№3793
— Принес?
— Нет, — говорю я. Начинается обычная прелюдия. Мы могли быобойтись и без неё, но оба от этого выигрываем: Саид наслаждается властью, я — не получаю по роже.
— Почему, — спрашивает Саид очень спокойно. Я даже слегка удивляюсь.
— Я не знаю, где достать бананы, Олег.
— Что?
— Я не знаю…
— Что? — наконец взрывается Саид, — что? Ты что, не хочешь искать мне то, что я сказал? Чмо! Ты будешь искать! Понял! Будешь!
Он бьет меня очень жестоко. Если остальные избивали меня просто потому, что так надо, то Саид бьет меня из ненависти. Ему нравиться бить. Он получает от этого истинное удовольствие. Он, немытое вонючее чмо на гражданке, хозяин и властитель душ здесь.
Саид слаб и удары у него не такие мощные, как у Боксера или Тимохи, но он очень упрямый и жестокий, и бьет меня очень долго, несколько часов. Он делает это заходами, сначала бьет, потом садится отдыхать, а меня заставляет отжиматься. Я отжимаюсь, а он бьет меня каблуком по затылку, иногда снизу поддевает пыром в зубы. Снизу он бьет нечасто, видимо, мешает незатянувшаяся еще дырка в голени, и он все время пытается ударить меня по затылку так, чтобы я разбил лицо о доски пола. В конце концов, ему это удается. Я падаю, и лежу на грязных досках пола, из разбитых губ течет кровь.
Саид снова поднимает меня и опять начинает бить. Он бьет ладонью по разбитым губам — старается попадать по одним и тем же местам, знает, что так больнее. От каждого удара я сильно вздрагиваю, мычу. Я сильно устал, я то отжимаюсь, то закрываюсь руками, напрягая мышцы, чтобы удары не уходили глубоко внутрь тела, потом снова лечу на пол и отжимаюсь, потом меня снова бьют. Я уже потерял счет этим ударам, кажется, Саид бьет меня с самого рождения и ничего другого не было в моей жизни, только грязные доски пола и пиздюли. Черт с ними, с бананами, найду я тебе эти бананы. Но Саиду уже наплевать на бананы. К нему присоединяются еще разведчики, несколько человек, они окружают меня и молотят локтями в спину. Я стою согнувшись, прикрыв руками живот, мне не дают упасть, чтобы была возможность бить коленом снизу…
Меня загоняют в туалет. Тяжелый татарин Ильяс подпрыгивает и ударяет меня ногой в грудь. Я отлетаю и выбиваю спиной окно. Большие осколки стекла падают на меня, на живот, на голову. Я успеваю зацепиться руками за раму и не вываливаюсь на улицу. Даже не порезался. Меня опять сбивают ударом с ног, я лечу на пол и больше не встаю, лежу среди битого стекла, и лишь пытаюсь прикрыть почки и пах.
Наконец разведка берет тайм-аут и закуривает.
Саид стряхивает пепел прямо на меня, он старается попасть горячим углем мне в лицо.
— Слышь, пацаны, а давайте трахнем его, — предлагает он. — Давайте его опустим, а?
Рядом с моим лицом лежит большой острый кусок стекла. Я беру его сквозь рукав, он удобно ложится в ладони, словно нож — длинное толстое лезвие, заостряющееся на конце.
Я встаю с пола, сжимая стекло. Жалко, что нет ключей от оружейки…
Кровь капает с разбитого лица на лезвие. Я в упор смотрю на Саида, на Ильяса на остальных разведчиков. Я стою перед ними, сжав в руке запачканный кровью кусок стекла и смотрю, как они курят. Саид больше не стряхивает на меня пепел.
— Ладно, — говорит кто-то из разведки. — Оставьте его, пошли. Все равно марганцовки нет…
Они уходят. За выбитым окном степь. Стрекочут цикады. На взлетке разгоняются штурмовики и уходят на Чечню. Пустой плац освещен лишь одним фонарем, на улице никого, ни одного офицера, ни одного солдата. Чернявый майор был прав. Я один в этом полку.
Ночью меня избивают еще сильнее. Мне мстят за ту вспышку сопротивления в туалете и бьют сразу всей ротой, навалившись толпой. Мне даже не дают подняться с кровати, меня не избивают, а именно опускают, давая понять, что я — чмо, и должен быть чмом и не выеживаться. На меня накидывают одеяло и пиздят дужкой от кровати. Потом вытаскивают в коридор и бьют там, потом бьют в каптерке, подняв на ноги и прижав руками к стене, чтобы не упал. Я начинаю терять сознание. Кто-то очень сильно и мощно ударяет меня кулаком в правый бок, у меня там что-то взрывается и сильно жжет, боль пронзает все тело до самого мозжечка, я хриплю и падаю на колени, а меня продолжают избивать ногами.
Я отрубаюсь.
Разведка ушла. Я лежу в углу каптерки на куче бушлатов, стены до потолка забрызганы кровью. На полу валяется зуб, я подбираю его и пытаюсь вставить в рот. Потом выбрасываю зуб в окно.
Некоторое время лежу не шевелясь. Боль такая, что невозможно дышать, отбита каждая мышца, грудь и бока превратились в один сплошной синяк.
Затем приподнимаюсь на локтях и по стенке добредаю до двери. Запираю её на ключ, ложусь на кучу бушлатов и лежу почти до самого утра.
Когда светает, я беру лезвие и начинаю отчищать кровь со стен, мне тяжело дышать, и я не могу разогнуться — в правом боку у меня что-то набухло и пульсирует, но отчистить кровь надо и я шкрябаю лезвием по обоям. Долго сдираю коричневые капли, я не очень-то стараюсь и отдираю их прямо вместе с обоями. «Связисты!» — орет пьяная разведка и топает сапогами. Если они вспомнят, что я в каптерке, они взломают дверь, вытащат меня и добьют.
Начинаю разбирать бушлаты и вешать их в шкаф. Завтра придет старшина и все должно быть в порядке.
В кармане одного из бушлатов нахожу письма. Это бушлат Комара. Пишет ему девчонка. Я открываю письмо и начинаю читать. «…Милый мой Ваня, солнышко мое, зайчик мой любимый, ты только вернись, ты только вернись живым, я тебя очень прошу, выживи на этой войне. Я приму тебя любого, без рук, без ног, я смогу ухаживать за тобой, ты же знаешь, я сильная, ты только выживи. Прошу тебя! Я так люблю тебя, Ванечка, мне так без тебя плохо. Ваня, Ваня, милый мой, солнышко мое, ты только не умирай, ты только будь живым, прошу тебя, Ваня, заклинаю тебя Ваня, выживи…»
Я закрываю письмо и начинаю выть. Луна светит в окно, я сижу на куче бушлатов и вою избитыми легкими. Из разбитых губ сочится кровь. Мне больно. Я раскачиваюсь взад вперед, зажав письмо в кулаке и вою.
А. Бабченко "Моздок-7"
