Исходное сообщение All_say_lies

Интервью с французским писателем Бернаром Вербером.

Дмитрий Волчек: Недавно на наших волнах издатель Александр Иванов журил тех, кто все еще живет по принципу “Мы в очках и читаем Пруста”. Это блистательное определение подтолкнуло меня на поиски персонажа французской литературы, которого можно было бы охарактеризовать как антипруста - писателя, книги которого соотносятся с литературой бессмертных из Французской Академии, как граффити с живописью из Лувра. Роль такого антипруста подходит для героя сегодняшнего выпуска “Поверх барьеров” Бернара Вербера. Его романы – гибрид прозы и комикса, они естественно превращаются в компьютерную игру или кино, переполненное спецэффектами. Персонажи Вербера двигаются быстро, как волк и заяц в мультфильме, пишет он короткими фразами, словно в чате, смотрит на мир глазами муравьев и ангелов и никогда не дает читателю заскучать. Читателей у Бернара Вербера очень много – миллионы во всем мире, и в России у него тысячи поклонников, все его книги быстро переводятся на русский, изданы трилогия о муравьях, “Танатонавты”, “Последний секрет”, “Дыхание богов”, а на днях появилась в продаже “Книга путешествия”. Катерина Прокофьева, которая записала интервью с Бернаром Вербером для нашей программы, убедилась в том, что человек он обаятельный и открытый, без всяких прустовских капризов, и слава не вскружила ему голову.

Катерина Прокофьева: Вы считаете себя популяризатором научных идей?


Бернар Вербер: Я стараюсь. Для меня нет границ между духовностью и наукой. Каждое человеческое существо остается молодым, пока оно любопытно. Как только появляется уверенность в чем-либо, оно стареет. Наука не может объяснить все, поэтому ей необходима духовность, духовность не может объянсить все, поэтому ей нужна наука. Эти дисциплины во Франции рассматриваются параллельно и антиномично. Делать так - ошибка. Я полагаю, нужно создать мост между наукой и духовностью, между левым и правым полушариями нашего мозга. Поскольку мы сделаны из поэзии и математики, они не представляют собой противоположности, они друг друга дополняют.

Катерина Прокофьева: А вы думаете, что вы первый к этому пришли?


Бернар Вербер: Нет, я так не думаю. Связь между левым и правым полушарием налаживают тысячи художников. Однако это очень сложно, потому что люди остервенело защищают свои стереотипы и не хотят двигаться вперед, не хотят сомневаться, опровергать авторитеты. Потому люди духовные не доверяют ученым и наоборот. В научной фантастике есть такие люди как Фрэнк Герберт и Филипп Киндред Дик, которые тоже об этом говорили. Даже Рабле, даже Жюль Верн в некоторой степени уже затрагивали вопрос существования вне рамок науки.

Катерина Прокофьева: Форма, которую избрал для себя Вербер, напоминает Живой Журнал, или стопку листков из энциклопедии, или советский отрывной календарь. На фоне основной истории, зачастую, детективной, вы можете видеть выдержки из мифологии, популярные выкладки из ядерной физики, авторское морализаторство, всякие курьезы, притчи, рецепт шоколадного торта или, скажем, астрологический прогноз. Эти сведения никак не структурированы, прекрасная форма для чтения в метро, например. В каждую свою книгу он вставляет огромные цитаты из своих же предыдущих или будущих книг, очень часто из “Энциклопедии относительного и абсолютного знания”. Первые отрывки из этой, еще не изданной, книги вошли в его произведение “Муравьи”.


А почему вы так делаете – вставляете собственные цитаты? Это что за маневр? Реклама?

Бернар Вербер: Нет, просто во Франции, чтобы фразу запомнили, ее нужно повторить много раз на разный лад, а я предпочитаю ссылаться на собственные работы, нежели на других авторов. Я очень не доверяю людям, которые говорят с чужих слов. У нас достаточно воображения, чтобы придумать собственные формулировки, я предпочитаю делать именно так. Вот у меня есть одна любимая, которую я повторяю часто – “Любовь как шпага, юмор как щит”. Мне кажется, это очень сильно. Однажды я ее придумал, и с тех пор вставляю во многие свои книги. Потом еще - моя идея о том, что если действовать вместе, можно достичь гораздо большего, чем, идя по пути простого прибавления индивидуума к индивидууму. Один плюс один равно три. Это тоже много где есть у меня. Это манера называется “закреплять пройденное”, и она характерна для моего стиля.

Катерина Прокофьева: Определите место для вашей книги на книжной полке. Где вы бы хотели ее видеть – между какими авторами?


Бернар Вербер: Между “Превращением” Кафки и “Убиком” Филиппа К.Дика. А еще недалеко пусть стоят “Дюна” и “Основание” Азимова, мне будет очень приятно. На той же полке – конечно, Флобер и Жюль Верн.


Катерина Прокофьева: Вот в вашей книге “Мы, боги” вы населяете Школу богов разными ушедшими из жизни знаменитостями, с которыми встречается главный герой. А с кем из них вы сами больше всего хотели бы встретиться?


Бернар Вербер: Я бы сказал - Мерилин Монро, но я боюсь, что она настолько хрупкое существо, что я не смог бы ее в этом убедить. А вот с Эйнштейном и Ганди, людьми, которые доказали, что хотели помочь человечеству, я бы встретился, мы бы поговорили о том, что еще можно сделать, как же помочь?


Катерина Прокофьева: А что, все так плохо?


Бернар Вербер: Знаете, что меня пугает – то, насколько легко люди способны возвращаться в животное состояние. Я вот смотрел недавно футбольный матч, и когда заряжаешься этой энергией огромной толпы, которая рычит и кричит, чувствуешь, что помимо своей воли возвращаешься в каменный век. Это очень страшно. Я хочу дать людям импульс, чтобы они пошли дальше, в прогресс, а не назад, руководствуясь только первичными инстинктами, к брутальности доисторического человека. Я боюсь примитивности. И еще я боюсь женщин.


Катерина Прокофьева: Они, что примитивны?


Бернар Вербер: Они функционируют в совершенно другой вселенной, знаете. Я боюсь, что я их просто не пойму, и они меня тоже не поймут. Поэтому так часто герой моих книг решает эту проблему, пытается понять женщину. Мне кажется, это очень сложно. Многие семейные люди имеют жену и ребенка, и считают, что все налажено, точка. Напротив, это бесконечная гонка друг за другом, чтобы друг друга понять. Так, собака не может понять кота. Но мне кажется, что коту собаку понять проще.

Катерина Прокофьева: Вы счастливы со своими книгами?


Бернар Вербер: Я трудолюб. Я каждое утро посвящаю четыре с половиной часа работе. Мне это безумно нравится. Я всем людям на этой планете желаю делать то, что они делают, с таким же удовольствием, с каким я пишу. Я чувствую себя пчелой, которая делает мед. Я этим зарабатываю на жизнь, я в контексте, я счастлив, я нашел свое единственно правильное место во вселенной.


Катерина Прокофьева: То есть, вы непременно каждый день работаете?


Бернар Вербер: Да, как на заводе. Как будто я в присутствие хожу, где у меня назначена встреча с самим собой.


Катерина Прокофьева: А вдохновение и прочие озарения? Вам это знакомо?


Бернар Вербер: Каждый день. Начиная с 16 лет, когда я впервые стал писать. Сейчас мне 47, то есть уже больше 30 лет длится это блаженство. Чем больше я работаю, тем больше мне это нравится. По мере того, как я совершенствуюсь, я познаю настоящий экстаз. Каждое утро я что-то подобное испытываю. Это похоже на секс. Это давление, которое поднимается, поднимается, а потом наступает полная нирвана. В идеале читатель должен чувствовать то же самое, читая мои книги.


Катерина Прокофьева: Расскажите-ка про нирвану. Вы слышите голоса свыше, как Жанна д’Арк?


Бернар Вербер: Точно, это со мной случается очень часто. Мои персонажи вдруг принимаются жить своей жизнью, говорят сами за себя, я не знаю, когда пишу, что они скажут. И они меняют мою канву. Я не знаю, может, это моя личная форма шизофрении. Я становлюсь персонажами, и в то же время управляю ими, как кукловод. Это необъяснимое чувство, я не делаю никаких усилий, я просто слушаю их... вот, как отец наблюдает за своими детьми. Это немного похоже на сон. Когда вы спите, вы не решаете, что произойдет с вами во сне, но все же содержание сна зависит от вас. Вы зритель и актер, вы внутри и снаружи. У меня это получается, потому что печатаю на клавитаутре очень быстро, я совсем туда не смотрю, забываю о пальцах, и выходит, будто играю на пианино в трансе. Я смотрю в экран и вижу там кино, кино про моих персонажей.


Катерина Прокофьева: А первые деньги? Тоже за литературный труд?


Бернар Вербер: Я был журналистом, писал на научные темы в большом французском журнале “Нувель Обсерватор”, что мне позволяло встречаться со многими учеными, посещать лаборатории. Документацию с тех времен я дло сих пор использую в своей работе.


Катерина Прокофьева: А почему вы оставили журналистику? Вы не впадали в транс при той работе?


Бернар Вербер: Да! И потом я не выношу начальников. Я очень ценю свою свободу и не люблю людей, которые отдают мне приказы, а также сам не люблю этого делать. В этом журнале в определенный момент я заметил, что люди борются за большую власть и большие деньги, при этом совершенно не интересуясь своей работой. Я больше не смог с ними общаться. Семь лет я был научным журналистом и потом понял, что хочу заниматься чем-то другим. Я ушел.


Катерина Прокофьева: Вы это поняли только на восьмой год?


Бернар Вербер: Ну, я всегда удивлялся, как людям, когда их собирается больше двух, все время нужны начальники. Везде начальники, которые берут на себя ответственность, и подчиненные, которые их слушаются. Я думаю, что человек будущего не будет нуждаться в начальниках, он будет сам знать, что ему нужно и будет брать на себя ответсвенность за все, что он делает.


Катерина Прокофьева: Вы идеалист-утопист...


Бернар Вербер: Нужно быть таким. Если не мечтать о лучшем мире, его и не будет. Я мечтаю о мире, где в школе детей учили бы быть свободными и ответственными людьми, а не делали бы их них будущих заводских рабочих или служащих в большой фирме. Свободе учатся в школе.


Катерина Прокофьева: А вы-то сами ощущаете ответственность перед своими читателями?


Бернар Вербер: Моя первая задача – развлечь их. Вторая - научить. Третья – дать им желание быть счастливыми, но для меня это не называется ответственностью, это удовольствие. Я этого не должен, я просто хочу. Мне доставляет удовольствие делиться своими открытиями с читателями, иначе зачем же их делать, если поделиться не с кем? Я редко пишу тексты, после которых читатель чувствует себя плохо. Чернуху всякую, аморалка. Я могу забавляться со сценами эротического характера, сценами насилия или провокационными сюжетами, но я никогда не иду слишком далеко. Есть границы. Вуайеризмом я не занимаюсь.

Катерина Прокофьева: А что вы сказали или сделали такого, чего не забудут потомки через 200 лет?


Бернар Вербер: Знаете, я вам не советую терять время на безынтересные и не стоящие того вещи. Зачем вот журналисты углубляются в эту усредненную чушь, я не понимаю, когда на свете столько хороших книг? Я надеюсь, что меня будут судить по глубине книг, а не по отрывкам моих интервью на радио, которые я использую всего лишь для того, чтобы привлечь больше читателей.