А еще говорят, что когда в 1812 году в Москву вошли французы, Наполеон был так восхищен красотой храма, что хотел перевезти его во Францию целиком. Сейчас это храм-музей, тут проводят богослужения.Собор строился 6 лет с 1555 по 1561 год. Его изначальный образ был изменен пристройками, но задумка храма Василия Блаженного кажется необычной даже по нынешним временам. Он выглядит как свод из восьми церквей, который окружает самую высокую — девятую. Подобного храма до сих пор не существует в России. У каждого храма есть свой вход и освещение, тем не менее собор является единым зданием.
Его настоящее имя — Собор Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву. «Василий Блаженный» — это народное прозвище, привязанное лишь к одному из приделов, но со временем прилипшее ко всему комплексу.
Почему на рву? А потому, что около Кремля раньше был Алевизов ров, на котором и построили собор.
Толщина стен основания храма Василия Блаженного достигает трех метров. Именно такая толщина позволяет надежно держать целых девять зданий.

Если посмотреть на основание церкви, видно, что 8 маленьких храмов образуют собой восьмиконечную звезду — символ Богородицы.

«Мастер и Маргарита»: 4 реальных причины почему этот роман 26 лет не печатали

Десятого марта 1940 года в московской квартире на Большой Пироговской стоял запах лекарств и едва уловимый аромат весеннего ветра, пробивавшийся сквозь приоткрытую форточку. Михаил Булгаков умирал. Ему было сорок восемь лет, и за последние недели он почти полностью потерял зрение. Говорил с трудом, шёпотом, приподнимаясь на подушках.

Рядом сидела Елена Сергеевна, его третья жена. Женщина, которая ушла ради него от мужа-генерала. Женщина, которая стала прообразом Маргариты. Она держала тетрадь на коленях и записывала последние правки к роману, который ни один издатель даже не рассматривал.

Что было в этой рукописи такого страшного? Почему советская власть двадцать шесть лет не позволяла ей увидеть свет? И какую цену заплатила одна женщина, чтобы мир всё-таки прочитал «Мастера и Маргариту»?

Булгаков задумал роман в 1928 году. Тогда он назывался совсем иначе: «Чёрный маг», потом «Копыто инженера», потом «Князь тьмы». Ни Мастера, ни Маргариты в первых набросках не было. Был дьявол, явившийся в Москву. Была едкая сатира. Был горький смех человека, которому заткнули рот.

Вот та Москва конца двадцатых. Трамваи скрежещут на поворотах, в коммунальных кухнях шипят примусы, по радио бодро рапортуют о перевыполнении плана. А за стенами Лубянки уже идут допросы, которые скоро станут массовыми. Булгаков жил в этом городе и видел, как одного за другим убирают из литературы его знакомых.

Его собственные пьесы снимали с репертуара одну за другой. «Дни Турбиных» запретили. «Бег» не допустили до постановки. «Зойкину квартиру» закрыли после нескольких показов. «Багровый остров» продержался на сцене меньше года.

К 1930 году у Булгакова не осталось ни одного разрешённого произведения. Ни одного заработка от литературы. Ни одного пути к читателю. Он оказался в абсолютной пустоте, и в этой пустоте принял решение, которое потом опишет в собственном романе.

Он сжёг рукопись.

Первую версию романа о дьяволе в Москве. Около ста пятидесяти страниц. Бросил их в печь и смотрел, как огонь глотает строчки. Потом написал Сталину письмо, где упомянул этот жест: «Я, собственными руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе». А ещё позже вложил этот поступок в судьбу своего героя: Мастер тоже сожжёт роман.

Но рукописи не горят. Эту фразу теперь знает каждый. И мало кто задумывается, что Булгаков писал её о себе. В 1931 году он начал всё заново.

Восемь лет. Восемь редакций. Роман разрастался, менялся, обретал новых героев. Появился Мастер, безымянный автор, сломленный системой. Появилась Маргарита, готовая на всё ради любви и ради его романа. Появились главы о Понтии Пилате и бродячем философе Иешуа, которые Булгаков выписывал с особой тщательностью, перечитывая исторические источники.

Каждый вечер после работы в Большом театре, где он служил либреттистом и консультантом, Булгаков возвращался домой и садился за стол. Елена Сергеевна перепечатывала написанное на машинке. Они спорили о деталях, обсуждали сцены, правили диалоги. Она была его первым читателем, первым редактором и единственным соратником.

Почему он продолжал, зная, что роман никогда не опубликуют при его жизни? На этот вопрос точного ответа нет. Возможно, не мог остановиться. Возможно, верил, что время когда-нибудь изменится. А возможно, для настоящего писателя вопрос «зачем» просто не существует: он пишет, потому что не может иначе.

Последние правки были внесены 13 февраля 1940 года. Меньше чем за месяц до смерти. Булгаков уже почти не видел, его почки отказывали, боль не отступала ни днём, ни ночью. Елена Сергеевна сидела рядом с карандашом и тетрадью, записывала под его тихий, прерывающийся шёпот.

Каково это: диктовать финал романа, зная, что умираешь? Зная, что книга никому не нужна. Что ни один издатель не возьмёт её. Что единственный человек, который услышит эти строки, сидит рядом и старается не заплакать?

Он диктовал. Она записывала. И пообещала ему: роман будет напечатан.

Почему роман нельзя было напечатать? Чтобы понять это, хватает открыть книгу глазами советского цензора.

Первая проблема: религия. В стране, где сносили церкви и переплавляли колокола на нужды индустриализации, Булгаков написал главы о Понтии Пилате и Иешуа Га-Ноцри. Не пародию. Не антирелигиозную агитку, какие печатались в те годы с одобрения сверху. Он создал живой, сочувственный, глубокий рассказ о человеке, в котором каждый узнавал Иисуса Христа. Для советской цензуры это было немыслимо.

Вторая проблема: дьявол. Воланд приходит в Москву и устраивает переполох. Но самое опасное в том, что дьявол у Булгакова на самом деле справедливее людей. Он наказывает доносчиков, взяточников, трусов, обнажает пороки общества с точностью хирурга. И советский читатель мог задать вопрос, который власть считала недопустимым: если дьявол наводит порядок, то кто же его нарушает?

Третья проблема: сатира на литературный мир. МАССОЛИТ, ресторан «Грибоедов», членские билеты, дачи в Перелыгине. Булгаков безжалостно высмеял литературных чиновников, тех самых людей, от которых зависело, что будет напечатано, а что нет. Любой функционер Союза писателей мог узнать в этих страницах себя и своих коллег.

А была и четвёртая причина, пожалуй, самая опасная: свобода. Мастер пишет роман, не спрашивая разрешения. Маргарита выбирает любовь, а не безопасность. Воланд говорит правду, не оглядываясь на последствия. В мире, где каждое слово взвешивалось на весах идеологии, сама идея внутренней свободы звучала как призыв к мятежу.

После смерти Булгакова Елена Сергеевна осталась один на один с рукописью. И эта рукопись весила больше, чем все её вещи вместе взятые. Не в килограммах, а в ответственности.

Она начала обращаться в издательства почти сразу. Но шла война. Потом эвакуация, бомбёжки, холодные зимы вдали от Москвы. Потом послевоенное восстановление, когда стране было не до литературных экспериментов. А потом наступили последние сталинские годы, когда за хранение «неправильной» рукописи можно было потерять свободу.

Елена Сергеевна не сдавалась. Она перепечатывала роман раз за разом, потому что бумага ветшала, машинописные копии желтели и рвались на сгибах. Давала читать людям, которым доверяла: литераторам, друзьям, знакомым знакомых. Роман начал жить подпольной жизнью, его слава росла тихо, как подземная река, невидимая на поверхности, но неостановимая.

В пятидесятые она пробовала снова. Писала в редакции, обращалась к литературным чиновникам, ходила на приёмы в Союз писателей. Ответ всегда был один: нет. Иногда мягкий, почти сочувственный. Иногда жёсткий, без объяснений. Иногда просто тишина, которая оказывалась страшнее прямого отказа.

Двадцать лет прошло. Потом двадцать пять. Она старела вместе с рукописью, и обещание, которое дала умирающему мужу, не ослабевало ни на день.

Перелом наступил после смерти Сталина. Оттепель шестидесятых годов приоткрыла двери, которые казались заколоченными навсегда. В 1962 году напечатали «Один день Ивана Денисовича» Солженицына. Возвращались из забвения стихи Ахматовой и Цветаевой. Литературный воздух изменился, стал чище, смелее.

Елена Сергеевна почувствовала: время пришло.

В судьбе романа сыграли роль несколько человек. Литературовед, прочитавший рукопись и потрясённый тем, что держал в руках. Писатели и критики, поддержавшие публикацию. Редакция журнала «Москва», решившаяся на рискованный, по меркам тех лет, шаг.

Журнал согласился напечатать роман. Но не весь.

Редакция потребовала сокращений. Убрали около двенадцати процентов текста. Вырезали сцены, которые показались слишком откровенными, слишком сатирическими, слишком острыми. Смягчили описания московской жизни. Вычеркнули фрагменты, где Воланд был особенно язвителен, где сатира попадала слишком точно.

Елена Сергеевна согласилась. Она прожила двадцать шесть лет с этой рукописью и понимала: лучше все увидят неполную версию, чем не увидят ничего. И она оказалась права.

Одиннадцатый номер журнала «Москва» за 1966 год вышел в ноябре. Первый номер за 1967 год завершил публикацию. Между смертью автора и появлением романа прошло ровно двадцать шесть лет.

То, что случилось дальше, предсказать было невозможно.

Тираж журнала смели с прилавков за считанные часы. Люди передавали номера из рук в руки, читали по ночам, перепечатывали на машинке, фотографировали страницы. В библиотеках на «Москву» записывались в очередь на месяцы вперёд.

Представьте районную библиотеку зимой 1967 года. Женщина в пальто с цигейковым воротником прижимает к груди потрёпанный журнал и говорит подруге: «Прочитай за два дня, мне возвращать». Подруга читает ночью, под настольной лампой, пока семья спит. Утром идёт на работу с красными от бессонницы глазами и странной улыбкой, потому что в её жизнь вошли Воланд со свитой, Мастер и Маргарита. И мир вокруг уже не кажется прежним.

Роман стал не литературным, а общественным событием. Его обсуждали шёпотом на кухнях, цитировали на вечеринках. «Никогда ничего не просите. Сами предложат и сами всё дадут», повторяли люди, прожившие всю жизнь в системе, где получить что-то можно было только через связи и унижения.

Булгаков описал Москву тридцатых. А люди шестидесятых узнали в ней свой город. Потому что за три десятилетия сменились декорации, но не суть. Те же доносчики. Те же карьеристы. Те же трусы. И то же редкое, хрупкое, почти невозможное мужество тех, кто отказывается врать.

Полная версия романа вышла в СССР только в 1973 году, в однотомнике сочинений Булгакова. А окончательную, восстановленную по всем рукописям и черновикам версию люди получили лишь в конце восьмидесятых.

Елена Сергеевна дожила до триумфа. Она умерла в 1970 году, через четыре года после публикации. Успела увидеть, как роман мужа стал одной из самых читаемых книг в стране. Успела услышать, как люди повторяют фразы, которые она когда-то записывала под диктовку умирающего человека в тёмной комнате на Большой Пироговской.

Двадцать шесть лет она хранила рукопись. Двадцать шесть лет боролась. И победила.

Знаете, что поражает меня больше всего в этой истории? Булгаков вложил в роман пророчество о его собственной судьбе. «Рукописи не горят», говорит Воланд Мастеру, возвращая сожжённый текст. Это ровно то, что произошло в жизни. Булгаков сжёг первую версию в 1930 году. Роман вернулся. Не чудом, а упрямством, любовью и верностью одной женщины.

Эта история не только о литературе и не только о цензуре. Она о том, что настоящее невозможно уничтожить. Его можно спрятать, вырезать, запретить. Можно запереть в ящике стола на четверть века. Но оно найдёт дорогу.

За каждой рукописью, которая не сгорела, стоит человек, который не позволил ей исчезнуть. Булгаков написал. Елена Сергеевна сохранила. Читающие передавали друг другу, перепечатывали, прятали под подушку. Так голос одного человека стал голосом миллионов.

Сегодня «Мастер и Маргарита» переведён на десятки языков мира. Роман экранизируют, ставят на сцене, цитируют люди, родившиеся через полвека после смерти автора. А начиналось всё с тетради в руках женщины, которая пообещала умирающему мужу: «Я его напечатаю».

И сдержала слово.

Зарайский кремль

Как-то раз один молодой журналист начал рассказ-путеводитель об одном российском городе с фразы: «Как и в любом городе, в N есть свой кремль». Утверждение сколь ошибочное, столь и характерное: действительно, кремль - это что-то неотъемлемое, словно бы по умолчанию присущее русским городам.

Однако список населенных пунктов, где свои кремли были и по-прежнему есть, весьма ограничен. В Подмосковье таких городов и весей насчитывается всего десять. Мы оценили их все и составили рейтинг, оценив их по 10-балльной шкале. Советуем обратить на него внимание, если вы выбираете место для поездки в ближайшее время. Также теперь будете знать, куда отправиться за красивыми фотографиями и впечатлениями.

А потом попробовала. И теперь каждое утро делаю это автоматически. Потому что работает. По-настоящему.

Сделайте прямо сейчас. Не откладывайте.

Иногда читатель устал не от литературы, а от объёма. Толстый роман требует запаса внимания, вечернего дыхания, веры в то, что вы вернётесь завтра и послезавтра. Но бывают периоды, когда сил хватает только на один вечер — и всё равно хочется не проходной книги, а настоящего удара.

Короткая форма хороша не тем, что она «лёгкая». Часто она тяжелее длинного романа: автору негде прятаться, нельзя разогреваться сто страниц, нельзя убаюкивать читателя огромной архитектурой. Хорошая повесть или новелла берёт за горло быстро. В этой подборке — семь книг, которые можно прочитать без марафона, но забыть будет трудно.

Лев Толстой, «Смерть Ивана Ильича»

Это одна из самых беспощадных коротких вещей Толстого. Чиновник Иван Ильич прожил жизнь вроде бы правильно: служба, семья, квартира, приличия, карьера, мебель, гости, привычный порядок. А потом болезнь постепенно снимает с этой правильности весь лак. Оказывается, человек может прожить социально удачно и внутренне мимо себя.

Повесть короткая, но она действует как долгая бессонница. Толстой заставляет смотреть на смерть не как на философскую тему, а как на телесное унижение, страх, одиночество в собственной семье, где все уже устали от твоей болезни. Иван Ильич страшен именно своей обычностью. В нём нет великого греха, только жизнь, прожитая по чужой мерке.

Эту вещь стоит читать, когда нет сил на большой роман, но есть готовность к серьёзному разговору с собой. Толстой за один вечер делает то, на что иногда не хватает тысячи страниц: спрашивает, не превратили ли мы собственную жизнь в аккуратную комнату, где умирать особенно страшно.