Вне сознания не существует природы Будды. В трёх мирах возникает хаос, но всё в равной степени возвращается к единому сознанию. Будды прошлого, Будды будущего передают Дхарму непосредственно от сознания к сознанию, не основываясь на письменных знаках.

Вопрос: Если не опираться на Писания, что же считать сознанием?

Ответ: Твой вопрос и есть твоё собственное сознание. Мой ответ тебе и есть моё собственное сознание.

С незапамятной древности каждое движение, каждое действие в каждый момент времени и в любом месте есть твоё изначальное сознание, есть твоя изначальная природа Будды.

Само по себе сознание есть Будда. Вот так. Кроме этого сознания, нигде не существует иного Будды. Отдельно от этого сознания негде искать Будду, нирвану и бодхи.

Наша собственная природа абсолютно правдива. Она не имеет ни причины, ни следствия.

Дхарма – вот сущность сознания.

Наше сознание есть Будда. Наше сознание есть полное, ясное, спокойное сияние. Поэтому говорить, что вне сознания есть Будда и бодхи, которых можно достичь, является ошибкой. Где, в каком месте находятся Будда и бодхи?

Например, если какой-нибудь человек рукой хватает пустоту, то получит он её или нет?

Пустота – это всего лишь имя, она не имеет облика. Её невозможно схватить или отбросить. Как невозможно ухватить пустоту, точно так же никак невозможно вне этого сознания достигнуть состояния Будды.

Будда есть продукт нашего сознания. Как же можно найти Будду вне этого сознания?

Будды прошлого времени, Будды будущего говорят только об этом сознании.

Сознание и есть Будда. Будда – это и есть сознание. Вне сознания нет Будды. Вне Будды нет сознания. 

ПОДЪЁМ И ПАДЕНИЕ БОЛЬШЕВИЗМА

Доктор исторических наук Г. ИОФФЕ

«Наука и жизнь», №7, 2005

БОЛЬШЕВИЗМ как политическое течение в социал-демократии возник в начале ХХ века. Он бросил вызов капиталистическому обществу, его государственной системе, по словам Ленина, «мещански-подлой, трусливой, не избавившейся от холопства демократии». И поставил своей задачей разрушить это общество, «отряхнуть его прах с наших ног». Многие считали – и считают – это гигантской и опасной утопией. Но если одни не приемлют «большевистскую утопию», то другие не соглашаются с тем, что капитализм с его погоней за прибылью есть нечто «природное», а потому неизменное. Ибо согласиться с этим – значит признать приоритет низменных инстинктов человека и отвергнуть то, что человек создан «по образу и подобию Божьему». И действительно, чем дальше отходим мы от большевистского Октября, тем яснее становится, что он был отчаянной попыткой вырваться из мира буржуазности и мещанства. (Это, между прочим, опровергает утверждение, согласно которому большевизм приравнивается к фашизму. Фашизм, в отличие от большевизма, базировался на мещанстве – его плоти и духе.) В трактовке причин революционных потрясений 1917 года и большевистского Октября, в частности, существуют два основных подхода. По одному из них, 1917 год и Октябрь имели глубокие исторические корни и стали неизбежной развязкой противоречий и конфликтов, которые долго накапливались. Другой, не отрицая «взрывной почвы» для революции, тем не менее предполагает, что ход событий не раз мог измениться под влиянием множества обстоятельств и «отвратить» историю от того, что произошло в 17-м. Этот подход полагает, что всякое событие (в данном случае большевистский Октябрь) имеет свою непосредственную основу, вырастает на «собственных корнях». Первый из указанных подходов в большей степени базируется на логике, умозаключениях. Преимущество второго – реальные факты, хронологию которых легко восстановить.

1. РЕВОЛЮЦИОННЫЙ БОЛЬШЕВИЗМ

Большевизм оказался у власти в 1917 году отнюдь не потому, что предшествующие исторические события предначертали это. Такова была вера самих большевиков, которая придавала им силу, но сама эта сила коренилась, пожалуй, в другом: в прозе российской реальности 17-го года, преимуществах большевиков в политической борьбе, развернувшейся тогда. Представьте себя солдатом, три года пропадавшим на войне в сыром или замёрзшем окопе, крестьянкой, всё это время тянувшей на себе воз хозяйства «без мужика», имея на руках малых детей, фабричной работницей, стоявшей в очередях. И всё это на фоне многих «жирующих» господ, «элиты» тех лет.

Созревшие «гроздья гнева», возможно, так бы и увяли, если бы не Ленин. Нельзя понять  «ранний большевизм», то есть большевизм начала ХХ века, эпохи революции, Гражданской войны и первых лет НЭПа без Ленина. Он являл собой личность политика, сочетавшего почти несочетаемые в русском интеллигенте черты. Черты революционеров – экстремистов и разрушителей, таких как Чернышевский, Желябов, даже Нечаев, и черты, по выражению Н. Бердяева, «русских государственных деятелей деспотического типа», таких как великие князья московские или, в ещё большей степени, Пётр Первый. Ленин был теоретик и прагматик, идеолог и политик, фанатик и оппортунист, стратег и тактик, интеллектуал и человек огромной воли.

В 1917 году Ленин понял, что обострившиеся до предела социальные конфликты будут решаться не выборами, не голосованиями, а на улицах, площадях, в окопах. Он понял, что в России революция, выросшая из жесточайшей войны, не может быть «бархатной», «розовой», «каштановой»... Ленин не только понял эту тяжкую реальность, он решился обратиться прямо к ней, использовать её для борьбы за власть. Лидеры других социалистических партий намеревались утихомирить социальную стихию, ввести её в берега компромиссов, соглашений, уступок. Ленин же шёл в стихийной волне, стремился возглавить её и повести за собой. Он сумел определить момент для рывка к власти. У правых (корниловцев) после провала их августовского путча уже не было сил остановить большевиков. Левые (главным образом умеренные социалисты) не решались открыто выступить против большевиков, опасаясь, что их ослабление, а тем более уход с политической сцены усилит контрреволюцию. Они упрямо цеплялись за идею партийной коалиции левых сил, идею, которая уже обанкротилась, и волей-неволей пропускали большевиков к власти.

Хотя сами большевики не очень верили в долгожительство своей власти (Ленин и Троцкий подсчитывали даже, насколько она продлится дольше, чем Парижская коммуна), они не теряли надежду на европейскую революцию, которая спасёт их. Ленин не думал, что успех социализма в одной стране возможен. Русская большевистская революция в его планах играла только роль пролога революции мировой. Было ли это химерой? Определённо ответить трудно, но, по многим данным, можно утверждать, что, не вступи США весной 1917 года в войну и продлись она не до конца 1918-го, а дольше, и шансы европейской революции могли вырасти. Но капитал устоял.

Противники и оппоненты большевиков ещё до того, как те взяли власть, предупреждали, что, оказавшись в международной изоляции и не получив широкой поддержки внутри страны, большевикам придётся прибегнуть к террору. Теперь нередко пишут, что, взяв власть, они сразу начали террор. Но сегодня есть много свидетельств тому, что первые несколько месяцев большевистской власти обстановка оставалась довольно «либеральной». Этим, кстати, воспользовались многие антибольшевики, чтобы, уйдя в подполье или на окраины, начать борьбу с большевизмом.

Каким бы парадоксальным это ни казалось, но Гражданская война способствовала консолидации режима большевиков. Она сплотила «красных» перед лицом грозной для них опасности, довела их мобилизационность до возможного предела, до военного коммунизма. «Белых» Гражданская война в такой мере сплотить не могла. Они пытались объединить различные политические силы (монархистов и «февралистов») под расплывчатым лозунгом «непредрешения» будущего строя России, что вызывало подозрения и разногласия. Трудно определённо сказать, что дала бы победа «белых», тем не менее нет каких-либо серьёзных оснований видеть в них сторонников демократии. Ведь они были не только свидетелями, но в большой мере жертвами «демократического Февраля». В нём они видели источник развала в России и возможного её распада. Не сумев создать систему «военного антикоммунизма», «белые» потерпели поражение, и большевики, таким образом, отвергнув «февральскую демократию», стали той силой, которая фактически отстояла Российское государство.

Победа в Гражданской войне укрепила убеждённость большевиков в своей исторической и политической правоте. Но она принесла и много новых проблем. Пожалуй, главная из них та, которую эмигрантский писатель Е. Лундберг не без юмора, но политически точно обозначил как «Ленин и плетень». Разгромив «белых» – Деникина, Колчака и других, – «красное колесо» остановилось у крестьянского плетня, возле которого, помахивая хвостом, понуро стояла тощая лошадёнка. Вот через этот плетень «красное колесо» уже не могло перемахнуть. В 17-м Ленин решился начать «красногвардейскую атаку на капитал», но начать такую же атаку на «крестьянский плетень» значило атаковать почти всю страну.

Капитал (городской) Ленин атаковал, опираясь в основном на ещё дореволюционных большевиков, движимых социалистической идеей, на большевизированную пролетарскую прослойку, тоже не лишённую идейного порыва. Но эта опора, эти силы понесли ощутимые потери в ходе Гражданской войны. Во всяком случае этих сил было недостаточно для осуществления предстоящих грандиозных преобразований социалистического характера. И Ленин отступил: перешёл к НЭПу.

Мы не знаем, что означало это отступление по его расчётам: было ли оно стратегическим ходом или всего лишь тактическим манёвром? У Ленина можно найти высказывания в пользу и того, и другого. Возможно, он выжидал до прояснения последствий тех перемен, которые происходили и ещё должны были произойти в стране и мире, а возможно, у него зрел некий широкий замысел. Он не мог не учитывать вероятность и даже неизбежность «термидора» – поворота, вырастающего из спада, отката, угасания всякой революции. У него можно встретить удивительную мысль о «самотермидоризации», то есть о проведении таких мер, которые могли бы плавно перевести революцию в своего рода революционную эволюцию.

Но Ленину это уже не было суждено. Он умер, пожалуй, в один из самых критических моментов после прихода большевиков к власти, на развилке дальнейшего пути. Может быть, события явили бы России и миру нового Ленина, но смерть навсегда оставила его в истории как революционного, даже суперреволюционного политика. Ленин никогда не получит однозначной оценки. Он всегда будет почитаем «низами» и остро ненавидим «верхами». Эта ненависть усиливается и оттого, что Ленин являл собой лидера, которого не удавалось сломить или «обойти» средствами, широко практикуемыми в так называемой реальной политике: обманом, подкупом, лестью, пафосной риторикой и т. п. Ленин способен был понять любой «хитроумный замысел», обнаружить его суть. Как писал поэт А. Вознесенский, «Ленин был из породы распиливающих, обнажающих суть вещей». Но сила его как политика состояла ещё и в том, что он был готов использовать и использовал против своего противника те же методы и средства. Более того, шёл на то, на что не решался пойти противник: открыто отвергал «буржуазную мораль», как лицемерную и лживую.

Ленин был политик от мира сего, от социальной революции, революции «низов». И этим всё сказано. Он отвергал «середину» в политической борьбе, вёл её по принципу «либо-либо»: либо большевики, либо их противники. Таким был «классический большевизм», сконцентрировавший в себе сокрушающие дух и энергию эпохи социальных потрясений. Быть в России иным он не мог. Но если нам неизвестно, что задумывал Ленин, вводя НЭП, то мы можем с большой долей вероятности предположить, что могло произойти в том случае, если бы НЭП получил развитие и вширь и вглубь.

Советская, а точнее, сталинистская историография много потрудилась, чтобы представить большевистскую партию неким монолитом. Но это – миф. В партии почти всегда существовали «твердокаменные» и так называемые «мягкие большевики». «Мягкие большевики» выступали, например, против принятия ленинских «Апрельских тезисов», против курса на восстание в октябре 1917 года, против однопартийной (большевистской) власти сразу после Октября. В сущности, их можно считать полуменьшевиками. В основе их несогласия с Лениным и «твердокаменными» лежала точка зрения, в соответствии с которой Россия не готова к социалистическому перевороту. Нэповские «мягкие большевики», отстаивая НЭП, тоже исходили из этой мысли: русская революция осталась одинокой, капитализм на Западе стабилизировался, поэтому только на путях НЭПа Советская Россия должна постепенно идти к своей цели.

Этот курс казался логичным, но для большевизма он таил в себе и политическую опасность. Да, НЭП, введённый Лениным, не затронул основ большевистской власти, но он был серьёзной уступкой капиталу. Неслучайно Ленин, характеризуя НЭП, прямо писал, что вопрос теперь стоит так: кто – кого. Конечно, вряд ли нэпманы – эта новая буржуазия – могли опрокинуть большевизм. Угроза таилась в ином. Нэпманская идеология, проникая в большевизм, способна была стать по крайней мере частью самой большевистской идеологии. Как писал известный историк начала ХХ века Н. Устрялов о Французской революции, сами якобинцы, «устав» от неё, покидали ортодоксальный якобинизм. С большевизмом могло произойти то же. Так создалась бы почва для русского «термидора». Но не того «самотермидора», о котором вскользь упоминал Ленин, а термидора как результата разложения большевизма. И тогда… (Горбачёвская «перестройка» тоже начиналась с введения мер, подобных НЭПу, и привела советский режим к полному краху.)

«Твердокаменные» отвергали НЭП, видя в нём сдачу революционных, большевистских позиций, чуть ли не капитуляцию. Демьян Бедный писал тогда, что даже памятники пролетарским борцам плачут, видя, что происходит вокруг. Были и живые плачущие большевики. НЭП открывал двери российскому термидору... И, возможно, открыл бы, если бы не Сталин.

Корабли постоят и ложатся на курс,
Но они возвращаются сквозь непогоды.
Не пройдёт и полгода, и я появлюсь,
Чтобы снова уйти, чтобы снова уйти на полгода.

Возвращаются все, кроме лучших друзей,
Кроме самых любимых и преданных женщин, –
Возвращаются все, кроме тех, кто нужней.
Я не верю судьбе, я не верю судьбе, а себе – ещё меньше.

Но мне хочется думать, что это не так,
Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.
Я, конечно, вернусь, весь в друзьях и в мечтах,
Я, конечно, спою, я, конечно, спою, не пройдёт и полгода.

«Вера в Бога», если она выходит за рамки церковничьего формализма, в первую очередь предусматривает мистическое переживание присутствия и всеполноты бытия. Учёные пытались искусственно генерировать такое чувство, воздействуя на определённые участки мозга, но – вполне предсказуемо – сумели инициировать лишь нечто наподобие паранойи, совершенно чуждое человеку и напрочь лишённое того благодатного расположения духа, которое здравомыслящими людьми и понимается, главным образом, под «верой».

«Опровергать» указанное переживание аргументами вроде «современная научная картина мира не находит места для Бога» – это почти то же самое, что издать правительственное постановление, согласно которому «Ваше внутреннее равновесие следует признать несоответствующим текущей политической ситуации».

Не забывай, что не бывает малых вещей. Рука, протянутая во время великой нужды, крепко натягивает сердечные струны упавшего духом, закрепляя их в Сердце Бога.

Смотри!

Я даю тебе Ключ.

Учитель – это тот, кто, ставши как малое дитя, вошёл в Око Треугольника в Квадрате внутри Семи и кто тяжким трудом души приобрёл своё Одеяние Бессмертия, которое надлежит сохранять незапятнанным, – не из страха испачкать его, но дабы грязь, брошенная в это Одеяние, отскочив, не ударила бросившего.

Из относительно современых мыслителей безусловный интерес представляют:
– французские и немецкие оккультисты переходного периода (Леви, Дюпрель, Папюс, Барле, Седир, Брандлер-Прахт);
– теософы (Блаватская, Джадж, Ф. ла Дью, ранний Успенский, Мэнли П. Холл);
– представители обращённой к Западу адвайта-веданты (Рамакришна, Вивекананда, Ауробиндо Гхош, Рамана Махарши, Йогананда);
– семья Рерихов и их сотрудники;
– «новое мышление» и особенно его производные конца века (Бах, Уолш, Руис, Зеланд);
– Кришнамурти;
– Ошо.
Список, вероятно, неполный, но акценты расставлены, по-моему, верно. Все остальные, кто приходит на ум, отмечены той или иной степенью обречённости.

                              Слушайте!
Ибо хочу, чтобы вы могли подойти ко Мне радостными
        и светлыми в день Великого Мрака!
                               Правда,
Я доверил вам многое.
Я дал вам сроки и предостережения.
Я дал вам возможность победы.
И открыл вам Тайны Наших решений.

Вы можете победить и просветиться,
Но дайте Мне дар ваш.
Если у кого есть страх,
Дай Мне страх.

Если у кого есть сомнение,
Дай Мне сомнение.

Если у кого есть гнев,
Дай Мне гнев.
А если дадите пригоршню малых вещей,
Я приму и эти пыльные игрушки
И перелью их в Моей башне.
Правда, если пожелаете опять использовать в жизни
        ваш дар,
Не забудьте, чего достоин тот, кто отнимает однажды
        подаренное.
Итак, Я принял и страх, и сомнение, и гнев – это Мне.
А вам путь к свету,
Ибо Хочу, чтобы могли подойти ко Мне радостными и
        светлыми в день Великого Мрака перед Восходом.

              Махатма М.°., «Зов», запись от 25 ноября 1922 года.

В начале рассказа Гильгамеш разделяет героические ценности своего времени: его стремление к бессмертию принимает форму поисков бессмертной славы. Смерть ещё не кажется настоящим врагом; она неизбежна, но входит в правила игры: доблестно пав от руки достойного противника, герой увековечит своё имя. В преследовании цели Гильгамешу сопутствует необычайный успех: он одерживает одну победу за другой. Он сражается с Энкиду и обретает верного друга и помощника. Вместе они достаточно сильны для того, чтобы одолеть Хуваву и высокомерно обойтись с богиней города Урука, Иштар.

В данный момент они, несомненно, достигают пика земной славы. И тотчас же счастье им изменяет. Безоглядно утверждая себя и изыскивая всё новые способы доказать свою доблесть, Гильгамеш и Энкиду тяжко оскорбили богов, не уделив им должного внимания. Хувава был служителем Энлиля, назначенным им охранять кедровый лес; их обращение с Иштар – верх заносчивости. Теперь их настигает кара богов, и Энкиду умирает. 

Потеряв друга, Гильгамеш впервые осознаёт факт смерти во всей её жестокой реальности. Вместе с этим новым осознанием является и мысль о собственном конце. Теперь все прежние ценности рушатся: бессмертное имя и вечная слава внезапно утрачивают для него всякое значение. Ужас, непреодолимый страх смерти овладевает им: Гильгамеш одержим этим навязчивым страхом, он хочет – нет, обязательно должен! – жить вечно. Подлинное бессмертие, недостижимая цель – вот единственное, к чему стремится теперь Гильгамеш.

Итак, начинаются новые поиски – поиски не бессмертия, воплощённого в славном имени, но бессмертия буквального, во плоти. Как и прежде, в новых поисках героический склад Гильгамеша и неукротимая целеустремлённость приносят ему одну удачу за другой. В поисках предка Утнапиштима – для того, чтобы узнать, как обрести, подобно ему, вечную жизнь, – ему помогают человек-скорпион и его жена, Сидури, хозяйка корчмы, и Уршанаби. Когда же после величайших усилий он предстаёт перед Утнапиштимом, то все его надежды рушатся. Рассказ о потопе свидетельствует, что случай с Утнапиштимом уникален и не может повториться снова, а предложение Утнапиштима – чтобы окончательно вразумить Гильгамеша – побороть сон и результат этого испытания доказывают полнейшую неосуществимость мечты о бессмертии.

Однако в момент полного и, казалось бы, окончательного поражения Гильгамеш неожиданно обретает новую надежду. Движимая жалостью, жена Утнапиштима просит мужа наделить Гильгамеша на прощание подарком перед его возвращением домой, и Утнапиштим открывает тайну. Глубоко в пресноводной пучине растёт цветок, который превращает старика в ребёнка. Гильгамеш ныряет в пучину и срывает цветок. Его желание исполнено.  Жизнь у него в руках. Всякий раз, состарившись, он вновь может вернуться в детство и начать жизнь заново.

И вот на обратном пути ему попадается манящий прохладой водоём – и, когда он бросается в воду, змей похищает цветок, который он беспечно оставил на берегу. Первоначальное стремление Гильгамеша обрести бессмертие через славу было вызовом богам и навлекло на него их возмездие. Поиски Гильгамешем действительного бессмертия даже ещё более дерзостны, это – вызов самой человеческой природе, которая по необходимости ограниченна, конечна, смертна. И в финале именно собственная человеческая природа Гильгамеша заявляет о себе: губит-то его как раз изначальная человеческая слабость, минута беззаботности. Ему некого винить, кроме самого себя: он сам совершил непростительную оплошность. Возможно, именно это полное отсутствие героики и приводит его в чувство. Страх оставляет Гильгамеша, он видит себя достойным жалости и плачет. И потом, как только ирония ситуации доходит до него, ему остается только скорбно улыбнуться над самим собой. Приложенные им сверхчеловеческие усилия привели к результату, который кажется почти комическим. Улыбка, спасительное чувство юмора – знак того, что он наконец преодолел самое трудное. Теперь он способен принять действительность как таковую и вместе с ней – возможность новой шкалы ценностей: бессмертие, которое он теперь ищет, в котором ныне усматривает источник гордости, – это относительное бессмертие непреходящего свершения, которым стали стены Урука.

Цит. по: Якобсен Т. Сокровища тьмы: История месопотамской религии.
Пер. с англ. — М.: Изд. ф. «Восточная литература» РАН, 1995. — 293 с. (С. 242-244.)

Серия сообщений "Круг чтения":
Часть 1 - Для начала
Часть 2 - Древнеегипетские сказания о сотворении мира
Часть 3 - Комментарии Торкильда Якобсена к «Энума элиш»
Часть 4 - Комментарии Торкильда Якобсена к «Сказанию о Гильгамеше»
Часть 5 - Шри Шанкарачарья: Незаочное постижение
Часть 6 - Гимн Атону и 103-й псалом

Древнемесопотамский эпос творения — «Энума элиш» — представляет собой весьма раннюю и во многих отношениях примечательную попытку войти в гармонию с  мирозданием, понять и принять Вселенную.

Сохранившиеся версии памятника датируются в основном первой половиной I тысячелетия до н. э. […] Центральная фигура поэмы — Мардук, главный бог города Вавилона; однако в начале тысячелетия, когда с возвышением Ассирии утвердилось её повсеместное господство, ассирийский писец, по-видимому, заменил в своей версии Мардука своим собственным богом Ашшуром и внёс в текст ряд соответствующих поправок. Именно в таком виде дошла до нас ассирийская версия, найденная в древней столице Ассирии — Ашшуре. […]

Поэма распадается приблизительно на две части: короткую, где излагается происхождение основных сил мироздания, и длинную — пространное повествование о том, как постепенно, шаг за шагом, установился нынешний мировой порядок. Поэма открывается описанием изначального состояния мира, ещё до рождения первых богов:

Когда вверху не названо небо,

А суша внизу была безымянна,

Апсу первородный, всесотворитель,

Праматерь Тиамат, что всё породила,

Воды свои воедино мешали.

Тростниковых загонов тогда ещё не было,

Когда из богов никого ещё не было,

Ничто не названо, судьбой не отмечено,

Тогда в недрах зародились боги.

Серия сообщений "Круг чтения":
Часть 1 - Для начала
Часть 2 - Древнеегипетские сказания о сотворении мира
Часть 3 - Комментарии Торкильда Якобсена к «Энума элиш»
Часть 4 - Комментарии Торкильда Якобсена к «Сказанию о Гильгамеше»
Часть 5 - Шри Шанкарачарья: Незаочное постижение
Часть 6 - Гимн Атону и 103-й псалом

Гелиопольское сказание^а

Книга познания творений Ра^б

Изречения слов. Говорит владыка вселенной после того, как он воссуществовал: «Я тот, кто воссуществовал как Хепра^в. Я воссуществовал, и воссуществовали существования. Воссуществовали все существования после того, как я воссуществовал, и многие существа вышли из моих уст.

Не существовало ещё небо, и не существовала земля. Не было ещё ни почвы, ни змей в этом месте.

Я сотворил их там из Нуна^г, из небытия.

Не нашёл я себе места, на которое я мог бы там встать.

Я размыслил в своём сердце, задумал пред моим лицом. И я создал все образы, будучи единым, ибо я (ещё) не выплюнул Шу^д, я (ещё) не изрыгнул Тефнут^е, и не было другого, кто творил бы со мною.

Я задумал в моём собственном сердце, и воссуществовали многочисленные существования от существ в образах рождений и в образах их рождений.

Я соединил с моим кулаком, совокупился с моей рукой, упало семя в мой собственный рот.

И я выплюнул Шу, я изрыгнул Тефнут. И мой отец Нун сказал: „Да возрастут они!“ И моё Око^ж было для них защитой вечно, когда они удалялись от меня.

После того как я существовал как бог единый — вот три бога со мною.

Я был на этой земле, и Шу и Тефнут возликовали из Нуна, в котором они были, и они привели ко мне моё Око с собой после того, как я соединил мои члены. Я оросил их слезами, и воссуществовали люди из моих слёз^з, вытекающих из моего ока. И оно разгневалось на меня, когда оно пришло и нашло, что я сотворил другое на его месте, заменив его Великолепным^и. Но я поместил его на моём челе, и после этого оно господствовало над всей землёй…»^к.

Серия сообщений "Круг чтения":
Часть 1 - Для начала
Часть 2 - Древнеегипетские сказания о сотворении мира
Часть 3 - Комментарии Торкильда Якобсена к «Энума элиш»
Часть 4 - Комментарии Торкильда Якобсена к «Сказанию о Гильгамеше»
Часть 5 - Шри Шанкарачарья: Незаочное постижение
Часть 6 - Гимн Атону и 103-й псалом

Египет:                                                                                                                                                                                  Шумер:

«Мемфисский трактат»                                                                                                                                           «Когда вверху»

«Книга мёртвых»                                                                                                                                                 «О всё видавшем»

Индия:                                                                                                                                                                                     Китай:

Ригведа                                                                                                                                                         «Дао дэ цзин» Лао-цзы

Бхагавадгита                                                                                                                                                                «Чжуан-цзы»

«Йога-сутры» Патанджали                                                                                                                                 «Книга Перемен»

«Семь трактатов» Шанкарачарьи                                                                                                                «Лунь юй» Конфуция

Буддизм:                                                                                                                                                                    Зороастризм:

Дхаммапада                                                                                                                                                       «Гаты» Заратуштры

Алмазная сутра                                                                                                                                                                                      

Сутра сердца                                                                                                                                                                       Израиль:

«Вопросы царя Милинды»                                                                                                                            Танах (Ветхий Завет)

«Бардо Тхёдол»                                                                                                                      Сефер Йецира («Книга Творения») 

(т.н. «Тибетская Книга мёртвых»)                                                                                                     Зо(г)ар («Книга Сияния») 

Греция:                                                                                                                                                                   Христианство:

«Золотые стихи» Пифагора                                                                                                                                        Новый Завет

«Письма и фрагменты» Эпикура                                                                                                               «О Началах» Оригена

«Философские трактаты» Сенеки                                                                     «О подражании Христу» Фомы Кемпийского

диалоги Платона                                                                                                 «Об учёном незнании» Николая Кузанского 

«Эннеады» Плотина                                                                                                                                     «Молитвы на озере»,

«Подступы к умопостигаемому» Порфирия                                                                                     «Миссионерские письма»,

«О египетских мистериях» Ямвлиха                                                                       «Индийские письма» Николая Сербского

«Халдейские оракулы»                                                                                                                                                                      

«Платоновская теология» Прокла                                                                                                                                Сикхизм:

«Герметический свод»                                                                                                                              «Грантхавали» Кабира

Мусульманство:                                                                                                                                                                Япония:

Коран                                                                                                                               «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо и другая

рубаи Омара Хайяма                                                                                                                                 самурайская литература

поэзия Джалаладдина Руми                                                                                                                         «Кости и плоть дзэн»

Примечание. Ради вящего удобства искателей, названия из данного списка преобразованы в действующие гиперссылки, посредством коих могут быть обнаружены труды, не отягощающие наличием своей книжной формы поле доступа ищущих.

Серия сообщений "Круг чтения":
Часть 1 - Для начала
Часть 2 - Древнеегипетские сказания о сотворении мира
Часть 3 - Комментарии Торкильда Якобсена к «Энума элиш»
Часть 4 - Комментарии Торкильда Якобсена к «Сказанию о Гильгамеше»
Часть 5 - Шри Шанкарачарья: Незаочное постижение
Часть 6 - Гимн Атону и 103-й псалом

Чтобы освободиться от собственной обусловленности, нужно выйти за рамки ума, потому что любые ограничения порождаемы им. Однако, сама идея выхода за пределы ума исходит от него самого. Естественно, что посредством ума нельзя достичь каких бы то ни было сведений о его преодолении, не говоря уже о деловом руководстве. Соответственно, и все рациональные методики «выхода» представляют собой лишь игру в hide-and-seek. Это противоречие, с которым приходится столкнуться каждому ищущему. 

Ни святые угодники, ни архистратиг Михаил, ни сам самодержец небесный не помогут тому, кто не избавил свой ум от сомнений.