Многие думают, что Библия обходит молчанием «щекотливую» тему страдания невинных людей. Однако это вовсе не так. В Ветхом Завете ей посвящена целая книга — это книга Иова.

«Самая занимательная книга»

Над проблемой «божественной жестокости» человечество мучительно размышляет с тех пор, как осознало себя. Язычники рассуждали примерно так: в мире есть страдание, потому что добрым и могущественным богам противостоят злые и не менее могущественные демоны. Но тем, кто верит в Единого Бога, плохо подходит такое объяснение: если Бог всеблаг и всемогущ, как может Он допускать, чтобы в мире было столько невинных страданий? Если Он не хочет их прекратить, то Он вовсе не благ, а если не может — то не всемогущ. Сколько раз мне доводилось встречаться с этой логикой... Люди готовы смириться со множеством повседневных неприятностей и даже настоящих личных трагедий, но когда сталкиваешься с предельной и бессмысленной жестокостью Освенцима или Беслана, любые объяснения перестают работать. Боже, почему же Ты не сделал ничего, чтобы спасти этих детей или хотя бы облегчить их смерть?! Не могли же они — или их родители — оказаться настолько грешными, чтобы заслужить все это? — в Библии есть книга, которая задаёт Богу именно этот вопрос. Это книга Иова. В ней рассказывается, как совершенного, безупречного праведника постигли все мыслимые бедствия: он потерял свое богатство, детей, здоровье, а самые близкие друзья сочли все это наказанием за его грехи и отвернулись от него. И тогда Иов предъявил претензии Богу: за что же Ты со мной так? 

80 лет назад родился Василий Макарович Шукшин, русский писатель, кинорежиссёр, актёр. Прошли годы — страшные для русского человека, опустошающие души, и вот теперь, снова перечитывая его рассказы, понимаешь, что в спокойные, относительно сытые и благополучные годы он предчувствовал трагедию.

Василий Макарович Шукшин прожил до обидного короткую жизнь — 45 лет. В кино этот битый жизнью мужик, сын репрессированного механизатора, демобилизованный из-за язвы матрос, директор школы в родных Сростках на Алтае, в отличие от многих баловней — детей и внуков столичных кумиров, пришёл поздно и, казалось бы, случайно. С литературой — понятней. Бывшие сослуживцы-моряки хорошо помнят, как Василий Шукшин ещё в 1950— 1951 годах читал им свои рассказы «Двое на телеге» и «Разыгрались в поле кони»...

Устроившись работать инструктором райкома партии в Бийске, он понял, что это — не его. И тогда Вася Шукшин решает отправиться в Москву, поступать на сценарный факультет ВГИКа. Матушка Мария Сергеевна не стала препятствовать сыну, более того, сделала все что могла — продала корову и вырученные деньги отдала сыну. Так летом 1954 года он приехал в Москву. Одет был в полувоенный костюм, гимнастёрку, из-под которой виднелась тельняшка.

Места в общежитии не оказалось. Шукшин решил ночевать на бульваре недалеко от Котельнической набережной. Только задремал на скамейке — его разбудил высокий худощавый мужчина с палкой в руках. Шукшин, приняв его за сторожа, испугался.
— Чего спишь здесь? — спросил мужчина.
— Ночевать негде, — ответил Шукшин.
— Пойдём ко мне, переночуешь.
Привёл к себе домой, напоил чаем и всю ночь с ним разговаривал.
Когда Шукшин уже начал учиться, ему кто-то издали показал на режиссёра Ивана Пырьева. И Василий узнал в нём человека, у которого провёл ночь. Только много лет спустя у Пырьева спросил:
— А вы помните, Иван Александрович, как я у вас ночевал
однажды?
— Не помню, — ответил Пырьев. — У меня много кто ночевал...

Теперь нам рисуют образ другого Пырьева — себялюбца, диктатора и баловня сталинского порядка...

Узнав, что режиссёр — хозяин картины, главный человек, Шукшин подал документы на режиссёрский факультет. По воспоминаниям однокурсников, ВГИКовские педагоги боялись его брать: он был правдолюбец, совершенно не понимал, что можно говорить, чего нельзя. Педагоги опасались, что он всех перебаламутит. Но в него поверил Михаил Ромм...

На экзамене мэтр спросил: «Ну, расскажите, как себя чувствовал Пьер Безухов в Бородинском сражении?» Шукшин ответил: «Я это не читал. Очень толстая книжка, руки не доходят». Ромм нахмурился: «Вы что же, толстых книжек совсем не читаете?» Шукшин говорит: «Нет, одну прочёл. "Мартин Идеи". Очень понравилась». Ромм сказал: «Какой же вы директор школы, вы некультурный человек. Нет, вы не можете быть режиссёром». И тут вдруг Василий Шукшин стал на него кричать: «А вы знаете, что такое директор школы? Дрова к зиме у председателя сперва выбей, потом вывези да наколи, чтоб детишки не мёрзли. Учебники раздобудь, парты почини, керосину добудь, учителей размести. А машина — с хвостом на четырех копытах, — и ту в колхозе не выпросишь. Где шагом, где бегом, грязь — во... Где уж тут книжки читать!» «ВГИКовские» были счастливы — нагрубил Ромму, сейчас его выгонят. А Ромм заявил: «Только очень талантливый человек может иметь такие нетрадиционные взгляды. Я ставлю ему пятёрку».



                                                                                             

Консервативный французский политик Филипп де Вилье в интервью газете Famille Chretienne передает слова президента этой страны Николя Саркози, о том, что «исламизация Европы неизбежна». Об исламизации в Европе говорят многие, кто-то призывает ей сопротивляться, кто-то — принять ее как неизбежность, кто-то призывает европейских женщин одеваться скромнее, чтобы «не провоцировать» горячих уроженцев Ближнего Востока, кто-то разражается яростными (и часто несправедливыми) нападками на Ислам.

Но исламизация - это симптом, а не причина. Рыкая на мусульман, как Вильдерс или Фалаччи, горю не поможешь. Вместо мусульман пустеющую Европу могли бы заполнять представители какой-нибудь другой цивилизации, и дело не столько в том, что Ислам наступает, сколько в том, что Европа скукоживается. Почему?

Корень проблемы в определенных культурных сдвигах в самой Европе. Интересную иллюстрацию можно найти, например, в британской газете The Telegraph, которая недавно опубликовала статью «В помощи при самоубийстве нет ничего достойного», и посвящена она проблеме так называемой эвтаназии — которую в последнее время более объективно называют «помощью при самоубийстве». Автор, британский консервативный журналист Джордж Питчер, выступает против этого явления, рассказывая о своем личном опыте. В 1993 году он по малодушию склонял медсестру усыпить его смертельно больную мать, та отказалась, мать пришла в сознание и успела перед смертью еще раз поговорить с детьми - что ему показалось драгоценным, и он ужасается мысли, что чуть было этого не лишился. В комментариях к статье некий человек прекрасно формулирует суть проблемы, вставшей перед западным — и, увы, не только западным — обществом. Как пишет этот комментатор, «Давайте проясним это: моя жизнь — МОЯ, и я могу делать с ней, что хочу; она не принадлежит обществу, или правительству, или какому-нибудь воображаемому всемогущему другу на небесах — так что не лезьте в мои дела». Звучит знакомо, неправда ли? У нас в России можно столкнуться с точно таким же настроением. Конечно, настроение это нелепо, и скорее должно быть свойственно бунтующему подростку, который не замечает, что суп к обеду готовит мать, а интернет оплачивает отец; однако оно сделалось чуть ли не преобладающим.

Это убеждение — моя жизнь принадлежит только мне — поразительный абсурд. Если мы живем в обществе, мы связаны с другими людьми сетью взаимных обязательств, мы принадлежим нашим семьям, нашим странам, людям, которые от нас зависят (например, врач — больным, учитель — детям, ученый — всем тем людям, которым может принести пользу его работа и т. д.). Мы едим хлеб выпеченный другими людьми, пользуемся порядком, который обеспечивает государство, обращаемся за помощью к медицине в случае болезни — множество кровеносных сосудов связывает нас с нашими ближними, с другими клетками общественного организма, без которых мы не могли бы существовать.

Каким образом такой абсурд сейчас воспринимается многими как какая-то самоочевидная истина? Ответ в определенном смещении в понятии «свободы». В культуре, сформированной Христианством, свобода исходила из веры в то, что человек принадлежит Богу — и все его обязательства по отношению к семье или обществу, государству или властям, исходили из его первичных обязательств по отношению к своему Создателю и Искупителю. Люди верили в божественное право монархов, но в то же время святой Филипп Московский или Томас Мор могли решительно выступать против своих государей во имя власти более высокой — власти Бога. Как сказал Томас Мор, когда его повели на эшафот, «я умираю верным слугой короля, но прежде всего — Бога». Свобода человека по отношению к мирским властям коренилась в том, что у него были более важные обязательства. В некоторых случаях человек мог отклонить притязания общества или государства указанием на более высокую власть: «судите, справедливо ли пред Богом слушать вас более, нежели Бога? (Деян.4:19)»

Когда христианин повиновался государю, он повиновался по страху Божию; когда он обличал государя в лицо — он делал это также по страху Божию. Так понимаемая личная свобода ни в коем случае не означала отрицания нравственного долга — напротив, она исходила из ясного осознания своих обязательств.

Вымывание веры из общественного сознания, утрата чувства предстояния перед Богом породила великие тоталитарные режимы ХХ века — когда этика долга утратила свой религиозный корень, и превратилась в этику долга перед Партией, Вождем, Фюрером, Расой, Пролетариатом или еще какими-нибудь секулярными идолами. Ужасающие злодеяния, совершенные этими режимами, показали, насколько чудовищными последствиями оборачивается провозглашение абсолютного долга по отношению к кому-то, кто не есть Бог. Но в наше время мы столкнулись с другой реакцией — отрицанием этики долга как таковой. «Моя жизнь принадлежит мне, все что стесняет мои личные желания есть невыносимое попрание моих прав, угнетение и дискриминация», причем невыносимым угнетением оказываются не только какие-то принудительные меры государства, но и простое неодобрение, высказываемое Церковью.

Одним из проявлений отрицания этики долга является культура смерти — продвижение абортов, эвтаназии, и уже вслух высказываемые некоторыми вполне уважаемыми представителями академической элиты (например, Питером Сингером или Джоном Харрисом) предложения легализовать убийство уже рожденных младенцев.

Дело в том, что поддержание жизни других людей, особенно беспомощных, таких как младенцы (в утробе матери или вне ее) или старики, напоминает о наших обязательствах по отношению к другим и ясно указывает, что мы не принадлежим себе, но имеем обязательства по отношению к другим. Для мировосприятия, связанного с тезисом «это моя жизнь, и я могу делать с ней что хочу» «нежелательные» младенцы (а в перспективе и старики) выглядят как угроза свободе — и легальный, общественно приемлемый способ избавления от них воспринимается как несомненная ценность, которую надлежит твердо отстаивать перед лицом консервативных сил.

На демографии это сказывается совершенно очевидным образом, и общества, процветающие и благополучные как никогда в истории, в то же время сталкиваются с сокращением населения, которое вынуждены компенсировать за счет иммиграции. Иммигранты не принадлежат к «культуре смерти» - у них все в порядке и с естественным приростом, и с чувством долга по отношению к «своим», и если они не перенимают культуру смерти от принимающей стороны, они неизбежно вытесняют коренных жителей.

Корни проблемы, стоящей перед Европой — не в Исламе как таковом, а в разрушении той этики долга и предстояния перед Богом, которая создала европейскую цивилизацию. Для нас эта проблема не менее актуальная — на низкую, как и везде в Европе, рождаемость накладывается высокая смертность, прежде всего, от алкоголизма. Да, у нас пока нет, как в странах Западной Европы, городских кварталов, куда коренным жителям вход фактически воспрещен — так называемых no-go areas – но это обусловлено не какими-то нашими преимуществами, а тем, что Россия — пока гораздо менее привлекательная для иммиграции страна, с гораздо более слабой системой социальной помощи. Поскольку мы страна отсталая, в буквальном смысле - движемся в том же направлении, но медленнее - у нас есть возможность посмотреть на передовые страны и подумать, а хотим ли мы туда.

— Владыка, уже прошло сто дней после интронизации Патриарха Московского и всея Руси Кирилла. Что поменялось за это время в отношениях церкви и общества? Проявились ли какие-нибудь новые тенденции?

— На московский патриарший престол взошел человек, который на протяжении многих лет был известен как миссионер, просветитель. Он уже давно активно сотрудничал со всеми сферами гражданского общества, вел собственную передачу на телевидении, регулярно выступал в печатных средствах массовой информации. Еще до избрания на патриарший престол его знали и любили миллионы верующих Русской Православной Церкви по всему миру. Он снискал авторитет в широких общественных кругах. Уникальный опыт, который накопил митрополит Кирилл за годы своей работы в Отделе внешних церковных связей и тесного сотрудничества с покойным Патриархом Алексием II, полностью подготовил его к той новой роли, которую он воспринял после избрания на московский патриарший престол. Но самое главное, это человек, который абсолютно предан Церкви, для него не существует личной повестки дня. Он все свои способности и таланты положил к ногам Христа, по выражению святителя Григория Богослова.

Интронизация Патриарха Кирилла дала новый импульс всему комплексу взаимоотношений между церковью и внешним миром. Патриарх Кирилл очень жестко и четко ставит задачи перед своими ближайшими помощниками, перед архиереями, перед духовенством и перед всей церковью. В то же время он церковный лидер не только в силу своего положения, но и в силу своей личности. Он способен вдохновлять людей, мобилизовать на более активную миссионерскую и просветительскую деятельность.

— В чем, на ваш взгляд, заключается суть перемен, привнесенных Патриархом?

— Наша проблема заключается в том, что нам по-прежнему не хватает мостов, связывающих православные приходы с внешним миром.

Ведь что происходит с человеком, который, движимый любопытством, внутренней неудовлетворенностью или поиском истины, впервые заходит в православный храм? В лучшем случае его никто там не тронет. Ему дадут возможность постоять на службе, посмотреть по сторонам… Вряд ли он сразу поймет суть происходящего. Однако, соприкоснувшись с Божьей благодатью и с атмосферой храма, может быть, он что-то почувствует. И придет еще раз. Потом еще раз. Потом начнет искать книги. И так постепенно — путем самообразования — будет входить в жизнь церкви. Этот путь очень долгий и непростой. Человеку предстоит самостоятельно преодолеть множество барьеров, отделяющих его от церковного мира. Барьеров психологических, культурологических, языковых.

В худшем случае пришедший с улицы человек, войдя в церковь, столкнется с обычным хамством. Его обругает бабушка, стоящая за свечным ящиком. Обличит в том, что он не так перекрестился, не там встал, не так одет… И зайдя в церковь два-три раза, человек теряет всякую охоту возвращаться.

Нам нужно сломать этот механизм отторжения человека от церкви или равнодушного ожидания, что он придет и сам преодолеет все барьеры. Мы должны создать такую систему, которая помогала бы людям малоцерковным постепенно входить в церковную жизнь. И сил одних священников для этого недостаточно. Нужны активные миряне. Наша задача заключается в том, чтобы мобилизовать мирян на активную миссионерскую, просветительскую деятельность. Я не имею в виду, что такая деятельность не ведется вообще. Она, конечно же, существует. Есть множество людей, которые в этой сфере работают, помогают священникам, приводят людей к Богу. Но масштаб требуется совершенно иной.                          

Интервью архиепископа Волоколамского Илариона, которое он дал журналу «Эксперт», вызывало широкое обсуждение в интернете. Владыка затрагивает в нем различные, и несомненно, важные для жизни Церкви и страны вопросы, но наиболее бурную реакцию вызвали слова владыки о Сталине: «Я считаю, что Сталин был чудовищем, духовным уродом, который создал жуткую, античеловеческую систему управления страной, построенную на лжи, насилии и терроре». Многие восприняли эти слова с горячим одобрением, многие другие — с негодованием. Попробуем понять, что вызывало такую реакцию. Сказал ли владыка Иларион что-то новое? Нет. Церковь вполне определилась в своем отношении к Сталину, канонизировав новомучеников бутовских; хотя можно сказать, что это Сталин определился в своем отношении Церкви, замучив и убив множество православных людей, мирян, монашествующих, священников и Епископов, осквернив и разрушив множество храмов, проводя против Церкви Христовой бешеную кампанию истребления, вполне подпадающую под определение геноцида.

Злодеяния ранних большевиков иногда пытаются списать на ожесточение гражданской войны, на то, что Церковь воспринималась как опора царской власти, и, впоследствии, белых. Хотя эти оправдания и сами по себе несостоятельны, к Сталину они неприменимы — гражданская война в годы его правления уже закончилась, Церковь не могла представлять никакой реальной угрозы режиму — и то, что происходило, было актом чистой, демонической ненависти, лишенным каких-либо прагматических оснований. Хотя не все документы той страшной эпохи сохранились, и мы знаем не все, есть то, что известно наверняка — и это не оставляет никаких сомнений в том, кто такой был Сталин, каково было его отношение к Церкви Христовой.

Актом канонизации Церковь свидетельствует очевидное. Православные жертвы Сталина — святые мученики; сам он — убийца и мучитель святых.

В самом деле, если говорить только о Бутовском Полигоне, то на этом бывшем секретном объекте НКВД-КГБ, действовавшем с конца 30-х и до начала 50-х г.г., только в период с августа 1937 г. по октябрь 1938 года было расстреляно 20 765 человек. Это те жертвы, которые задокументированы самими палачами. Среди них - как более-менее случайные жертвы тирании, так и те, кто убит по совершенно определенной причине - за веру во Христа и верность его Церкви. Совершалось ли это мучение и убийство - как просто невинных людей, так и мучеников Христовых - по воле Сталина?

Некоторые апологеты сталинизма предлагают поверить, что Сталин не виноват в этих убийствах. Hо такие апологеты изображают Сталина столь жалкой и ничтожной личностью, что даже антисталинисту трудно в это поверить. На протяжении двух десятков лет, на протяжении двух из них - с установленной интенсивностью около 10 000 человек в год - несколько десятков человек в день - в непосредственной близости от столицы, агентами государственных органов уничтожались граждане страны - и это, каким-то образом, могло быть без воли Сталина. И предположение, что он не знал об этом, и предположение, что знал, но не мог этому помешать, отводит «вождю народов» поистине жалкую роль доброго Масхадова при злом Басаеве. Если Сталин настолько не контролировал ситуацию, то он крайне ничтожный правитель, и, в действительности, не правитель вообще. Впрочем, это явно не так - сохранились приказы о расстрелах с его личной подписью.

Итак, убийца мучеников Христовых - и множества других людей - именно Сталин. Можно быть последовательным сталинистом и считать, что все эти люди - предатели и враги, заслуживавшие такой участи. Можно быть христианином и считать, что они святые мученики, а Сталин - убийца и гонитель святых. Но нельзя быть одновременно тем и другим.

И то, что Владыка Илларион напомнил об этом, очень важно с пастырской и миссионерской точки зрения, и нам стоит поблагодарить Бога за ясность и мужество, проявленное Архиепископом. Люди крайних политических пристрастий нередко пытаются совмещать Православие с тем, что с ним несовместимо: сторонники расистских лжеучений — с расовой ненавистью, приверженцы, напротив, крайнего либерализма — с вседозволенностью и поощрением извращений, есть и те, кто пытаются совмещать Православие с поклонением одному из жесточайших гонителей Церкви в истории. Но слово Божие призывает нас сделать выбор — или мы со Христом и Его Церковью, или с кем-то еще.

Вопрос о том, как относиться к этому массовому убийце святых, это не политический, это религиозный вопрос. Сталин не был просто просто политическим деятелем, проливавшим кровь в своих целях — как Петр Первый, Наполеон или Бисмарк. Он создал определенную квазирелигиозную систему, в центре которой стояло поклонение ему самому. Достаточно открыть газеты того времени, чтобы на каждой странице увидеть имя Сталина, призываемое как имя некоего божества — он и податель счастливой жизни, он и защитник от врагов, он и вождь, он и учитель, ему верные адепты вверяют свою жизнь и за него готовы ее отдать, его восхваляют в гимнах и стихах. Апостол Иоанн говорит: « Дети! последнее время. И как вы слышали, что придет антихрист, и теперь появилось много антихристов, то мы и познаем из того, что последнее время. (1Иоан.2:18)». Антихристу, который еще придет в конце времен, чтобы потерпеть окончательное поражение от Господа нашего Иисуса Христа, по слову Апостола, предшествует «много антихристов». Греческая приставка «анти-» означет не только «против» (как в нашем языке) но и «вместо». Антихрист — это «вместохристос», лжеспаситель, тот, кто пытается занять в сердцах людей то место, которое может принадлежать только Христу. Неудивительно, что такие притязания проявляются в истребительной ненависти по отношению к людям, которые проповедуют истинного Христа. Сталин — один из упоминаемых Апостолом «многих антихристов» в совершенно точном смысле этого слова. Обращаясь к Священному Писанию, мы вряд ли можем сделать какой-либо другой вывод. Как свидетельствует то же Писание, люди склонны к идолопоклонству — у человека, лишенного истинной веры, религиозное чувство обычно не уничтожено, оно просто тяжко извращено. В нашей стране догматические атеисты отрицали кроткого и смиренного Христа только затем, что отдать свою веру и упование, послушание и преданность свирепому и гордому тирану. Сталин, поэтому, подобен не Петру Великому или Наполеону — он подобен Ваалу и Астарте, и почитание его — не политическая, а идолопоклонническая практика.

Однако невозможно — как об этом ясно свидетельствует и Писание, и Предание — совмещать Христа с Велиаром. Необходимо сделать выбор. Можно быть или с мучениками, или с мучителями. Можно быть согражданами святым и своими Богу - или своими убийце святых и осквернителю церквей. Нельзя совмещать преданность Царству с преданностью аду. Можно только пытаться обманывать обе стороны и жить на два дома - но ничего хорошего из этого не выйдет. Симпатии к дьяволу - и его обслуге на земле - угрожают вечному спасению. Не надо играться с адским огнем.

И открытое осуждение этого режима - и, особенно его вождя - это свидетельство о Боге; существует личностный, всемогущий, нравственно благой Бог, который осуждает идолопоклонство и проистекающие из него убийства невинных, особенно убийства невинных за веру в Него. Это не только важный, это абсолютно необходимый аспект проповеди истины.

Если же говорить не о вечных, а о временных последствиях симпатий к Сталину, то можно горячо поддержать владыку Иллариона не только как пастыря, но и как гражданина. Отсутствие должного осмысления уроков истории ведет к их повторению. Извращенность морального сознания, при котором можно оправдывать мучения и смерть множества невинных людей некой государственной пользой, фальшивой цитатой про соху и атомную бомбу, будет порождать дальнейшее мучение и дальнейшие смерти.

Мы не можем каяться в преступлениях сталинской эпохи — мы не принимали в них участия. Однако мы не можем уйти и от необходимости решить, как нам относиться к этим преступлениям. Невозможно немножко кадить идолу — и идти по пути духовного возрождения. Невозможно почитать новомучеников и «с уважением» относиться к их убийце. Невозможно придерживаться людоедских взглядов на допустимость погубления невинных людей ради «великих достижений» и устроять безопасное и человеколюбивое общество.

Верующие придумали свой аналог «одноклассников» - социальную религиозную сеть в интернете.Даже такая консервативная организация как церковь стремится найти свое место в информационном обществе.