Тексты, претендующие на категоричность, бескомпромиссную радикальность, часто нуждаются в комментирующих оправданиях. Собственно последние часто и являются целенаправленным существом обвинений и угроз. В фиксации такого явления как «духовный менеджмент» кому могли привидеться марксистские иллюзии; здесь же виднелось подобие экономико-центризма. Действительно, критика знаменитого коммунального «жидовина» была безупречна на все времена, если бы ни одно «но»; она обратилась старением уже при своей генезе, при образовании железнодорожных сетей она стала насколько архаичной, настолько вдохновенно профетичной. Да, собственно, дело не в «доброй» старине марксизма. Принцип неотвратимости и глобальности изменений коммуникационных средств (кстати, продукт рефлексии самого недооцененного мыслителя 20 века М. Маклюэна) наконец объяснил глубинную «фичу» в шутке совмещений «Чингисхана» и «телеграфа». Оказалось, что «перемены в приемах» – это не просто изменения коммуникационного инструментария, это нечто большее, настолько огромное, что переворачивает знакомое бытие вверх ногами. Это критический момент, когда многочисленные травести переодевания и пластические манипуляции все-таки переросли в смену «пола». Все взоры устремлены на расплющенное нутро коммуникаций; постмодернист ли ты, или твои симпатии на стороне «поздних модернистов», или доморощенная эмпатия сосредоточена на многовековой классике, не важно. Текущее разнообразие существующих направлений – всего лишь лексическое отображение «школьных» предпочтений, доминантных метафор, случайного отбора словесных изысков на теле одной-единственной, правда, чересчур размытой, проблемы. Для профана все величественные текстуальные сражения не будут стоить и трех строчек… Французский, лидирующий, постмодерн – это тонкий монолог повзрослевших переростков-студентов Высшей нормальной школы или Коллеж де Франс (короче, свинцовой атмосферы язвительной анти-Сорбонны), замешанный на «поздних» играх психоаналитических сеансов, радикально социологических прозрениях, запутанных этимологических лабиринтах, «кэролл-льюис» словотворчестве, и, как ни странно, вкусовых ощущениях именно «модернистской» литературы. В чащобах «франц-модерна» редко встретишь «прусскую» ригористичность в категориях и дефинициях; вожделение сциентистской точности и протокола здесь подменилось живой сиюминутностью соответствия метафоры и прозрения, около-бытовым «удачно подметил, сорванец». Специфическая литературность в обход принудительного господства старых понятий призвана уловить вдохновенный миг силком удачного знака-образа. «Прусский» же рефлектирующий «модерн», ставший протоколируемой цепочкой отточенных временем и пользованием понятий, бравирует «детским» оптимизмом и «пенсионным» здравомыслием. Как витиевато двигалась на просторах провинциальных германских университетах, финальной «юдоли» рассудочности и трезвого склада ума. Ничего не выдумывая и не изобретая, взять, да и упаковать неуживчивую реальность в оберточную бумагу традиционных латинизмов. Так различия в доступных средствах, интимных «преференциях» вылились в идеологические войны «сиамских близнецов» - позднего модерна и постмодерна – в «умной толпе» эклектичных собратьев. Да, фишка не в них, не в их локальной войне. Гораздо занятнее та болезненная агония тотальных обобщений, подведений под одинокий знаменатель. Культуру сразила неуместная зависимость, приставучая аддикция, свести под омофор своих кумиров всех и каждого. «Козленок» хочет просчитать, не важно, чьей «математикой» он воспользуется, не важно, кто на этот раз будет ведомым и ведущим. Мифология, Религия, Мораль, Государство, Общество, Знак, Язык, Смысл – инфицированы «волей к редукционизму», несносному желанию выстроить в линейку и скомандовать, дать взаимообратимые директивы. Поэтому в описании «духовного менеджмента» нет «центризма свободного рынка», существует другое – «постсовременная» мутация приоритетов, значений, мотивов… И далее.

Гуманитарные тексты, претендующие на интеллектуальную ценность, но в действительности являющиеся элементарной причиной будущего информационного коллапса, знакового разрушения, обладают известными «человеку масс медиа» качествами. Они преизбыточны всяческими именами, специфическими терминами, устоявшимися афоризмами, часто вспоминаемыми историческими прецедентами, покрытыми толстым слоем синонимичной лексикой из господствующих в западноевропейском мире – мертвой латыни и мутирующего английского языка. Имена – доминирующий элемент иллюзорного прогресса культуры, ее мощнейшего насыщения. Словарный запас самого богатого языка слишком мал для существующих маниакальных потребностей современности – всего 40 – 100 тысяч слов, которыми можно комбинировать, создавая тексты. Такое количество на весь культурный массив, объявший труды локальных носителей языка. Когда каждая проблема подвергнута внимательному обсуждению, когда все правила оговорены и изобличены критикой, когда последний вопрос задан и на него найден хоть не впечатляющий, но простой ответ, в этой пустоте и безысходности помогают имена – источник вечного воспроизводства, бессмертия и бесконечности. Теперь одну ту же проблему решают мириады имен, и не важно, что делают они это одинаково, тождественными путями двигаясь к ее решению. Главное, что ответ исходит от разных имен, а значит, сохраняется иллюзия отличия, неповторимости, индивидуальности. Современная интернет индустрия производства собственного мнения, основанная на форумах, чатах, блогах, сообществах, лишь радикализировала, довела до предельной точки это положение и по сетевым просторам разгулялись множества совершенно идентичных мыслей, но под разными никами, аватарами, именами. Никто не хочет слушать другого, все хотят пометить (и сделать это окончательным способом) общую мысль своим присутствием, сделать ее единственной собственностью. Так даже с самой стоящей идеей начинается процесс чрезмерного распыления во все части света информационного пространства. В конце концов, она, принадлежа всем и никому, из зрелого плода интеллектуальных борений и трудов, потеряла последние крохи смысла и стала примитивным указателем, лощеной визиткой, отмечающей принадлежность к размышляющим кругам ее теперешнего обладателя. Прослыть интеллигентом, творческим человеком, представителем думающей прослойки, через произнесение кодового слова, высказывания, идеи. Так, имена, получая свою значимость и весомость с помощью освященных временем мыслей, далее сами становятся фундаментальными инициаторами их продвижения. Ветхая сентенция, таким образом, тысячекратно переживает свой расцвет, наслаждается собственной молодостью посредством обогащения именами. Имена стали главным игроком в культурном производстве, только они с успехом могут насытить пространство множеством разнообразных текстов, видеорядов, аудиозвуков. То, что данное разнообразие в абсолютном значении фиктивно, иллюзорно, несущественно, никого уже не интересует. Ведь этот продукт нарочито антиисторичен, он опасается пристального внимания к себе, он специально внешне легкомыслен, чтобы вконец избавить себя от трезвой критики, бытийствует ради пятиминутного настоящего употребления, чтобы замениться своим же клонированным братом, но в несколько другой одежке. Так несколько удачных идей получают статус неприкосновенных стандартов, форм по созданию финансово рентабельного продукта. На скелет из ограниченного количества общих идей нанизывается множество имен и очередная бездна шедевров готова. Имена – аналог быстрого, легковесного, бездумного производства, их интеллектуальная себестоимость минимальна. Поэтому совершенно логична игра ведущих представителей информационного сообщества, которые ставят на помеченные имена, знакомые образы, известные мелодии, и выигрывают. Если заполнить до краев информационный мир, не требующими трат и усилий по производству, продуктами, на какой-то из них все равно возникнет чудовищная по размерам потребность. Именно на таковую статистическую закономерность делается акцент в нынешнем мире, хотя выигрыш всегда бывает случайным, не отвечающим четким закономерностям. На теперешних интеллектуальных территориях классические законы свободного рынка с доминирующим соотношением спроса и предложения не действуют уже давно. Настоящая и будущая бесчисленность предложений в виде множества новостей, фактов, развлечений, событий слабо коррелирует с весьма ограниченным спросом – малым числом людей, могущих и желающих потреблять этот колоссальный информационный массив. Современная масс медиа индустрия подспудно догадалась о такой ценности имен – главного сейчас культурного обогатителя. Она создает имена, а потом их беспощадно эксплуатирует, выжимая из них последние соки нашего внимания. Весь принцип безотказно работающего конвейера желтой прессы и развлекательного телевидения построен на активном фокусировании вокруг имен и ограниченного числа самых распространяемых ситуаций, связанных с ними. Известные имена собственную жизнь в мельчайших подробностях делают объектом всеобщего наблюдения. Имена же обывателей, то есть совершенно неизвестные публики наименования, то же призваны развлекать, становясь живой иллюстрацией к какой-нибудь необычной жизненной коллизии. Таким образом, в топку очарования сыплются и те, и другие имена, только одним необходима экстраординарность случившегося, чтобы обратить на себя внимание, а другим необходимо примитивное нечто, что может доказать всего лишь их существование. Этот фабричный конвейер уже невозможно остановить, пока звезды пьют.

Странный постмодернистский характер теологии любого современного религиозного исповедания можно показать всего лишь на паре примеров. Люди еще с ранних лет своего родового существования знакомы с основными чертами религиозного мышления. И одной из них является беспрекословная необходимость использования языка. Любой элемент религии, как ритуал, верование, таинство, используя знаки, сами стали органичным выражением массивного языкового тела. Чаще всего в них встречаются специфические символы, потребность в которых и незыблема, и таинственна, и непонятна. Речь идет о слове и знаке «Бог» и ему подобных. Первоначально оно могло означивать конкретные, чудесные, сверхъестественные явления мира, человека и его окружения. Но довольно быстро это слово потеряло связь с явной реальностью; оно стало принимать за свои собственные слишком много значений и, в конце концов – все. Или оно стало отвечать за явления и смыслы нам совершенно не известные. Короче, оно стало абстракцией, объявшей собой предельное количество конкретных или воображаемых значений. Поэтому использование такого слова и его аналогов в любом предложении становится скрытым лингвистическим издевательством, определенной формой бессмыслицы. Ведь каждое такое высказывание, в котором хоть один элемент стремится к множественности покрываемых значений, приобретает возможность получения бесконечного же числа трактовок. Его логический круг необъятен, его объем значений бесконечен – все это относится к такому близкому нам понятию «Бог». Слово-призрак необходимо в мало-мальски стоящем религиозном высказывании, но оно разрушает таковое до основания, ибо с его употреблением мы теряем связь с последними остатками реальностями, ведь оно обозначает слишком много или ничего. Так одно-единственное религиозное, мифологическое предложение становится полетом в никуда, плавной динамикой в пространство бесчисленных интерпретаций, вероятностных образов. Это было известно людям еще со времен яростной универсализации религиозного образа жизни и мифологического слова, но внутреннее притворство не открывало глаз даже честным верующим. Еще недавно живая, но теперь уже мертвая, аналитическая философия отметила внутреннюю абсурдность метафизического языка, его действительную бессмысленность, проповедуя протокольную чистоту наукообразных предложений, забыв, правда, о собственной последовательности относительно сциентистских смыслов и значений. Все это было не известно самим религиозным людям или они не хотели этого принимать, но факт таков, что метафизическая революция оказалась локальной, обращаемой в узких кругах британского философского крыла и нисколько не затронула религиозные умы. Опять же внутренняя провинциальность и ограниченность большинства позволили игнорировать лингвистические заключения группы элитарных позитивистов в отношении традиционных верований и практик. Вывести здесь можно один тезис: первоначальное положение верований, глубоко связанных с непосредственной реальностью, было более оправданным, чем существование развитых религий, стремящихся к строгой и четкой организации, систематизации знаний и претензий на абсолютный статус. Среди некоторых ведущих интеллектуалов различных религий всегда теплилось понимание того, что религиозный язык не тождественен религиозной действительности, поэтому его невозможно сделать универсальным инструментом передачи мистического бытия. Более того метафизический язык рассматривался как нечто закрывающее последнее, как знаковый аналог кумира, идола, прерывающего дальнейшее продвижение, окончательно затмевающего просвет желаемого существования. Недоверие лучших религиозных мозгов к знакам сейчас, в эпоху постмодерна, вполне объяснимо, но ранее подобный скепсис считался как раз катастрофичным и устрашающим. Впрочем, сомнение в освященных истинах является главнейшим преступлением для любого человеческого сообщества. Поэтому гарантом жизни и дальнейшего существования любой религии были как раз не уникальные мыслители, уязвленные червоточиной сомнения, вызванного интенсивной работой их интеллекта. Нет, серая масса отформатированных в религиозной рутине верующих, несущих в истории основной груз предрассудков и низовых ритуалов, которые впоследствии будут специфичными чертами, отличающими их родную обитель Бога от остальных. Именно обыватели, прикрываясь спинами легендарных деятелей, прародителей уповающего на неземные силы сообщества, парадоксально поддерживают своих патронов, одновременно отказываясь от их разума и нравов в виду недостижимости, радикальности этого идеала. Но это не реверанс собственной скромности, а скорее признание своей ограниченности, неспособности на уникальный поступок, отсутствия своеобразия в линии жизни. Их удел – быть номинальными друзьями и словесными ублажателями тех, чью позицию радикальной самоотдачи с трудом можно разделить, а о самопожертвовании ради идеалов боишься и размышлять. «Много слов и никакого дела» – это девиз каждого религиозного минималиста. Говорить и почитать, вести жесткую брань с Другим и ритуально пресмыкаться перед Своим, в надежде на то, что и пустая болтовня сможет стать достойным эрзацем конкретного дела. Защищать великое имя, уповая на то, что даже само имя и его сакральное упоминание способно поднять на доселе невиданные вершины. Так мы и созерцаем в течение долгих столетий эту воющую толпу почитателей канонизаций, мощей, святынь и ценителей сакрального ритуала, пытающихся с помощью такого легкого и действенного способа облечь свои скверные тела благостью и добротой, нарочито воздавая честь реликвиям и мертвым останкам, видимо спастись от собственной мизантропии и глубинной ненависти ко всему живому. Поэтому еще с ветхих времен средний религиозный человек был зримо и усилено облеплен родной метафизической символикой, но его разум и чаяния не были «запачканы» легкомысленным небесным содержанием. В наш век постмодерна это течение только усилилось; рынок запредельных и бесплатных символов забит до отказа. Такое разнообразие было всегда, но оно никак не могло сконцентрироваться в одном месте. Мы лишь довели до абсурда, утрировали старые привычки, облеклись в сто религиозных одежек, естественно, не утяжеляя нашу голову безответственными идеями о самопожертвовании и любви. Наше время – время утраты любого метафизического (в том числе религиозного) содержания и его сущности, но это и период расцвета всех мало-мальски стоящих в истории знаков и символов запредельного. Отсутствие убедительности в том факте, что можно придерживаться религии и сегодня, вынуждает людей в каждый исторический момент доказывать свою принадлежность к той или иной религиозной системе через нарочное выпячивание хоть и незначительных, но ярких конфессиональных составляющих. Этим, думаю, объясняется усердная обрядовая привязанность и любовь к реликвиям традиционных христианских исповеданий, и такое же по силе недоверие ко всяким сложным ритуальным действиям совмещенная с крайней привязанностью к скромным обрядам в среде новейших деноминаций. Каждая религия заменяется своим же специфическим образом действий. Выражаясь удобными в обиходе аристотелизмами, цель потеряна и средства заняли пустующее место, или вернее – цель и средства, смешались в метафизический винегрет. Употреби на выбор, из громадного информационного хранилища, религиозные знаки и спи спокойно, мой друг! Ныне в чести те внешние проявления религиозности, которые легко и непосредственно способны убедить любого обывателя в собственной правоте и сакральности. Здесь проявляется господство низовой культуры, когда-то народной, а теперь – массовой. Да, раньше простой люд, не жеманничая и кривя душой, пользовал ритуальными предметами и символами для своих простецких, незатейливых нужд; им двигала примитивная, но экзистенциальная необходимость выжить (какова эффективность в этом обращении к знакам запредельных далей – вопрос уже вторичный). В сегодняшнем массовом разуме причины для таких пользований вообще затерялись в океане религиозного потребления. Из плоскости отрицания или одобрения (безбожия и теизма) мы перешли в плоскость выбора на вселенской ярмарке религиозных символов и идей, обязывающих к последующему использованию. Еще недавно некоторыми из интеллектуалов был «найден» орган веры, который необходимо всячески удовлетворять и ублажать. Поэтому, как ни странно для эпохи всеобщей денежной эквивалентности, люди «съедают» религиозные знаки более не в надежде на богатое и удачливое будущее, ибо такие жилистые прагматики внутренне догадываются в безуспешности таких действий. Нет, и здесь могут радоваться проповедники чистейшей религиозной мотивации, они именно насыщают свой «орган веры» без задних мыслей и экивоков. Но хитрость в том, что в тоже время были найдены органы, требующие удовлетворения кинематографом, музыкой, литературой, живописью… Если же ты не будешь этого делать, то твоя жизнь окажется прискорбно односторонней, твое тело не будет работать на полную катушку. Не отвечающей всем разнообразным запросам современной цивилизации, игнорирует общий идеал эффективности, максимализма, совершенства… Ну и что может быть хуже для нынешнего мира? Но вроде бы все это из жизни религиозного плебса. А может акме пришло в среде религиозно-интеллектуальной элиты, в окружении тех, чьи тела потчуют только высококлассной, рафинированной метафизической пищей? Да, такого текстового изобилия еще никогда не было, такое излишество древней и новой мудрости богатейшие средневековые монастыри не могли и вообразить. Самые редкие и далекие словесные экзерсисы стали вдруг близкими и понятными; весь этот гигантский литературный массив готов враз отдаться любому исследователю. И вот они едят усиленно, усердно, с манерой обжорства, без видимых подобий в истории, но интеллектуальной мощи эта пища не прибавляет, более того она тотчас же выходит тщательно пережеванными, но совершенно не переваренными выделениями. Выделениями, которые не похожи на нормальные человеческие отходы пищеварения, но подобны чрезмерно обработанному, безопасному детскому питанию. Его и есть можно, оно даже в своей нарочитой безвредности полезно, но продолжать его вкушать взрослому человеку без необходимости противно, отвратительно. Так все старинные тексты со своими интересными особенностями, печатью того времени, авторской интеллектуальной отвагой, тщательно перемалываются, превращаясь, в безжизненное пюре ограниченного набора тривиальностей, идефикс, однобокого торжества запредельных консерватизма или эксцентрики. Под оболочкой столь уважаемого ныне научного дела интеллектуалы занимаются откровенным копированием, переносом одних и тех банальностей на максимально возможные языки, и, соответственно, их упрощенным комбинированием (сколько раз тексты увеличивались во много раз за счет слепки, например, одного и того же «морального, этического, нравственного»), и самое отвратное, компиляцией чужих мнений, оценок (типа «нравиться, не очень, совсем не нравиться…»), того словесного мусора, который возникает изначально как остаточное явление, хлам, который никогда и не был использованной идеей. Все это необходимо разбавить истасканными фактами, которые перестали быть уже отсылом к реальности, а представлены как типичный осколок текстовой действительности из обширной базы данных. И больше просаливать именами, потому что современник берет текст в руки исключительно из-за них. Одна и та же идея может иметь прямо противоположную судьбу в зависимости от своего настоящего владельца и его имени. Озаботьтесь своим именем, иначе ваша жизнь и мысли никогда не будут предметом изысканных диалогов, превыспренних славословий, кропотливых штудий. Озаботьтесь и продуцируйте космический информационный мусор. Все это появляется на свет, чтобы сразу же умереть, ибо ценен здесь только сам факт рождения безотносительно к вероятной кратковременной жизни в виде тех же оценок, восприятий, обсуждений. Продолжительность бытия интеллектуальных клонов минимальна и еще короче жизни своих реальных собратьев, потому что энергия, позволяющая и далее им существовать, - это наше внимание, ограниченное временем, пространством, леностью, и способное поддерживать нормальное функционирования небольшого числа отдельных, случайных и потому удачливых текстов. Современность с треском провалилась. То, что еще недавно цивилизации хотела пойти по пути трезвого и здравого образа мысли и действий, не загрязненного старыми и приевшимися идеями, их новейшими пародийными аналогами, - лишь прискорбный факт в окружении нынешнего информационного и государственного безумия. Мир – ярмарка знаковых древностей. Очищение привело к бизнес-проекту, по которому каждая глупость, освященная историей, распространяется по твердой цене или пока задаром, для затравки, на первый месяц бесплатного использования.

Исключительно именам мы обязаны нашему историческому бытию, культурному действованию, знаковому развлечению. Чтобы мы без них делали в сетке немногочисленных комбинаций из старых житейских мудростей и новых технологических идей. Этого слишком мало не только для загадочно жадного до информационных потоков современника, но даже для скучающего и мающегося от бездействий аристократа, пришедшего к нам из тех прошлых времен. Кстати, единственное, что мы как потомки бесформенного буржуазного класса, прибрали к своим рукам от некогда благородных слоев, так это фатальную скуку, перемежающуюся с воинственным настроем. Для «достойнейших» представителей вершины человечества весь огромный сегмент их жизни надо было чем-то заполнить, и сделать это таким образом, чтобы желание пустить пулю висок или поучаствовать смертельном турнире были максимально отдаленны во времени и не вертелись в голове. Так в течение продолжительного срока равного жизни человеческой цивилизации аристократия мучила себя и свое сытое, ухоженное тело радикальными наслаждениями и мучениями, всем тем, что не дает покинуть родной дом в смертельном сне: кровожадной войной, всеохватной религией, живоносными оргиями, интриганской политикой, опьяняющей культурой. В сущности, выбор был небольшой, но продолжительность жизни тоже не отличалась библейскими величинами. Речь не идет об остальной, огромной части человечества, большинства которому просто надо было выжить. Итак, мы современный примитивнейший народ «маленьких» людей, задумчивое, вечно брюзжащее, но в глубинном смысле не способное изменить собственный фатум, большинство ныне позаимствовали ощущение скуки и вытекающие из нее ужасы у наших кровных врагов. И вот мы на работе и в свободное время озабочены исключительно одной вещью: чем и как себя занять? Сделать это должно максимально интересно и разнообразно, освятив, своим присутствием любое мыслимое желание, и озаботиться о каждом моменте такой короткой жизни. В этих стремлениях мы – предки низкого люда с безобразными манерами и нечистой кровью – превзошли даже самых именитых повес и разгильдяев прошлого. А кто не озабочен правильностью использования времени уже нашел путь в этой жизни. Но градация сильного и слабого, успешного и неудачливого, божественного и смертного не только не испарилась, но стала весомей, действенней, живей, многообразней, дифференцированней. Поэтому кто-то из высот тешит свое эго и сакрализует собственную жизнь яхтами, длинноногими гетерами, ваннами шампанского, а низина трескает кильки, заливая тщеславие пьяным смрадом. Но и последнего хватает не всем и не всегда. И здесь открылось решение из необъятного мира знаков, специфического мира, который по мановению руки может бесконечно расширяться как наша родная Вселенная. Знаков – этих универсальных работников по изъятию скуки – хватит всем с лихвой, вы не успейте употребить всё как в вашу жизнь придет смерть. Этим добром с вами поделятся ставшие как нарочно гуманными сильные этих земель. Нет, конечно, не каждый станет полноправным обладателем всех знаков, но точно каждый прочувствует их навязчиво незаметное присутствие близ себя. В нашем мире знакового всесилия и всеобщей эквивалентности настоящие изменения невозможны: никто не хочет терять тот бесплатный минимум знакового потребления ради сложной трудоемкой рутины достижения реальной власти вещей. Вместо требующей предельных усилий и не дающей больших шансов на победный и справедливый результат революции мы занимаем свое время в худшем случае ее образами, а в лучшем – применяем аскетичное революционное усердие на глубоко земные цели продвижения финансовой лествице. Знаки и плененность ими все более закрепощают нас, хотя и дают иллюзию автономности, свободы, собственного достоинства. Знаки и вовлеченность в них стали причиной нашего родового скудоумия, телесной астении, эмоциональной апатичности, нашего полновесного, вселенского молчания – единственной всеобщей реакции на события века сего. Так мы оказались в лапах несуществующей проблемы (борении со скукой) и пытаемся нейтрализовать ее несуществующими методами, полностью погрузившись в область знаков. Причем то, что предполагало фиктивную свободу – потребляй любые знаки – стало тоже определенным и ограниченным предприятием. Читая одинаковые книги, просматривая тождественные фильмы, прослушивая идентичные мелодии, мы чувствуем собственную исключительность, оставляя в забвении вопиющий факт массовости, поверхностности этих культурных явлений, - конвейерной продукции, превращающей плебс из мычащего в довольствующего молчанием. Суть в том, что высшие поделись с нами тем, что нас в тысячи раз закрепостило нас, оставив при этом иллюзию благополучия и свободы. В нашем теле как бы врос новый орган, отвечающий за знаковое потребление, потому что мозги в этом смысле явно задействованы. Этот орган постоянно находится в возбужденно нервном состоянии, что называется нудит, не оставляет в спокойствии и требует удовлетворения. Здесь и возникают имена, которые стали неким эквивалентом всеобщей знаковой пищи. Громады пресной словесной жижи замешанной на пикантности знакомых имен сбрасываются на нас и в действительности нами же. Нам остается лишь собирать и употреблять в пищу. Не следует мучить разум и задумываться каким образом на свет Божий являются столь многочисленные факты, истории, идеи, ибо они реально материализуются из небытия, а это, господа, надежный и бездонный источник. Имена отвечают за важную функцию они просаливают и проперчивают тысячи раз переваренную и казалось уже усвоенную еду. А пища действительно в организме переварена и, получается, что наше тело мы с усердной периодичностей забиваем от верхов солью и перцем имен, но уже не пищей событий. Нам, кажется даже, что мы насытились, ведь наше тело заполнено, но наша тучность не забивает чувства голода. Так мы и умрем с солоноватым вкусом имен на губах, так как процесс культурного потребления не прекращаем. Умрем с именами хозяев жизни на устах. Да как в реальном мире избранные господа навязывали нам свою волю и устанавливали собственные правила, двигая за рычаги силы и невидимой обезличенной власти. До сих пор никто не разгадал секрет этой анонимной чудовищной мощи двигающей народами, цивилизациями и срабатывающей по знаковому движению самых неказистых представителей человечества. Не разгадав его тайну, мы своим особым вниманием и трепетным отношением прославляем это могущество в лице этих важнейших служителей. Так наше эго испытывает двойное давление на плоть и душу; мы вынуждены быть тягловыми животными, прославляющими свой нижайший удел через восхваление своих хозяев. Да список имен, требующих специфического к себе отношения несколько расширился, потому что за ними стоят не только сила и властные полномочия, но и популярность, громадное количество произнесений. Мне больше ничего не надо, лишь артикулируйте мое имя, еще и еще. Чистейшее бытие, заключенное в нейтральные статистические рамки, не загрязненное противоречивыми этическими параметрами старой культуры. Будь произнесенным в n раз и попади в пантеон великих имен, застолбивших свое место в будущих текстах или сообщениях. Будь произнесенным и не умри от забвения. Иначе никак: необходимо ежеминутное подтверждение собственной подлинности, своего присутствия в реальном мире через постоянное означивание, использования своего единичного пароля. Самая большая скверна этой цивилизации, вероятно всего, - это в конец распоясавшиеся и бушующие имена. Теперь некоторые из них, самые развратные и свирепые, первоначально имевшие некую слабую связь со своим носителям, оторвались от собственных хозяев и стали всемогущими не только в мире знаков, но и на островках еще не пропитой безумием реальности. Имена стали основным и продуктом, и потребителем современной действительности. Они везде, поэтому остаются мнимыми инициаторами нынешнего глубоко застарелого прогресса. Чтобы производить, продавать, потреблять в очередной раз одинаковый, но вечный в структуре медиа, образ полногрудой блондинки необходимо незначительно (щепоточку) видоизменить ее облик, чаще всего комбинируя уже со знакомыми элементами, но главное, нужно представить новое ИМЯ. Именно оно в случае совпадения некоторых условий будет впоследствии господствовать на знаковых пространствах. Именно оно потом будет поглощать собой в безмерную бездну совокупности критических отзывов, возбуждений, восторгов, ликований. Навсегда при этом оставаясь пустым, полым, плоским, никудышным знаком. Так под любыми наукообразными, литературными, около жизненными банальностями, миллионы раз рецитированными стоит просто поставить спасительное имя, чтобы спасти их от нарочитой не оригинальности и соответствующего ухода в небытие. Любая многажды затасканная тривиальность, каждое сколь-нибудь стоящее заблуждение должно освятить правильным авторитетным, и таковые из мертвецких и прогнивших вод прослывут источниками живительной, даже сакральной силы. Да, за правильный эффект, поднимающий моментом значимость и востребованность вещей, слов, образов, отвечает одно-единственное имя. Любое из этих культурообразующих имен было первоначально простым указателем на удачные события, которые когда-то стали объектом особого внимания и изучения: человек, явление, вещь, термин. Пристальный взгляд и тщательное изучение творят невероятную модификацию с испытуемым, который постепенно обрастает толстым слоем мифологии, тем, чего не предусматривает даже самая насыщенная жизнь. Так из простого указателя и переносчика нескольких, ограниченных непосредственной связью с действительностью, смыслов, имя преобразуется в новую глобальную картину мира, становится отдельной самобытной вселенной со своими правилами и условностями, ограниченными только континуумом воображения. Соединенное с безмерным множеством как в пространственной сетке с остальными словами, это имя просто потерялось для нас, вышло из области видимости и внешнего присутствия, остался лишь его отзвук, ощущаемый везде и незначительно, напоминающий реликтовое излучение Вселенной: оно повсюду и нигде его нет. Все это происходит с именами, затасканными, использованными, употребленными; любое имя можно поставить во всякий текст, приклеить, сделав ярлыком каждого звукового и видеоряда. Особо успешное имя должно проникнуть во все сферы и освятить своим пусть незначительным наличием каждый уголок умозрительной вселенной. С этими освященными именами связана случайность, или отсутствие стоящих, крепких закономерностей. Если присмотреться, то можно увидеть господство самых разнородных имен, вышедших в свет по не менее многообразным причинам, общего знаменателя в которых не существует. Есть ли еще в этом мире тексты, не отмеченные присутствием яркого имени или модного словца. Только культурно маркированные имена так или иначе отсутствующих людей, латино- и англоязычные наименования являют собой двигатель кругового движения от одной истории к другой, динамики возвращающей к своим началам. Да мы живем под знаком странного составного слова «компиляция». Наше время собирать, время собирать камни, выделывать из кирпичиков истории историческое знание. Гениальное изобретение – принцип авторских прав – получать успех и признание за использование определенных имен. Как будто эти имена ни в коем случае не собственность самого языка, как будто они вышли самым нереальным и творческим способом из небытия, как будто они являются исключительным производным конкретного измышляющего разума. И эта внутренняя неправда усугубляется как раз в те времена, когда мир лексики опустошен и безлюден как постапокалиптическом грядущем, когда самые невероятные буквенные и словесные комбинация уже были явлены на свет Божий, а любая мало-мальски правдоподобная мудрость стала достоянием множества умов. Так борьба идет в области другого вопроса: кто будет платить и кто будет получать на этой ярмарке скудомыслия за некогда вышедшие в тираж, и в принципе ставшие общим достоянием, истории и идеи. Нам в этом случае только остается разрабатывать, правда, ретроспективно и единственно основываясь на том богатом прошлом опыте, саму процедуру создания текстов, образов, звуков мира культуры. Основываясь на соответствующих алгоритмах, появятся вскоре программные конвейеры по производству завлекающих историй, глубоких житейских мудростей, звучных воодушевляющих мелодий. Правильно, если уж заниматься насыщенным компилированием старых удачных находок, то зачем обращаться к ограниченному опыту единичного творца, сведенного к малой сетке взаимодействующих меж собой терминов, образов, звуков. Нет, необходимо обратиться к собирательному опыту, сведенному в программном коде и здесь уже по-настоящему перейти в плоскости бесконечного и ничем сдерживаемого машинного воображения. Зачем каждый раз ломать себя, испытывать муки творческой пустоты, когда можно единожды создать универсальный аппарат для культурного производства и потребления.