Христианство и постмодернистский дискурс.Многим среди верующих интеллектуалов когда-то придется столкнуться с вопросом о «постмодернистском» дискурсе, отражающем сейчас в западноевропейской культуре самые волнующие темы. Естественным покажется и желание узнать судьбы христианских конфессий в океане секулярной «постсовременности». Оказывается, эти темы далеки от той однозначности, с которой часто расправляются в отношении западной действительности. Сразу хочу заверить, что данный текст, несмотря на заведомую философичность, непосредственно касается положения христианства в «постсовременном» мире, стоит лишь внимательно дочитать до конца. Понятие «современности», открыто противопоставляемой «древности», появилось в эпоху зарождения гуманизма с распространением так называемой «сравнительной истории». Эта проблема проявилась со всей остротой еще в конце 17 века в «споре древних и новых» у французской интеллектуалов и стала впоследствии одной из животрепещущих. А уже тема «постсовременности» стала центральным предметом обсуждений в среде не только французских, но и вообще западноевропейских интеллектуалов в 60 – 70-е годы прошлого века. Число текстов, исследующих сие содержательное поле, за довольно короткое время достигло огромных размеров, но в силу многообразия всевозможных интерпретаций сама проблема потеряла всякий смысл. Здесь виртуозно сыграл закон самой «постсовременности»: многочисленность комментариев, первоначально намеревающихся уточнять и пояснять текст, приводит к размыванию и окончательной утрате исходных значений текста. Такое рассеяние смыслов грозит полной неопределенностью и часто подменяется каким-нибудь примитивным и поверхностным, но однозначным, образом; так возникла живучая и вульгарная карикатура на абстрактного «постмодерниста» как заведомо циника, беспринципного литературных дел мастера, безжалостного ниспровергателя традиционных устоев и правил. Для нас тема «постсовременности» еще требует ознакомления и по-настоящему на нее обратили внимание отечественные интеллектуальные силы недавно. Условно таких исследователей можно поделить на светских и церковных, чтобы с должной убедительностью показать всю сложность понимания и теми и другими «постсовременной» эпохи и отражающего его «постмодернистского» интеллектуального движения. Конъюнктура дня диктует секулярному эксперту стандартные процедуры написания критического текста: работа с источники и обзор исследовательской литературой, выявление главенствующих концептов и критический разбор, выделение основных идей и обсуждение их правомерности, и т. д. Для натренированного специалиста эти процедуры четко отработаны и не требуют чрезмерных усилий; в результате оперирования постмодернистский текст облечен в модернистскую форму, но через такую с виду нейтральную переработку уничтожается весь смысл столь радикального текста, а его эмоциональный посыл иссыхает в пустыне деструктивного академизма. Этим (а таковых – большинство) работам свойственны крайний словесный схематизм и чрезмерное увлечение схоластическими пассажами. Текст обелен, причесан, сведен к тривиальностям и идеям, пропорциональным уровню и убеждениям критика; таким образом, «постмодернистская» мысль ставится на колени перед своим некогда побежденным врагом. Те обескураживающие и проникновенные идеи, та мучительная и искренняя рефлексия легким движением автоматизированной мысли критика, взращенного духом и материей «модернизма», превращаются в посредственные шаблоны и рецитации самого «модерна».Плоскость официальной церковной критики в отношении проблемы «современности» относительно однородна; ей свойственна убежденность и следование традиционной точке зрения. В целом основные суждения церковной критики сводятся к положениям о самодостаточности теологической оценки в обсуждении любой проблемы, принципиальной несопоставимости христианства с «постмодернизмом», внутреннем противоборстве таковых и, соответственно, негативном отношении к «постсовременным» образцам мысли. Мотивация церковного критика, по крайней мере, с виду, более очевидна: это крестовый поход против мировоззренческих противников и скромное братание с идеологическими единомышленниками. Основная ошибка критиков – это смешение «постмодернизма» с «модернизмом». Когда «постмодернизм» обвиняют в мировоззренческом и этическом релятивизме, чрезмерном рационализме и атеизме, нарочитой светскости или подспудному возврату к некоему аналогу древнего язычества, то, тем самым, называют типично «модернистские» качества, унаследованные «постмодернизмом» на правах преемства. Проблемы секуляризма, рационализма, релятивизма как пройденный идейный этап нисколько не занимают это интеллектуальное течение. Подобные обвинения могут закрепиться в принципе на любом движении мысли в 20 веке, ведь модернистский хаос вызвал небывалую ломку системы. Все эти острые вопросы, несшие метафизический характер, когда-то были основным предметом интеллектуальных дискуссий, но теперь они в тени нарочитого умалчивания, в разряде опостылевших идейных очевидностей о свободе выбора. В итоге светские и церковные критики формально добиваются своей цели. Одни разоблачают идейное содержание «постмодернизма», сводят его сложное окололитературное единство к ряду тривиальных идей, находя «постсовременную» интеллектуальную мысль насквозь вторичной, паразитирующей на классике, а то и пародийной, антинаучной и пессимистичной, и, следовательно, грубо расправляются со странным «идеологическим» соперником. Другие с успехом расправляются с заведомой безнравственностью, антицерковностью и релятивизмом оппонента. Итак, победа над неуживчивым противником достигнута, но выясняется, что побежденный оказался другим; над полем битвы витал туман «модернистских» взглядов и сделал неузнаваемым что-либо, предоставив место и воображению. Все в «постмодернизме» видели облик его не умирающего предка; это напоминает случай из шутливых мемуаров «взрывоопасного» физика Р. Фейнмана, который удивлялся чрезвычайной способности бразильских студентов запоминать естественнонаучные формулы и законы (владеть в полной мере сциентистской лексикой) при полном непонимании сути запоминаемого. Тоже происходит в нашем случае: исследователи тщательно фиксируют в «постмодернистских» текстах оригинальную лексику, необыкновенную стилистику, нетривиальный подход в выборе тем, но окончательные выводы низводят «постмодерн» до уровня игривой, несерьезной и вышедшей за рамки приличий «модернистской» текстуальности.Чем же отличаются эти мировоззренческие «отец» и «сын», – главные персонажи ушедшего века. «Модернизм» – это неустанная вера в настоящее созидание институционального, рационального и главное сциентистского будущего – грядущего, например, с наименованием «экспертократия» (идеальный бесклассовый социум, основанный на принципах чистой коммуникации и профессиональной компетенции). Прошлое, хотя постепенно развивалось и даже, в конце концов, привело к «модерну», виновно во множестве нелепых ошибок и дерзких заблуждений, обусловивших такую медлительность в этом движении к «наукообразному» раю. А это – неустанная любовь к метафизическим (универсальным) словам, приверженность жестким и не столь необходимым общественным правилам, привязанность авторитарным властным организациям… Список подлежит бесконечному перечислению. «Модернизм» самоуверенным росчерком подписал смертный приговор прошлой цивилизации; он даже со свойственной «юношам» пылкостью и отвагой признал себя ответственным за вину пращуров. Теперь он будет справедлив, будет опираться исключительно на самодостаточный и творческий разум, отдаст власть компетенции и гуманности. С виду «модернизм» собственно отказался от универсалистских тенденций; это было иллюзия господства всеохватного профессионального разделения труда: каждый максимально рационально занимается своим делом, совершенствуя и детализируя его до мельчайших подробностей. На «святое» место архаичных религии, философии и истории пришли армады чуть меньших, но претенциозных, наук. И сами почтенные обладатели «убеленных седин» преобразились, стали молодиться, получили свою ограниченную сферу интересов и новую научную форму; им это просто молчаливо позволили, ведь смерть их где-то поблизости. Итак, «модернизм» – это пророческий возглас «чистого» сциентизма, воззвание к ничем ни затемненной научности. В отличие от традиционных структур его запала хватило при видимой свободе всего на несколько десятков лет.Почему «модерн» завершен? Да и стоит ли говорить о конце современности? Этими вопросами задаются уже давно. Вероятно, идея «научности» оказалась чрезмерно непритязательной и астеничной, или оптимистические настроения были жестоко пресечены «тоталитаристскими» опытами, или такие исходные предпосылки «модерна», как фундаментальный антимифологизм, антитрадиционализм и акцент на новаторство, не оказались жизнеспособными и, все-таки, обратились скрытой ревизией своих же архаичных оппонирующих принципов, и т. д. Но перемена очевидна, хотя для большинства она не так страшна; людям, наверное, свойственна антипатия в обыденной жизни ко всяческим эскалациям, обострениям, драматизациям. Некогда один из честнейших мыслителей Л. Витгенштейн своим с виду невинным для других суждением о «семейных подобиях» общих понятий (идея имеет междисциплинарное логико-лингвистическое происхождение, но в дальнейшем развитии важность ее для всего мира знаков непререкаема: отдельные категории не существуют изолированно, они отражают неопределенное взаимопереходящее множество явлений, они связаны с другими невидимыми «нитями» значений) разочаровался в точности чего-либо высказанного (если нельзя что-то сказать точно, то лучше замолчать навсегда: так думаю, можно перефразировать популярнейшую сентенцию «Логико-философского трактата» и озвучить мотив последней его работы), укрылся в «песочном» замке и умолк навсегда. Такие последовательные люди и идеи существовали всегда; они персонифицировали собой развоплощение масштабных, всемирных, космических амбиций человечества, но время добровольного нисхождения в костер культурного «самосжигания» уже прошло. «Модерн» осекся, и, несомненно, не из-за болезненной рефлексии отдельных чудаковато-гениальных представителей Homo sapiens. Он переродился в своего «сына» и обитает в нем по сей день. Семиотические системы поистине духовны, ведь они обладают подобным же бессмертием, а их бесчисленностью и способностью к воспроизводству может позавидовать и его архаичный прародитель.«Модерн» изгнал из человечества «призраков» прошлого, надеясь построить нечто идеальное и еще неизведанное, но они вернулись и привели своих братьев, друзей, дальних родственников…давно забытых в истории. В этой видимости победы – его основной изъян. Астрология и ему подобные словесные иллюзии никогда так комфортно не существовали, не знали к себе такого благоговения и ненависти, не были объектом специального детального изучения и искренних мечтаний, как сейчас. Да все высказанное переживает какой-то непонятный, всеобъемлющий и иллюзорный личный «ренессанс»; и да сих пор это странное оптимистичное чувство не улетучивается. Ничто не должен быть забыто в этой бесконечной гонке познания. Этот семиотический оптимизм, гигантских скоростей и размеров размножение текстов, безусловный прогресс комфорта и всеобщее цветение и стало предтечей «постмодерна». «Модерн» превратился в сборную «солянку» всего и вся; и в своем «прекраснодушном» гостеприимстве он готов отправить на переработку всякую идею : ни одна буква и запятая не останутся не замеченной; никакая тема и мысль ни останутся в одиночестве без должного обсуждения. Все без тени иронии подлежит исчислению и изучению, а вне этого можно и поговорить. «Модерн» навсегда связал себя кабальным контрактом с семиотической бесконечностью «изучать то, что когда-то подвергалось изучению». Безысходность и вынудила его переродиться в своего «сына» в надежде на освобождение; но верно это семейное проклятие, и «постмодерну» приходится приступать к отцовским обязанностям, иронизируя, сетуя, позерствуя и даже матерясь от досады. Путы треклятых «Означаемого» и «Означающего», когда-то с торжеством разорванные в «дионисовы» клочья, оказались слишком прочными и позволяют делать только отработанные и механические движения. Язык превратился из «новых мехов» в старые лохмотья, но его господство над людской душой будет масштабнее казуистики старого «номоса». На него возложили слишком много неоправданных надежд, хотя он остался таким же ломким, не очень-то функциональным и неприглядным инструментом. Из-за глубинной неудовлетворенности, семейного проклятья, бесконечной «танталовой» пытки «постмодерн» вышел таким кособоким, подпорченным, хохочущим уродцем; но это единственный сын, наследников больше не будет. Да, ключевым объектом «постмодернизма» стали нынешняя, неприглядная и нисколько не идущая в сравнение с классическими образцами, масс-медиа культура. Почему основным содержанием анализа стало фрагментарное, ироничное, пародийное и дистанцированное описание низовых мотиваций культуры? И здесь в объяснениях проглядываются ненавистнические мысли. «Модерн», безвозвратно разрушив метафизику (теперь к ней внешне серьезно могут относиться лишь профессиональные жрецы-философы, для которых метафизика суть такое незамутненное и громадное общечеловеческое «тело», что за этой негрязненностью проглядывает ломоть хлеба; но никак – обыватели), посягнул – так между делом, в порыве полемической страсти – на последнее «святое»; оказывается, знак не должен указывать на реальность и делать это он может по изрядному случаю (иногда даже очень эффективно в «научных» ситуациях), да и вообще они с реальностью вещи изолированные, редко встречающиеся друг с другом. Этот развод и развязал руки знакам, и теперь эти расхлябанные увальни заполнили каждый укромный уголок, но разбираться с расселением вынужден сын открывшего «ящик Пандоры». Проклятый он рыщет по бескрайним горизонтам культурного низовья; исследует и изучает. Конечно, не стоит винить кого-то конкретного; просто наступил определенный момент, и процесс в бесконечность был запущен. Путь благородных поисков истины сделал виток на магистраль ироничных обсуждений; даже на самых жизненных и серьезных темах лежит печать легкомысленности, переходящей в беспредельные дали абсурда. Неимоверные и бесчеловечные жестокости «Гулага», о которых говорить мучительно стыдно и больно, мягкой поступью становятся легковесной темой окололиберальной мысли, превращаясь в очередное выигрышное поле словесных битв. Разуму обывателя трудно совместить эти вещи: напускную серьезность внушающих доверие экспертов и сущую развлекательность с безответственностью их слов, сакральные возвышенные темы и скрытую легкость (прячущуюся за внешним видом информационности) в обращении с таковыми. Поэтому для большей и эффективной демонстративности, а может и в силу внутренней симпатии к этому несерьезному явлению – типичному отпрыску информационной «постсовременности», – «постмодернизм» обращает акцентированное внимание на низовой уровень культуры – сферу масс-медиа. Через масс-медиа легче осмыслить ту революцию, ту эмансипацию, которая произошла в мире знаков. Масс-медиа – это царство чистейшего, обеленного, структурированного всего: искусства, религии, философии. Здесь и далекий от досужих размышлений человек в любой момент может взывать с досады: зачем? Какой смысл? Что за полнейший абсурд? Кому это надо? Ругаясь от безысходности на современную судьбу, которую именуют сейчас «масс-медиа», какими-то фибрами души он догадывается, что она стала единственным олицетворением, главными качествами, да впрочем, и самой реальностью. Панацеей же от фатального осознавания этих неприглядных вещей стало возвратное ироничное погружение в знаки. Итак, господствует вычищенная информация обо всем и для всего; это доминат идеального и самоуверенного инструментария, который разрушается небольшой щербинкой; об ее существовании как бы и забыли, но она портит вид и указывает на скрытую искусственность. А что делать с этим чудо-орудием, если все места для его использования вытоптаны и изрыты «модерном»; ни одна из целого роя целей не признана заслуживающей внимания и требующей должного самоотречения: все разоблачены, подвергнуты исчислению и лишены таинственности. Поэтому «постмодернизм» – это умение жить без чего-то глобального (пресловутое «недоверие к метанаррациям» Лиотара) , но это «глобальное» покинуло мир заранее без всяких предупреждений.Секрет «постмодернизма» весьма прост: суть в том, что все обвинения, которые на него мощным потоком направляются (такие, как его заведомая литературность, фрагментарность, ироничность, внутреннее неприятие больших теоретических концепций, крайний исторический пессимизм, заигрывающий с апокалиптизмом, нарочитая антинаучность; повторюсь, за непродолжительное время таковых и подобных определений для «постсовременности» введено было сущее множество) на «постмодернизм» как интеллектуальное направление, являются отражением конкретной действительности самих критиков; всех тех, кто тщательно открещивается от него. Вопрос только в том, что «постмодернизм» специально акцентирует внимание на этих признаках, незаслуженно забытых (или тщательно скрываемых) приверженцами «модернистского» проекта. «Постмодернизм» в негативных оценках критиков стал зеркальным и нелицеприятным отражением самих же исследователей. «Постмодернизм» и его принципы есть не отражение какой-то частички реальности, не выражение фундаментальной программы, не поиск новых закономерностей, а чистейшее видение интеллектуальной (конкретнее, текстовой) ситуации западноевропейского мира (в принципе и остальных, так как все пытаются в некотором смысле походить на него). Он не является в традиционном смысле апологией собственного видения мира, учительным морализаторством, вскрытием сущностных глубин. «Постмодернизм» – исключительное визионерство (иногда в некоторых текстах оно доходит до каких-то странно мистических коннотаций как, например, у позднего Деррида и Бодрийяра) настоящих семиотических ситуаций. «Постмодернизм», как и любая интеллектуальная система, подвержен болезням роста и фатуму умирания; сначала к течению присоединяется свежий поток «новых» сил, которые институционализирует его, превращая «профетический» запал в стандартную структуру с четко проработанными правилами, концептами, проблемными полями и прочей «модернистской» атрибутикой; далее появляются исследователи классиков «постмодернизма», экзерсисы по части понятийного аппарата и другая вводная литература; в конце концов, свое существование получает более модный «после-постмодернизм», пытающийся сгладить острые углы первичного «постмодерна» через комбинаторику его, например, с наследниками Франкфуртской критической школы – смерть через «модернистское» воскрешение. Впрочем, тление касается текста уже после первых проработанных комментариев. Когда говоришь о наступлении «конца», а тебе в ответ даются миллионы комментариев, по-отечески подтверждающих твое мнение через «согласны, но не сейчас, а через некоторое время», давно стоит прийти к выводу, что ты занимаешься в очередной раз видоизмененной метафизикой, несмотря на «сверх-радикальные» утверждения; этот бесконечный процесс может остановить только молчание. Постмодернизм и его теоретические установки – это судьбоносное для всех семиотических систем провозглашение всеобъемлемости и доминирования принципа игры, основными предметом которой стали структура и правила других игр. Это структурализм, потерявший «совесть», изменивший всем четким принципам, посулам истинности и сциентизма; декламирующий о теоретической вседозволенности. Пусть Вас не смущает выражение «судьбоносное провозглашение», ведь постмодернизм суть частное, но острое визионерство событий уже произошедших, хотя и неумолимых в своем фатальном развитии. В развитом обществе изобилия обретено царство знаков, светское «царство Небесное»; чаемое грядущее «алчущими и жаждущими» духа оказалось не тем, чего с трепетом ожидали. И, действительно, в этом царстве воскресают даже самые истлевшие, восстают из пепла жестоко истребленные; мы помним, что еще недавно, в начале ушедшего века, яростными потугами молодеющего и животного модерна, были отправлены в пыльные ряды захламленного культурного архива некогда дорогие общинному разуму и сердцу человеческого рода – религию, этику, философию, искусство. Наверно, человек устал от текста и его несносных императивов и эта пропажа стала незамеченной. Мощным машинным механизмом была перепробована каждая косточка этого цивилизационного организма и оставлена за ненадобностью с диагнозом: «…умер, да Бог с ним». Молодость дозволила им дожить свой век, заранее похоронив их. На место умирающих стариков пришли дышащие здоровьем, необъятностью будущих исследовательских просторов, силой новых познавательных инструментов, – их дети и неблагодарные наследники: история, социология, психология, антропология и другие; а также не более благодарные внуки: социальная антропология, психология личности, социальная психология и так далее; короче им нет числа, ведь они чрезвычайно плодовиты. Откуда же произошла такая резкая смена поколений, ведь старики не хотели оставлять теплые менторские места, а современный божок эффективности и конечной пользы не без иронии свидетельствует, что исцелений у святой Чаши не меньше чем у психоаналитической кушетки. В чем причина? Может человек устал от присутствия тысячелетних слов и образов и обратился к новым; «локус» пребывания текстовых героев прошлого ограничивается теперь пределами поэтической свободы, уютной сказкой у кроватки ребенка, в шутливых разговорах «за жизнь», а то и в похоронном возгласе, но ни в коем случае ни в «жизненно важных» ситуациях. Может, как говорят «специалисты», это такой незначительный лингвистический феномен, основанный на классической теории референтности (отражении) знака; когда все более теряется иллюзорное ощущение связи знака с указываемой на нее действительностью, когда реальность не отзывается на свое «имя», человек в бессильной ярости (или в процессе постепенного, но не менее обидного игнорирования) отвергает бесполезный знак. Актеры, которые перестают хоть как-то следовать сценарию, закидываются испорченными овощами, а нелепые виновники, не понимая суть происходящего, даже не знают о существования сценария. Так людской род ведет словесные баталии с невидимым врагом, надеясь, наконец, найти необходимые слова. Вы, наверное, догадывайтесь, что таких и подобных объяснений можно дать множество; постсовременность научила нас не давать истолкования таким ярким событиям или, по крайней мере, относится к ним в высшей степени беспристрастно, соблюдая непринужденный вид и дистанцию. Дискурсы о происхождении остались уделом изначального модернизма 19 – 20 веков.В целом христианство как духовная организация в неблагоприятных, а то и в ужасных условиях – после жестоких игрищ «современности», выжила. Оно и сейчас имеет возможность возвышать голос в мире и выражать свое мнение. Как было сказано выше, оценка нынешнего мира со стороны православных (и практически всех конфессий) сурова и возглашает приговор этой реальности с престола морали и духовности. Все вроде логично и понятно; хотя христианство и потеряло свою ведущую роль, оно еще сильно и надеется на возрождение через своих верных сынов. Кто-то даже говорит о духовном реванше – «реванше Бога». Вера христиан непоколебима и Церковь с радостью будет провозглашать о ней в этом беспутном мире. «Мы потеряли большую часть прихода, но не утеряли духовную честь». Противодействуя духу светскости, христианство может найти в «постмодернизме» важного, хотя далекого от настоящей близости и родственности, союзника. Наследник самых радикальных и критических «модернистских» интенций, «постмодерное» мышление оптимальней всего расправляется с современным миром самодостаточного секуляризма и консюмеристким стандартом поведения. В этом он силен и церковная апологетика может здесь выгадать важнейшие стратегические идеи. Все очевидно; хотя условный союзник имеет неприглядное происхождение (он произошел от воинственного атеистичного «модерна») и не обладает какой-то устойчивой и вменяемой концепцией, его критика общества изобилия и потребительских норм поведения продуктивна, чем и можно воспользоваться. Поэтому с высоты церковной кафедры иногда можно взывать и с помощью секулярных тез против самой светскости и его плодов. В принципе отношения с «постмодерном» на этом исчерпаны.Но оказалось, что «постсовременный» мир не так прост и в отношении самого церковного тела. Оказывается, полновесное присутствие Церкви в цивилизационном организме фатально сказывается и на ее будущем. И это самый трагичный момент, который многие в силу сознательной слепоты будут всячески отрицать. С данной проблемой издалека и поверхностно все знакомы на примере искушения «модернизмом». Здесь вопрос стоит довольно просто; как модернизировать Церковь и ее установления, и в какой степени позволительно это делать? В зависимости от того, насколько можно далеко зайти в деле осовременивания Церкви появились условные группировки: фундаменталисты, консерваторы, либералы и модернисты. Искушение «постмодерном» более тонкое и более (если можно так выразиться) духовное. «Модерн» предлагал конкретное осуществление своих идей: например, если богослужебный церковнославянский язык мешает пониманию церковных песнопений и обрядов и данная проблема явственна для всех церковных течений, то изменения этой ситуации необходимы, а вот ее решение зависит от принадлежности к определенным группам интересов (консервативных, либеральных). И проблема далее переходит в иную плоскость ответов: это или идея постепенного перенесения службы на общеупотребимый язык, или просвещенная мысль об оптимальном и повсеместном изучении церковнославянского языка. Итак, здесь мы сталкиваемся исключительно с процессом сознательно проводимого осовременивания и его уровнями; там, где выбор осуществлялся самим религиозным сообществом.«Постмодерн», как поведенческая установка «информационного» общества, более изощрен и всеобъемлющ в своих стратегиях; он невидимо присутствует в каждом обывателе. Религия для «героя нашего времени», окруженного принципами поверхностности, дистанцированности, ироничности, – это явление насколько экзотичное, сугубо индивидуальное, эффективное в отношении смыслопорождений, настолько не требующее настоящего самоотречения, перестающее быть ультимативным явлением, не претендующее на всеобщность. Сейчас в групповом восприятии «масс» доминирует подобие американского варианта прагматизма, где любое даже самое изощренное заблуждение наделяется особой ценностью в том случае, если оно действенно, «работает». То же самое происходит и в голове «среднего» человека; религия для него во всей целостности архаичный артефакт, освященный стариной, традицией, историей, а его необычный, нестандартный вплоть до экстравагантности, внешний вид лишь указывает на такое происхождение и назначение. Религия в ряду внешне схожих с ней явлений (философия, эзотерика, теософия, астрология) для обывателя отвечает за важную функцию, связанную со сферой смыслов и ценностей; она располагается в обители чудесного и сторонящегося будней. Она – почтенный «специалист», высокий статус которой освящен временем, в этой области – области серьезных и запредельных тем, когда-то бывших источником жизни, а теперь подвергаемых с виду рациональному потреблению. Доходящая до безграничных далей абсурда, позиция, совмещающая духовность и профессионализм, магически действует на обывателя, потому что «обращаться с духовным вопросом надо только к специалисту». Число этих «специалистов» растет с невероятной скоростью. То, что было недавно истоптано деструктивной ненавистью «модерна», расцвело и уже приносит многократные плоды. Как ни странно, именно эту эпоху, несмотря на выпяченный сциентизм, можно назвать временем цветущего и всестороннего «теизма» (конечно, в схожем, но не классическом смысле), где религии создаются чуть ли каждый день и уже принципиально невозможен атеистический образ жизни, а религиозность как важное специфическое чувство подлежит классификации в сетке потребностей и его должны удовлетворять все (и делать это надо эффективно как указывает дух эпохи). Это особенная потребность связана с областью не очевидных явлений, поэтому здесь трудно добиться каких-то высокоэффективных результатов и проследить четкие закономерности, но удовлетворять «религиозную потребность» необходимо и именно такой подход стал сейчас господствующим. Если раньше религия и ее установки для человека фигурировали как цели, то сейчас это – приоритетные или вторичные потребности (наряду с другими в обширной сетке, где ни одна из них не подлежит игнорированию, ведь таковое ведет к неудовлетворенности и не позволяет «реализовать личность»), отвечающие за сферу «серьезных» смыслов. Теперь человек, принимающий религиозную доктрину, облекается поведенческим набором норм, с помощью которых можно «прожить жизнь с пользой – земной и небесной» (отсюда возрастающая популярность мусульманства, требующего однозначный и с виду понятный ритуальный минимум). Религию заменяет религиозный образ жизни. Осмыслением религиозной проблематики занимается только узкая группа профессионалов, поэтому непосредственное или косвенное освящение компетенцией в любом теологическом дискурсе обязательно. Теология в парадоксальном свете мнимой демократизации религиозных (метафизических) знаний превращается в пространное «community» авторитетных суждений через бесконечный диалог множеств комментариев. Поэтому даже такая актуальная тема как модернизация религии вызывает явный интерес лишь в небольшом кругу «специалистов», а у религиозного обывателя, наоборот, – довольно резкое отторжение (зачем подвергать переделке четко отлаженный механизм; ведь обыкновенный человек знаком лишь с такого рода нотациями, по смыслу которых лишь личные ошибки в следовании нормам поведения могут сказаться на эффективности достижения целей).Итак, в глазах рядового представителя западноевропейской цивилизации религия утеряла свое центрирующее положение и это восприятие, вероятно, не изменяется. Для симпатизирующих ей, она занимает важное место в обществе потребления, но в силу культурной, социальной, антропологической, художественной…(нужное поставить в зависимости от предпочтений) ценности; в таком виде она и «потребляется» («потребность» – это универсальная и первостепенная категория «постсовременной» эпохи, которая пытается в себе отразить физиологическую «фатальность» свойственную «инстинктам», культурную «необходимость» отличающую «ценности» и социальную «вариативность» являющую «желания»). В таком «соусе» потребностной шкалы религиозный образ жизни вкушается. Церковные феномены (ритуалы, вероучение, мораль), имеющие огромную и богатейшую историю, призванные быть средством для личностного совершенствования каждого человека, низводятся в разуме современного обывателя до статуса модной вещицы, имеющей эквивалент в этом мире беспредельного потребления. Мы, религиозные люди, со всей силой присущей нам горячности можем отрицать это положение, но «постсовременная» эпоха с картиной выборочного фрагментарного потребления религиозных и метафизических знаков утверждает свои «истины». «Постсовременные» люди интересуются религией, но их интерес чаще всего не трансформируется в жизненную, экзистенциальную привязанность к ней. Кроме того, чем более религия идет на сближение с «постсовременностью», тем паче она будет рассматриваться как объект потребления, потому что по-иному «постсовременность» просто не классифицирует их. Такая ситуация заставляет вспомнить знаменитейший психологический эксперимент середины 20 века Л. Фестингера о «когнитивном диссонансе» (непосредственно связанный, кстати, с феноменом религиозности). С одной стороны, присущий религии универсализм, а с другой – полнейшее развоплощение этого качества и низведение некогда трансцендентных истин до продуктов потребления в «постсовременности» свидетельствуют о горьком парадоксе, поверхностное решение которого в виде общественной изоляции не выглядит чем-то реальным и здравым. Как ни странно, кажется, наиболее действенным моментом, отводящим религию от опасного союза с «постсовременным секуляризмом», может стать фундаментальный христианский принцип (так любимый древними отшельниками и пустынниками) нестяжания. Вывести религию из всеобъемлющей (к сожалению, именно только сфера потребления теперь может похвастаться особой дружбой с универсалистскими прилагательными) раскладки товаров и услуг только экономическая изоляция, добродетель нестяжания на уровне религиозной группы. Вопрос, достижимо ли это?..
