессансной концепции Европы, причем на фундаментальном уровне. Языческая компонента Ренессанса пожелала освободиться от своего морального христианского наполнения – попутно отбросив привычную антропоморфную форму, переходя к проявлениям элементов, к хтоническому состоянию язычества.

А я вот что спроектировал в 1998 году на месте гостинницы Россия и всего Зарядья вообщем. На месте "России" 300х300х1000метров(вверх) и 1000 метров вниз... Чего мелочиться то? Проект так и называется "HOTEL RUSSIA". Километр вверх: выставки современного искусства-километр вниз: музей современного искусства. А вокруг отель. Всероссийская гипер-кунсткамера.....

КОЛЛЕКТИВНОЕ ПИСЬМО ДОКТОРОВ НАУК,
ЧЛЕНОВ УЧЕНОГО СОВЕТА
РОССИЙСКОГО ИНСТИТУТА ИСТОРИИ ИСКУССТВ
ИСПОЛНЯЮЩЕЙ ОБЯЗАННОСТИ ДИРЕКТОРА
О. Б. КОХ.



Ольга Борисовна!

Вы получили назначение и пришли в качестве и.о. директора в Зубовский институт, в коллектив давно сложившийся, творческий и ра¬бото¬способный. Что делает в подобных случаях новый руково¬ди¬тель? Завоевывает доверие коллектива! Мы понимаем, что Вы оказа¬лись в очень сложной, кризисной ситуации, которую создало в на¬шем институте исклю¬чи¬тельно Министерство культуры (как, впро¬чем, и во всех ос¬таль¬ных НИИ МК). Тем большая ответ¬ствен¬ность ложилась на Вас.
Но Вы пошли по другому пути – пути ужесточения режима работы, тотальной слежки, откровенного шантажа, раскалывания кол¬лектива,
Продолжение-здесь:
https://www.facebook.com/photo.php?fbid=6258781241...100001106620418&type=1&theater

Видео: капля /пуля/разрушение/ замедленная съемка. Очень красиво!

http://www.youtube.com/watch?v=JiExgGF1D4A
http://www.youtube.com/watch?v=_HnqAlapMfw
http://www.youtube.com/watch?v=xPSCpkmialA



Игорь Прудников Константин Васильевич, это моя любимая реклама с каплей: http://www.youtube.com/watch?v=ZNRJjUHqeFw

НОВАЯ ГАЗЕТА 09-12-2013
Постоянный адрес страницы: http://www.novayagazeta.ru/arts/61367.html

Ни Чехова, ни блокады, а авторов распустить

Бывший директор Зубовского института — о том, что происходит в ведущем искусствоведческом центре страны

Татьяна КЛЯВИНА: «Экономия? Это разбазаривание!»

— Татьяна Алексеевна, сейчас идут уже несколько судебных процессов по незаконным увольнениям. Я была на некоторых судебных заседаниях, и там, со стороны нынешнего руководства института, прозвучали упреки в ваш адрес — вы, мол, неправильно организовали режим работы…

— Не понимаю этих претензий, потому что в нашем институте начиная с 1958 года работали так: два присутственных дня, на которые назначаются все мероприятия, иногда бывает больше, но два — минимум. В остальные дни сотрудники информировали руководство, где и по какой теме они работают: либо изучают историю в архивах, библиотеках, либо — современный процесс в музеях, театрах, на концертах. И это не развлечение, а работа. Самое противное в этой ситуации, что те сотрудники, которые проявили лояльность к новому руководству, как работали, так и работают. Уволены те, кто открыто выступал против новых порядков.

— То, что сейчас происходит с Зубовским институтом, — нечто уникальное или типичное?

— К сожалению, происходящее в институте — показательное явление: в нашей жизни сейчас все сводится к какому-то фарсовому поведению, имитации управленческой деятельности. На примере Зубовского института это особенно видно: и Минкульт, и новый директор Ольга Кох постоянно твердят об оптимизации, ротации, плановых зачистках, увольнениях — целый набор громких и пустых фраз. В реальности — сокращают и увольняют активных, востребованных ученых, среднее поколение, а на их место принимают секретарей, помощников, охранников. Раньше в институте один человек исполнял обязанности секретаря дирекции, заведующего канцелярией и кадровика. Институт ведь и прежде был не ахти какой огромный. Сейчас у директора — штат канцелярии, личный помощник, отдельный кадровик, инженеры, три зама директора, охранное агентство, по странному совпадению обслуживающее и Университет культуры и искусства, откуда пришла Ольга Кох. Бюрократическая вакханалия! О какой оптимизации и экономии средств можно говорить? Это игра чиновников, в которой ученые ничего не стоят.

— В институте прошло серьезное сокращение — может, так Минкульт сэкономит деньги?

— Эти увольнения — показатель абсолютной бесхозяйственности и разбазаривания бюджета. Институт был работающим учреждением с финансированием, выделенным под определенные планы, утвержденные министерством, никаких претензий в этом вопросе к нам не было. Но если посчитать все увольнения и сокращения, как минимум треть выделенных бюджетных средств вылетела в трубу — работы не приняты, а деньги заплачены. Вот Андрей Кириллов заканчивает исследование про Михаила Чехова, ему остался год работы, а его увольняют — за якобы имевшие место прогулы. Значит, вложенные в данную работу деньги за эти 5 лет потрачены впустую. Готов большой сборник об Аркадии Райкине — но «выдавлен» Андрей Лопатин, и коллективный труд трех лет псу под хвост. Больше некому выпускать сетевой журнал «Горизонты культуры», утрачены исследование об институте в блокаду, монография о Товстоногове, огромная работа о Климе, культовом театральном режиссере, — Игорь Вдовенко уволен «вместе с исследованиями». «Потерян» большой проект «Энциклопедия РИИИ», весь институт работал над ней три года. Сейчас уволили замдиректора по науке Анну Федоровну Некрылову, руководившую проектом. Теперь научной редактурой в проекте некому заниматься, и все 40 авторских листов «Энциклопедии…» канули в Лету. Особенно впечатляет увольнение Александра Чепурова — ответственного редактора энциклопедии «Александринский театр». Этот многолетний труд финансировался многие годы, практически готов, и вот уже никому не нужен. Если Минкульт, как говорят руководители института, согласовывает каждую кандидатуру на увольнение, в чем я сильно сомневаюсь, то, может, надо краешком глаза глянуть, какие работы сотрудники обеспечивали?

— В денежном выражении можно подсчитать потери?

— Авторский лист, по расценкам марта, стоил порядка 76 тысяч рублей со всеми налогами. Умножайте на 200 — и это только тексты! Есть еще научные мероприятия, которые не проведены, — эта сумма пропала, этого интеллектуального продукта нет. А это — федеральная собственность, потому что государство купило эту работу института. По моим прикидкам, если посчитать, кто уволен или находится в списках на сокращение, то, получается, около 18 миллионов рублей выброшено на ветер нынешним руководством при попустительстве чиновников Минкульта. Люди ушли, а с ними эта авторская работа, на нее распространяется закон об авторском праве. И.о. директора стоит посмотреть на ситуацию с этой позиции, а не просто пришпиливать ученых к стулу.

— В каком состоянии сейчас наука в Зубовском?

— До сих пор не функционирует ученый совет, планы на следующий год не обсуждаются, не утверждены. Почти полностью уничтожен сектор кино и телевидения, хотя в Петербурге совсем плохо с киноведами! Мы планировали принимать молодых, у нас были сильные аспиранты. Безжалостно увольняют среднее, активно работающее поколение ученых, молодых вообще не берут. Неделю назад восемь наших докторов наук написали госпоже Кох письмо, требуя возродить ученый совет и практику обсуждения научных тем. Сейчас такой поступок требует большого человеческого мужества, и я восхищаюсь коллегами! Говорят, что в кулуарах и.о. директора заявила, что, пока из института не будет вытравлена вся оппозиция, ученый совет работать не будет.

— Такое разорение института очень уж напоминает личную месть — может, в отношении вас, — за то, что не молчите, за то, что ваши бывшие сотрудники не смирились?

— Не думаю, но от чиновников всего можно ждать: министр Мединский до сих пор не может успокоиться, что летом «Вашингтон пост» напечатала со мной интервью — он уже несколько раз с возмущением говорил об этом, комментируя ситуацию в Зубовском. Кстати, сектор актуальных проблем современной художественной культуры в институте, который я возглавляла, фактически уничтожен — там осталось полторы ставки. При этом сам Владимир Мединский не раз упрекал наш институт в том, что он якобы слишком увлекается историей и слишком мало занимается актуальными исследованиями.

— Как можно было бы сейчас разрулить эту ситуацию?

— Отступить от своих планов и потерять лицо — боюсь, Минкульт уже не может. Хотя на самом деле сейчас удачный момент, чтобы все это прекратить: только начались суды по незаконным увольнениям, еще не все специалисты ушли. Именно сейчас в Петербург могли бы приехать чиновники Минкульта, обсудить ситуацию с комиссией по культуре, науке и образованию Законодательного собрании, с Союзом ученых города, вернуться к идее экспертного совета, которая так нравилась Григорию Ивлиеву, замминистра. Если нет планов закрывать институт, то зачем сейчас его громят, не считаясь ни с какими доводами разума, материальными и репутационными потерями? Ну, правда, не из чувства же мести!


Справка «Новой

Летом 2013 года в РИИИ в Петербурге по распоряжению Минкульта сменилось руководство. И за почти полгода деятельности нового директора в институте фактически парализована научная работа: уволено несколько десятков специалистов, не действует ученый совет. Монографии, энциклопедии, журналы, на выпуск которых министерство выделяло финансирование, не выходят, хотя средства на них перечислены и большей частью потрачены. Сотрудники РИИИ подали уже четыре иска о незаконных выговорах и увольнениях, которые позволяет себе новое руководство института.
Автор: Наталья Шкуренок

Постоянный адрес страницы: http://www.novayagazeta.ru/arts/61367.html

"К Советскому Союзу у меня отношение однозначное, и ностальгии я ничьей не понимаю. «Два чувства дивно близки нам»: голод и страх. Вот их я и помню, они меня всю жизнь сопровождали, хотя, конечно, ослабели потом… Ничем, кроме дикого страха, эта власть не держалась, я это про нее понимал и не скрывал особо – они, видимо, сами всё про себя понимали в последние годы, так что многое мне сходило с рук. Когда снимали «Мгновения», был на фильме консультант от органов. Он тихо сидел, не вмешивался, только однажды Лиознова меня подзывает и говорит: они бы хотели, чтобы Мюллер в картине пытал какого-нибудь генерала, а то уж больно выходит интеллектуал… Я подошел к консультанту и спрашиваю: какого генерала мне пытать? Если немецкого – ладно, а если советского – у вас это всегда лучше получалось. Войну выиграли пространством, которое в самом деле поглотит любого захватчика, нечеловеческими жертвами, которых могло быть меньше, – вы же не станете, думаю, называть Жукова великим военачальником и поддерживать его нынешний культ? Войну выиграли потому, что самонадеянным безумцем был Гитлер, надеявшийся завершить блицкриг до холодов. А еще потому, что любой провозглашающий лозунг «Бей жидов» обязательно проигрывает. Это сказал мне один старый еврей в сорок втором году, когда исход войны был далеко не очевиден. Если бы Гитлер пошел против коммунистов, но не против евреев, – поддержка его, в том числе всемирная, могла быть больше в разы. Я тогда не поверил: «Неужели евреи поддержали бы Гитлера?» «Поддерживают же они Сталина», – сказал старый еврей и был прав, вероятно. Скажу о национализме, который я ненавижу. Посмотрите, как третируют гастарбайтеров. А сколько тысяч эвакуированных приняла Средняя Азия, последней лепешкой делились, словом никто не попрекнул?! В Сибири, на Урале — и то дразнили «выковырянными», а в Казахстане, Узбекистане — никогда. Почему сегодня не вспомнить это? Вообще, мне кажется, это сознательная линия - на торжество идиотизма, а точней – на повальную депрофессионализацию, потому что в своем профессиональном качестве я телевидению в последние годы ни разу не понадобился. Один раз меня позвали спеть песенку в «Нашу гавань», и я при всем почтении к Успенскому не пошел, потому что занимаюсь не пением; в другой раз мною заинтересовался Малахов, но этот интерес не взаимен. В собственном качестве мы никому не нужны: в любом, но – только в чужом! Я смотрю «Культуру», все больше напоминающую резервацию, а в национальной политике, направленной на создание стада, участвовать не хочу." Л.С.Броневой
"К Советскому Союзу у меня отношение однозначное, и ностальгии я ничьей не понимаю. «Два чувства дивно близки нам»: голод и страх. Вот их я и помню, они меня всю жизнь сопровождали, хотя, конечно, ослабели потом… Ничем, кроме дикого страха, эта власть не держалась, я это про нее понимал и не скрывал особо – они, видимо, сами всё про себя понимали в последние годы, так что многое мне сходило с рук. Когда снимали «Мгновения», был на фильме консультант от органов. Он тихо сидел, не вмешивался, только однажды Лиознова меня подзывает и говорит: они бы хотели, чтобы Мюллер в картине пытал какого-нибудь генерала, а то уж больно выходит интеллектуал… Я подошел к консультанту и спрашиваю: какого генерала мне пытать? Если немецкого – ладно, а если советского – у вас это всегда лучше получалось. Войну выиграли пространством, которое в самом деле поглотит любого захватчика, нечеловеческими жертвами, которых могло быть меньше, – вы же не станете, думаю, называть Жукова великим военачальником и поддерживать его нынешний культ? Войну выиграли потому, что самонадеянным безумцем был Гитлер, надеявшийся завершить блицкриг до холодов. А еще потому, что любой провозглашающий лозунг «Бей жидов» обязательно проигрывает. Это сказал мне один старый еврей в сорок втором году, когда исход войны был далеко не очевиден. Если бы Гитлер пошел против коммунистов, но не против евреев, – поддержка его, в том числе всемирная, могла быть больше в разы. Я тогда не поверил: «Неужели евреи поддержали бы Гитлера?» «Поддерживают же они Сталина», – сказал старый еврей и был прав, вероятно. Скажу о национализме, который я ненавижу. Посмотрите, как третируют гастарбайтеров. А сколько тысяч эвакуированных приняла Средняя Азия, последней лепешкой делились, словом никто не попрекнул?! В Сибири, на Урале — и то дразнили «выковырянными», а в Казахстане, Узбекистане — никогда. Почему сегодня не вспомнить это? Вообще, мне кажется, это сознательная линия - на торжество идиотизма, а точней – на повальную депрофессионализацию, потому что в своем профессиональном качестве я телевидению в последние годы ни разу не понадобился. Один раз меня позвали спеть песенку в «Нашу гавань», и я при всем почтении к Успенскому не пошел, потому что занимаюсь не пением; в другой раз мною заинтересовался Малахов, но этот интерес не взаимен. В собственном качестве мы никому не нужны: в любом, но – только в чужом! Я смотрю «Культуру», все больше напоминающую резервацию, а в национальной политике, направленной на создание стада, участвовать не хочу." Л.С.Броневой

Художники-пейзажисты составляли значительную часть членов Товарищества, а некоторые из них были членами-учредителями. Ряд художников-пейзажистов, активно выступавших на первых выставках, ныне забыты или почти забыты, как, например, В.Ф.Аммон, С.Н.Аммосов, отчасти Л.Л.Каменев, П.А.Брюллов, А.К.Беггров. Почти все они действительно художники скромного или, точнее, не широкого по диапазону дарования, хотя каждый из них сыграл свою положительную роль в становлении и развитии русского реалистического пейзажа. Высоким талантом и неповторимым своеобразием, своим стилем, среди пейзажистов обладали А.К.Саврасов, М.К.Клодт, а в более поздние годы - И.И.Шишкин, Ф.А.Васильев, В.Д.Поленов. Эти замечательные художники вошли в историю русской живописи наравне с выдающимися жанристами, историческими живописцами и портретистами.
Не будучи формально членом, очень близок передвижникам был Ф.А.Васильев, друг И.Н.Крамского, ученик И.И.Шишкина. Этот высокоодаренный юноша, который достиг творческой зрелости в годы, когда его сверстники обычно еще учились, был в числе подписавшихся под письмом - обращением в Артель. Он разделял эстетические взгляды передвижников, и, по-видимому, только длительная болезнь и безвременная смерть (в 1873 году) помешала ему стать членом Товарищества.
С 1872 года в качестве экспонента стал выступать П.А. Брюллов, с 1875-го - Н.Е.Маковский. На 3-й Передвижной выставке впервые появились картины ученика Боголюбова - А.К.Беггрова, который затем выступал почти ежегодно вплоть до 1912 года.
На 4-й выставке в качестве экспонента выступил А.А.Киселев (с 1876 года - член Товарищества). Он активно участвовал в художественной жизни еще в начале 1860-х годов, но впоследствии в силу ряда обстоятельств надолго отошел от искусства. Его значение в Товариществе возрастает в 1880-х и особенно в 1890-х годах. Начиная с 4-й выставки выставляется А.И.Куинджи. На 6-й выставке своим «Московским двориком» дебютировал В. Д. Поленов. Таким образом, в течение первых шести выставок Товарищество сплотило вокруг своего знамени большой круг мастеров пейзажа, разделявших его творческие принципы. Удельный вес пейзажей уже на первых передвижных выставках настолько значителен, что оценка их занимает обширное место в печати, а упоминавшийся профессор и журналист Шкляревский (в связи с 4-й выставкой) написал о пейзаже небольшую специальную брошюру.
Чем больше обрисовывались специфические особенности пейзажа в русской реалистической живописи и его глубокие связи со всеми основными жанрами современного демократического искусства, тем более начинали его ценить и сами передвижники и передовая критика, и в частности Стасов. Выставки Товарищества больше всего содействовали этому. Они как в фокусе сконцентрировали в себе все лучшие силы в этой области. Повышение роли пейзажа в передвижнической живописи имело немаловажное значение, особенно если учесть, что в 40-50-е годы развитие его как жанра демократической живописи проходило более замедленно, чем, например, бытописания. Если бытописатели могли опираться в своем творчестве не традиции Венецианова и Федотова, то пейзажная живопись равнозначными по силе традициями не обладала. Конечно, художники были знакомы с Федором Алексеевым и с Сильвестром Щедриным, с Михаилом Лебедевым и учениками Венецианова - в их творчестве черпали много ценного. Но, живя вдали от родины, и Щедрин и Лебедев изображали преимущественно природу Италии, природу Запада, в своей творческой практике оба они были далеки от эстетической программы художников-разночинцев 60-70-х годов, искавших вдохновение в русском пейзаже, в его широких и часто прямых связях с жизнью народа. Все более ощутимым становился разрыв между трепетными, полными очарования картинами родной природы, созданными к этому времени в литературе (вспомним хотя бы Тургенева), и образами природы в пейзажной живописи. Не случайно поэтому, что на рубеже 50-60-х годов пейзажная живопись становится объектом суровой критики со стороны радикальной печати, которая нападала на пристрастие художников к «итальянщине», к бурям, молниям и т.д. Резкое осуждение творчества пейзажистов, оторванных от родной почвы, встречается в уже упоминавшейся статье «Расшаркивающееся искусство».


1.

Пейзаж как жанр демократического реализма требовал нового осмысления под углом зрения представлений о красоте родной природы, присущих современным передовым художественным воззрениям, требовал своих, особых исканий помимо того общего, помимо тех творческих открытий, которые содержались и осваивались в произведениях предшественников передвижников и связывали их исторической преемственностью с пейзажистами 60-80-х годов.
В изучение русской природы будущие передвижники вкладывали столько же искреннего пыла и горения, сколько их друзья бытописатели - в изучение народных типов. Пример тому - творческий путь Саврасова, его товарищей и учеников. Впрочем, и для бытописателей изображение русского пейзажа не было чуждым. Пейзажные фоны Перова, Прянишникова и многих других внесли заметный вклад в эту область живописи. В сфере пейзажа так же остро стоял вопрос об умении не только передавать своеобразие данного ландшафта как особого, но и видеть в нем типические черты русской природы.



4.

Многоплановость исканий и решений была часто связана для художника с захватывающей радостью первооткрывателей. Были «открыты» и воспеты как явления прекрасного и русские равнины и дремучие боры, по которым неутомимо шагал «лесовик» Шишкин. Поэтическими открытиями становились и изображения отдельных пород деревьев - берез, елей, могучих дубов и сосен. Все эти «открытия» вызывали в памяти образы народной поэзии и образы, созданные Кольцовым и Некрасовым, особенно поэтично воспевшим русскую зиму. Природа представала в полотнах передвижников не как прекрасное зрелище, способное лишь восхищать и поражать зрение, что было характерным для пейзажа академического. Напротив, они выражали непосредственное ощущение природы, тесного органического единения с ней. Природа становится как бы соучастником жизни человека, отзывчивой к его нуждам и заботам. Важнейшим завоеванием пейзажной живописи 70-х годов было создание образов природы, выражающих глубокие чувства и настроения человека, его психологическое состояние. Изображение деревень, сельских околиц и дорог тесно переплеталось с представлением о жизни крестьян, о народном горе и нищете. Вместе с тем уже на данном этапе своего развития пейзажная живопись открывала прямые пути для воплощения возвышенной любви к родине, патриотических, гражданственных чувств, которые были органически присущи всему демократическому русскому искусству.
Для выражения нового восприятия и понимания природы пейзажная живопись нуждалась в такой же глубокой внутренней перестройке, какая происходила в области бытописания. Приемы классицизма, с их строго статичной, незыблемой распланировкой масс, кулисным построением и членением пространства на планы, не отвечали задачам передвижнического пейзажа. Надо было найти такие приемы, которые создавали бы ощущение естественного бытия природы - природы, постоянно изменяющейся и обновляющейся, увиденной в разные времена года, в разное время суток. Природа предстает в полотнах передвижников как развивающееся перед глазами зрителя явление, вызывающее у него ассоциации.


2.



Перестройка пейзажной живописи совершалась, с одной стороны, на основе использования ценного опыта прошлого, с другой - в борьбе против классицистической концепции, против перерождающихся в академическом духе романтических традиций, еще заметных в раннем творчестве передвижников старших поколений. В искусстве середины XIX века уже сложилась традиция рисования и писания пейзажных этюдов с натуры. Эта традиция была сильна и в педагогической практике Академии и Московского Училища живописи, ваяния и зодчества. Зарождение ее было связано, по-видимому, с задачами архитектурно точной передачи видов (так называемая перспективная видеопись).



3.


Но уже в конце XVIII, а тем более в первой половине XIX века искания в этой области далеко отошли от своих первоначальных истоков. Наиболее совершенные и поэтические образцы городских видов дают в конце XVIII и начале XIX века полотна Алексеева, родоначальника русского городского архитектурного пейзажа.
Братья Чернецовы, как известно, стремились написать огромную панораму Волги на основе материалов, собранных во время специального путешествия по реке. В годы формирования будущих передвижников первого поколения еще был силен авторитет Максима Воробьева, который тридцать лет бессменно преподавал в Академии. Традиции близкие к академическим преобладали в творчестве и педагогической практике преподавателей Московского Училища живописи.
Очень важно было то, что ученики уносили и из Академии и из Училища любовь к избранному ими жанру искусства. Но в то же время общее направление творчества и метода преподавания академических «отцов» тормозило становление пейзажа как оригинального жанра в национальном демократическом реалистическом искусстве. Отделить жизнеспособное от сковывающего, тормозящего в полученных знаниях было далеко не просто, и становление плеяды первых пейзажистов-передвижников не было легким. Почти все они в юности отдали дань увлечениям внешне эффектными видами природы и романтическому ее изображению.
Тем не менее именно 60-е годы были годами напряженных исканий в области реалистического национального пейзажа, развитыми и обогащенными в последующее десятилетие передвижниками первых поколений. Немаловажное значение имел не только опыт в отечественной живописи, но и знакомство художников с поисками в этой области западноевропейских мастеров. Подобно бытописателям, и пейзажисты находили в зарубежном искусстве единомышленников, ставящих перед собой родственные задачи - задачи создания правдивого образа родной природы.
Характерно, что Италия перестает быть центром тяготения в этот период. Наблюдается постепенное охлаждение и к Каламу, переоценка его творчества и творчества других, даже наиболее известных художников этого круга. Охладевает к Каламу и Шишкин, который в юношеские годы разделял поощряемое Академией восторженное поклонение «священной мастерской» (пользуясь выражением Стасова) этого швейцарского мастера. Оказавшись в качестве пенсионера за границей, он ищет уже других учителей для своего совершенствования. По мере становления передвижнического пейзажа, утверждения его как самостоятельного жанра в нем в пределах единой идейной и эстетической концепции наметился ряд направлений, определились крупные индивидуальности художников, творчество которых обогащало общую картину развития искусства демократического реализма. Наряду с линией интимного, лирического пейзажа наблюдается стремление к созданию эпических образов природы. Дают о себе знать и романтические тяготения, которые пронизывают порой и полотна лирического склада и пейзажи монументального характера. Обогащаясь и приобретая новые качества, эти тенденции продолжают свое развитие и в 80-е и в 90-е годы. Начнем наше знакомство с плеядой передвижников-пейзажистов с А.К.Саврасова.


2.

Саврасов представляет в Товариществе лирическую линию развития пейзажа. Впоследствии Поленов и Левитан, особенно Левитан, сознавали себя его последователями и продолжателями. В начале 70-х годов XIX века Саврасов был не единственным, но, бесспорно, самым талантливым и значительным выразителем этого творческого направления в пределах русского реалистического пейзажа.
Творческая судьба Алексея Кондратьевича Саврасова (1830-1897) необычна. Юношей двадцати четырех лет он уже академик, но потребовалось еще пятнадцать лет напряженной работы, чтобы картина, показанная на 1-й Передвижной выставке, «Грачи прилетели», утвердила его как одного из лучших современных мастеров, определила значение его творчества в русском искусстве второй половины XIX века. К этому времени Саврасов завоевал авторитет в среде московской художественной общественности и как художник и как педагог. Но ни одна из последующих его картин, а Саврасов прожил еще 25 лет, не могла затмить обаяние этого небольшого, скромного полотна.
Основная трудность становления творческой личности Саврасова, как и Клодта и Шишкина, заключалась в том, что процесс его формирования происходил в период, когда пейзажный жанр в демократической русской живописи находился еще в стадии становления. Поэтому передвижники первых поколений должны были, каждый в своей области, выступать как первооткрыватели. Но стать первооткрывателями было не легкой задачей. Поэтому-то свойственное Саврасову поэтическое восприятие родной природы облекается в ранних пейзажах художника в неорганичные для него формы академического романтизма. Это и вносило черты противоречивости в раннее творчество Саврасова. Но и в этот период Саврасов создает произведения, которые предвещают в нем художника-реалиста, тонкого, лирического поэта русской природы. Так, в картине «Вид в окрестностях Ораниенбаума» (1854, Государственная Третьяковская Галерея),


1.

за которую Саврасов получил звание академика, проявляются реалистические черты, стремление избежать поверхностных эффектов, поиски тонких тональных решений.


3.

В конце 50-х и в начале 60-х годов в произведениях Саврасова все еще явственна борьба разнородных тенденций, но он настойчиво ищет черты, присущие именно среднерусскому пейзажу, - профиль местности, своеобразие равнинных далей, характер строений и т.д.: «Вид Москвы с Воробьевых гор» (50-е годы, Государственная Третьяковская Галерея),


4.

«Сельский вид при закате солнца» (1858), рисунок «Вид в селе Кунцево под Москвой» (1855, Государственная Третьяковская Галерея)
http://vsdn.ru/images/data/mus/70231_big_1332245329.jpg

. К 60-м годам вместе с формированием мировоззрения Саврасова как художника-демократа у него складывается четкое представление о задачах и творческом методе в области реалистического пейзажа, которому он следует в своих последующих, и наиболее зрелых, произведениях. О твердой позиции художника-реалиста можно судить по отзывам Саврасова относительно английской живописи. Пейзажи английских мастеров, с которыми он познакомился на международной выставке в Лондоне в 1862 году, произвели на него чрезвычайно благоприятное впечатление. Он отмечает простоту, правдивость как основные достоинства произведений английских живописцев.

Продолжение-здесь:
http://www.google.de/imgres?hl=de&biw=1187&bih=554...sp=18&ved=1t:429,r:9,s:0,i:108

Серия сообщений "перидвижники":
Часть 1 - Елена Поленова. Чуткая художница
Часть 2 - Алексей Кондратьевич Саврасов.
...
Часть 5 - Шедевры и модели. Таинственная связь.
Часть 6 - СВЯТКИ...в живописи...
Часть 7 - Пейзажная живопись в Товариществе. Художники-пейзажисты
Часть 8 - ТРАДИЦИИ РУССКОГО ЧАЕПИТИЯ В ЖИВОПИСИ
Часть 9 - И ты приняла поцелуи мои… (Часть 2)
...
Часть 26 - Ориентальные мотивы | Jean Francois Portaels
Часть 27 - ПортретноОбразное... | Jean Francois Portaels
Часть 28 - Незавидная участь старых дев на Руси: Почему их все сторонились, и каково было жить вековухой

Пётр Первый. Загадка смерти Петра Первого Часть 3




Часть 3
Есть свидетельства о том, что крики его раздавались по всему дворцу. А так можно услышать только ПРИЗЫВНЫЕ крики, когда человек хочет докричаться до кого-то, то есть, крик направленный. Уж не пытался ли Петр докричаться до кого-то сквозь свое ближайшее окружение? Ведь из источников мы хорошо знаем, что больной царь фактически был изолирован — ни одного нежелательного постороннего под предлогом болезни к нему не допускали. Хорошо, когда верные слуги делают так заботясь о тебе, а если эти слуги уже НЕ ВЕРНЫЕ?
Петр почти всю сознательную жизнь был самодержцем, то есть, привык видеть вокруг себя раболепство и заискивание окружающих. Естественно он мог УМОМ представить, что всё может быть иначе, но проникнуться в это душой, понять это сердцем, поверить в такое на уровне подсознания он не мог, ибо не имел подобного опыта. Даже в самые тяжелые моменты жизни, даже под угрозой смерти и свержения или плена враги были где-то далеко, а рядом — всё те же раболепные слуги. Из истории мы знаем, какими беспомощными становятся свергнутые владыки, ОНИ НЕ МОГУТ жить по-другому, жить вне власти, жить ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ, или по крайней мере им требуется длительная адаптация для того, чтобы преобразиться в нормальных людей.

Разумеется, досконально восстановить последние часы жизни Петра невозможно, ибо сведения об этих часах поступали сквозь кордон его ближайшего окружения из оцепленного гвардией дворца. Так, скажем, указы об освобождении преступников можно принять за подлинные указы Петра. Во-первых, такое в традиции заболевших царей, во-вторых, из приведенного в начале статьи текста Соловьева мы видим, что Петр и в критической ситуации не прощал явных душегубов, и это в духе его характера. Тем более, что освобождали людей ВО ЗДРАВИЕ ГОСУДАРЯ. Что касается сведений о том, что Екатерина в последние часы жизни вымолила у Петра прощение для Меншикова, то я сильно в этом сомневаюсь.
Продолжение-здесь:
http://newrezume.org/news/2014-01-05-1728

2014 » Январь » 5
Пётр Первый. Загадки смерти. Часть 2



Часть 2
То есть, мы видим с каким ужасом даже через два года после смерти Петра Великого Екатерина, ее дочери, герцог Голштинский воспринимают весть о назначении наследником внука Петра I. А ведь все эти люди окружали Петра в момент его смерти. А теперь перечитайте приведенный в начале статьи текст того же Соловьева о смерти Петра Великого и представьте на секунду, если бы Петр написал "Отдайте всё внуку — Петру Алексеевичу" или продиктовал это же имя Анне, той самой Анне, которая (обоснованно или нет — другой вопрос) даже два года спустя видела в Петре Втором свою погибель, и на коленях просила мать не передавать ему трон.
Неужели вы думаете, что такие люди преспокойненько удалились бы от власти, покинули дворец и огласили бы последнюю волю Петра Великого? Вряд ли, скорее всего они бы сообщили окружающим, что тяжелобольной Петр умер, не назначив наследника, а править будет Екатерина, как особа, коронованная самим Петром. Если вы еще сомневаетесь в том, что окружение Петра Первого не допустило бы передачи власти внуку, то предлагаю вашему вниманию еще одну сценку, датируемую январем 1725 года. Основной источник здесь — тот же Бассевич.

Во время болезни царя по приказу Меншикова дворец окружила стража. Сенаторам, генералам, боярам, пришедшим во дворец, было сказано, что казна, крепость, гвардия и синод находятся в распоряжении императрицы. Ее противникам посоветовали считаться с этим, если они дорожат своими головами. Вслед за тем раздался бой барабанов гвардейских полков, окруживших дворец. То есть, мы видим, какому психологическому (грозившему перейти в физическое) давлению подвергали сторонники Екатерины приверженцев Петра II. Как активно и бескомпромиссно они действовали. Неужели эти люди огласили бы завещание Петра в пользу внука? Нет, конечно.
Продолжение-здесь:
http://newrezume.org/news/2014-01-05-1729

Часть 1
Итак, действующие лица драмы, разыгравшейся в российской столице Санкт-Петербурге в самом начале 1725 года:
Петр I (1672–1725) — русский царь с 1782 г., император с 1721 г. Нрав имел горячий и вспыльчивый. Прорубил "окно в Европу", порубил шведов под Полтавой, порезал бороды боярам… Европейские нововведения вводил традиционными русскими методами.
Екатерина I (1684–1727), она же Марта Рабе, она же Марта Скавронская, она же Марта Сковорощенко, она же Екатерина Василевская, она же Екатерина Михайлова — вторая жена Петра Первого. Из простонародья. Национальность четко установить трудно. По разным версиям — литовка, шведка, полька… украинка.

Графу "образование" пропускаем, поскольку оно ограничивалось лишь умением вести домашнее хозяйство. Захвачена в плен русскими в 1702 году, будучи служанкой пастора Глюка, обвенчанной со шведским драгуном. Пленницу взял поначалу в прачки "Шереметьев благородный", потом ее у него выпросил "счастья баловень безродный", то бишь Меншиков, а у того ее отобрал Петр, и в 1703 году она стала его фавориткой.
Продолжение-здесь:
http://newrezume.org/news/2014-01-05-1730