Результат давних планов и двух месяцев работы. Totale Finsternis. На самом деле нечто среднее между Балом вампиров и моим собственным готическим романом, в любом случае, в вольной интерпретации. Граф-вампир на полуночном балу готов обратить очарованную им девушку. На часах почти полночь - самое время для вампирского поцелуя, красная и черная розы олицетворяют персонажей, выползающая из-за цветов ядовитая змея - опасность темного наваждения.
Вампира я делала с Томаса Борхерта в роли графа фон Кролока (костюм основан на мадьярско-венско-нашей версии, но далеко от нее ушел), а под девушкой (страшная тайна) я подразумевала Джессику Кесслер - мою любимую Сару, тем более что именно она играла эту роль с Томасом в Гамбурге. Но Джессика с непривычки не получилась (все-таки первая попытка сделать женский портрет), так что пока обойдемся Томасом.

Размер примерно 17 х 20 см.

Почему-то мои вампиры в зеркале отражаются

А Стив, почуяв фотосессию, решил тоже присоединиться ;)

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
...
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Новое выступление. На этот раз будет лекция, посвященная моему любимому историческому персонажу - Людвигу Баварскому, покровителю национальной оперы и технического прогресса, строителю сказочных замков.
27 ноября, в 17.00, там же, в библиотеке Маяковского (Невский 20) я расскажу о судьбе Людвига и интерпретациях ее в современном кино и театре.

Большое здание с колоннами на углу Невского и Мойки, центральный вход, по лестнице на второй этаж, попадаете в ротонду и там от входа первая дверь налево - Центр по искусству и музыке. Добро пожаловать, буду очень рада!

Руки все никак не доходили - вывешиваю результаты давних фотосессий.

Нарядный Белый кролик задумчиво подкручивает ус - он как раз успел на бал в королевском дворце. Высота 5 см.

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
...
Часть 10 - авторская кукла ведьмак Геральт из Ривии
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Какую роль может сыграть талантливо написанное произведение – книга, стихотворение, музыка – в жизни своего создателя? Какие чувства испытывает автор к собственному детищу – любовь, привязанность, может быть, благодарность, а может быть, и ненависть? Бывает так, что истинный шедевр, дойдя до широкой публики, или же оставшись лежать на полке, подчиняет себе всю жизнь автора, капризно требуя к себе внимания, как избалованное дитя, а иногда переживает свою собственную историю, влияя на судьбы ознакомившихся с ним людей. Но может ли такое безобидное произведение искусства как эстрадная песня убить? Легенда говорит, что такая песня существует.

Для героев этой книги творчество и смерть оказались неразрывно связаны между собой. Но обладает ли Сумеречная мелодия в действительности мистической силой, способной сделать из нее смертоносное оружие, или ее репутацию обеспечили случайные совпадения и политические интриги? Ответственны ли авторы за то, как влияет на людей их произведение? Всегда ли применимы общечеловеческие нравственные установки в сфере искусства? Такие вопросы ставит перед читателем эта книга.

Книга продается в издательстве Геликон Плюс

История Йиржи Цесты, Павла Шипка и Сумеречной мелодии возникла в морозном декабрьском воздухе на пустынном утреннем проспекте, а принесло ее дыхание зимы, эхо замолкшей в пустоте песни и каприз испорченной техники.
Каким образом возникает идея литературного сюжета? Вынашивается в результате долгих размышлений по конкретной теме? Или внезапно является как некое Откровение? А иногда приходит, например, во сне… Главное – то, что происходит после, когда сюжет неумолимо одолевает сознание, заставляя забыть обо всем, не позволяя отвлечься, неся депрессию или радость, но не отпуская, как страстно любящее и любимое существо. Один мой знакомый художник сказал как-то: «Самые удачные произведения – те, на которые затрачено меньше всего усилий». Он имел в виду, что процесс творчества должен идти легко, сам собой, как будто следующие строку, фразу, штрих автору нашептывают свыше. И счастливый момент, когда поставлена последняя точка или проведена последняя черта, не лишен легкой грусти: эти восхитительные часы, дни или месяцы творческого экстаза, увлеченного поиска, прошли и их уже не доведется пережить снова. А когда будет следующий раз, да и будет ли?
У каждого талантливого произведения, тем более – из тех, что не теряют актуальности с годами и становятся классикой, есть своя собственная история. У песни Szomoru vasárnap (Мрачное воскресенье), написанной в тридцатые годы в Будапеште, история пугающая: эту песню – и не без оснований – называли гимном самоубийц, что, впрочем, не могло не способствовать интересу публики к ней.
С историей «Мрачного воскресенья» я познакомилась, изучая биографию и творчество чешского исполнителя Карла Готта, записавшего эту песню в начале 1970-х годов. Надо признать, репутация ее произвела на меня более сильное впечатление, нежели сама песня, хотя, несомненно, есть в ней нечто завораживающее. Однажды, когда я слушала ее по пути на работу, плеер доиграл трек до конца, а дальше была тишина: следующая запись никак не хотела начинаться. Я достала из сумки плеер и обнаружила, что он действительно завис на последних секундах «Мрачного воскресенья». Задумался о смысле жизни? Я уже до того играла с мыслью о написании романа по мотивам истории этой песни, но всерьез задумалась об этом именно в то утро, и сюжет сразу же пришел ко мне, будто только того и ждал. Раз уж «Мрачное воскресенье» воздействует даже на технику…
Сюжет этот позволил заняться всегда интересовавшими меня вопросами взаимоотношений автора и его собственных произведений, которые, как избалованные дети, не успокаиваются на том, что им дали жизнь, и постоянно требуют к себе внимания, порождая к тому же неизбежные сомнения: «Я сумел создать что-то хорошее-красивое-сильное-талантливое, но смогу ли я повторить этот творческий подвиг, или больше мне нечего сказать миру?»
При написании романа я использовала изученный материал об эстраде социалистических стран. Действие было передвинуто во времени на более поздний – послевоенный – период, пору разрушения традиций и утраты иллюзий, в которой особенно уместен был бы печальный и торжественный реквием по безвозвратно ушедшему прекрасному прошлому.
И хотя на первом плане выписаны характеры популярного исполнителя и композитора и сложное сплетенье их взаимоотношений – дружбы, любви, общего успеха, совместного творчества, – постоянным аккомпанементом сюжета звучит таинственная мелодия, бесконечно красивая и опасная, способная как привести к самому отчаянному решению, так и наоборот – удержать от рокового шага и дать силу жить дальше…


* * *


– Черт-те что! Сакра! – Ян Ягла, здоровенный усатый ударник, нервно взялся за бутылку, обвел остальных вопросительным взглядом, пожал плечами и плеснул себе в рюмку еще порцию.
– Отравились вдвоем, сразу после концерта, при них еще лежал листок с цитатами из песни, – объяснял один из музыкантов другому. – Полиция считает, что они пели ее до самой смерти…
– Не знал, что в полиции работают такие романтики. Яд был быстродействующий? – цинично усмехнулся Хрдличка.
– Это который же случай? – с живым интересом спросил Владек Тунь, начинающий журналист, крутившийся среди богемной публики в надежде уловить свою грандиозную сенсацию.
– Глупости! – бросил Цеста, стоявший у окна ресторана и смотревший на переливающуюся огнями набережную и золотистые шапки осенних садов на другом берегу. – Никакой мистики тут нет, ее выдумываете вы сами!
– Восемнадцатый! – вдруг подал голос Штольц, посмотрев в записную книжку.
– Ты что, счет ведешь? – удивленно покосился на него Павел.
– Начал после седьмого случая, – фыркнул Штольц и убрал записную книжку в карман.
– Szomorú vasárnap, – напомнил Хрдличка, поигрывая бокалом – у него была привычка постоянно вертеть что-то в руках.
За столом внезапно стало тихо.
– Точно! – заметил кто-то.
Цеста посмотрел на них, скривился и снова отвернулся к окну.
– А я не понял! – жалобно воззвал Тунь. – Что это значит?
– Это по-венгерски, – произнес Ягла и залпом осушил очередную рюмку.
Музыканты молчали. Тунь переводил недоуменный взгляд с одного на другого.
– Это значит «Мрачное воскресенье», – наконец пояснил Павел. – Странно, что ты не знаешь. Может быть, будет понятнее, если я скажу Gloomy Sunday?
– Это песня Билли Холлидея?
– В общем, да.
Цеста хмыкнул, Хрдличка широко улыбнулся.
– Ее написал около двадцати лет назад один мадьяр, Режё Шереш, после того, как от него ушла девушка, – продолжал Павел.
– Ее называют гимном самоубийц, – подключился Хрдличка. – Сколько их было – семнадцать случаев?
– Да, кажется, семнадцать – так или иначе связанных с этой песней. Вроде ее даже запрещали. Что не помешало Режё продать песню на Запад, где она вызвала новую волну самоубийств.
– Все это – рекламная кампания, не более того, – бросил от окна Цеста.
– Девушка Режё вернулась к нему, но вскоре покончила с собой под эту же песню, – напомнил Павел.
Хрдличка мрачно усмехнулся.
– Она выходит на новой пластинке? – с интересом спросил Тунь, отыскивая в кармане блокнот.
– Если сделаем запись, – вздохнул Хрдличка. – Пока что все пробы нашу звезду не удовлетворяют.
– Если мы хотим соответствовать западному уровню, нам нужна приличная техника, – дернул плечом Цеста. – С нашей далеко не уедешь.
– Я тебе «Теслу» достану из Чехословакии, хочешь? – спросил Хрдличка.
– Знаете, что? – нервно оглядывая присутствующих, произнес Ягла. – Я эту чертову музыку больше играть не буду! – Протянув руку за бутылкой, он оглянулся в сторону Цесты и вздрогнул, обнаружив, что тот уже стоит возле его стула. – Ищите себе другого музыканта! – добавил Ягла уже не так уверенно, а потом едва не плачуще пожаловался: – Ну не могу я: как начну играть, все внутри так и скручивает, а потом весь вечер – как в воду опущенный.
Ягла замолчал под взглядом широко расставленных серых глаз, сейчас напоминавших расплавленную сталь.
– Можно и другого ударника найти, – тихо сказал Цеста, спокойно беря его одной рукой за запястье, а другой вынимая из пальцев Яглы бутылку. Тот мрачно допил жалкие остатки из рюмки.
– Пусть даже это так, – все так же тихо произнес Цеста, обводя окружающих блестящими глазами. – Пусть даже это не случайные совпадения. Если эта песня действует на людей с такой силой, значит… значит, Павел действительно создал шедевр! – он не глядя пододвинул себе стул и сел. – А что такое человеческая жизнь, пусть даже десяток жизней рядом с произведением искусства?
– Поразительно оригинальная мысль! – насмешливо заметил Хрдличка.
– В Бога вы не веруете, – с упреком бросил Ягла обоим и решительно пододвинул к себе бутылку.
– По-твоему, если песня убивает людей, то так тому и быть? Значит – хорошая песня? – ядовитым тоном поинтересовался Штольц, меряя Цесту прищуренным взглядом.
– Я хочу сказать, что искусство ценнее, чем жизнь, – ответил Цеста.
– Мы уже видывали военных гениев, которые чужие жизни ни во что не ставили! – напомнил Штольц со злостью.
– Мы видели и то, как люди отдавали жизни, чтобы защитить от бомбежек и мародеров коллекции Национального музея! – парировал Цеста.
– А потомки каждого из них могли бы создать в десять раз больше!
– Ну, парни, вы сейчас договоритесь… – проворчал один из музыкантов.
– Если бы мне довелось решать, стоит ли пустить в расход сотню человек ради одного произведения искусства… – прошипел Цеста.
– Вы действительно так считаете? – встрял Тунь, заботливо разглаживая еще чистую страничку в блокноте, но смешался, едва Цеста обратил к нему взгляд своих стальных глаз, и пробормотал: – Хотя, конечно, если картины старых мастеров или какая-нибудь там Венера…
– Или какой-нибудь там Пикассо, – добавил Павел.
– Любое произведение искусства, – отчеканил Цеста. – Пусть даже еще никто не доказал, что это – шедевр.
– Теоретизировать легко, – фыркнул Штольц.
– Олдо, успокойся и выпей, – посоветовал Павел, беря у официанта новую бутылку.
– Ты всегда его защищаешь! – огрызнулся Штольц.
Павел только пожал плечами, оделяя щедрыми порциями сидящих по бокам, в том числе увлеченного перепалкой Туня.
– Разговор шел, между прочим, о моей песне.
– А на практике ты бы свою жизнь ради бесталанного творения положил? – спросил Штольц Цесту.
Певец молчал, его улыбка казалась застывшей, словно приклеенная к лицу.
– Или жизнь близких! – включился в разговор Хрдличка, поднимая бокал с красным вином затянутой в перчатку рукой и любуясь цветом напитка на свет.
– Несомненно, – ответил Цеста.
– Прости, но так говорить может только очень молодой человек, – покачал головой Штольц.
– После сорок пятого года в нашей стране молодых людей не осталось, – медленно ответил Цеста. – А те, кто родились позже, еще не выросли.
– О! Это я зап-пишу, – не совсем четко объявил Тунь и, нацарапав пару слов, поднял глаза на Цесту. – А вы воевали?
Цеста опять промолчал, храня все ту же неопределнную улыбку, а Ягла вдруг издал странный глухой звук, всхлип, уходящий куда-то вовнутрь, словно в большую бочку:
– Весь мой взвод в один день на куски разметало! Я один остался. И сказал себе, что, когда все это кончится, больше в жизни не возьму в руки оружие. И тут…
– Хонзо, только не надо нам этих слюней. Выпей лучше еще, – сидевший рядом Хрдличка приобнял его за плечи.
– В Бога ты не веруешь, Иерониме, – горько заключил Ягла.
– Ты это уже говорил, – Хрдличка отпустил его. – Да, не верю. Потому что такое видел, что теперь ни во что верить не приходится. Ни в Бога, ни в дьявола. Ни во всякую чертовщину-мистику. И прекратите вы все этого мальчишку слушать! – он обвел присутствующих спокойным взглядом голубых глаз, по-птичьи дернул головой и посмотрел в упор на Цесту. – Тебе сколько было-то в сорок пятом году? Лет двенадцать?
– Побольше, – тихо ответил Цеста.
– И полагаю, если бы вопрос шел о жизни, например… некой мадьярской Саффи…
– Заткнись, Иерониме, – так же спокойно сказал Цеста. – Не трепись о том, чего не знаешь.
– Пане Хрдличко, – посмотрел Павел на продуцент-директора. – Мне казалось, вы должны быть заинтересованы в выходе пластинки…
– При чем тут это? Конечно, заинтересован, – Хрдличка снова принялся рассматривать бокал с вином, из которого так и не пил, потом опять поставил обратно. – Только будет ли на ней ваша драгоценная песня – еще вопрос, – он усмехнулся. – Да, ни в Бога, ни в черта я не верю, но вот во что я верю безоговорочно, так это в нашу непобедимую власть. И я буду внимательно следить за настроениями вышестоящих. Если почувствую малейший намек на то, что, мол, нездоровые тенденции могут цвести пышным цветом на Западе, а в коммунистической стране не след подбивать на суицид честных пролетариев, то вам, друг мой, придется поднапрячься и состряпать пару мелодиек, чтобы занять на будущем альбоме пустое место. А если я пойму, что в нашем благополучном обществе никаких самоубийств вообще не бывает и нельзя из-за глупых наветов отказываться от шлягера, который принесет государству сотни тысяч флоринов, то так тому и быть. А пока работаем. «Теслу» я тебе обещал, – кивнул он Цесте.
– Дотреплетесь вы еще, пане Хрдличко, – покачал головой Штольц.
– Едва ли. Я человек надежный, и наверху об этом знают. И я знаю свое дело, – Хрдличка отпил из бокала, поставил его на стол и уставился задумчивым взглядом на собственную руку в перчатке. – Я раньше музыкантом был, – вдруг произнес он, с напряжением сжимая руку в кулак и вновь расслабляя длинные пальцы. – А теперь другим занимаюсь…
– Ик! – неожиданно и громко отрапортовался Тунь, невольно подведя итог дискуссии.
Павел, заинтересовавшись, хотел спросить у Хрдлички еще что-то, но в этот момент ресторанный зал внезапно наполнился шумом и удивительным сиянием, словно в него внесли мощный цветной осветитель. Или влетела жар-птица из сказки, что было больше похоже на правду. Все взгляды обратились к входу, где стояла окруженная многочисленной свитой несравненная Глориана, королева киноэкрана. Она как будто излучала внутренний свет, озаряя все вокруг и заряжая некой нервной энергией.
– У «Макса» сегодня исключительно мужская компания, как скучно! – заметила она. – И никто не танцует!
– Ну сейчас начнется… – вздохнул Павел и взялся за бутылку.


Камерный дворцовый театр был совсем небольшим, и Цесте были хорошо видны лица зрителей в первом ряду.
Он не стал делать обычного вступления, тем более что песня не была подготовлена и отрепетирована, да и текст вступления ему никто не писал. Певец предпочитал не рисковать: и так, возможно, потом придется кому-то что-то объяснять. На бис песни зачастую исполнялись спонтанно – но не сейчас же! Хорошо еще, что музыканты помнили мелодию на слух – впрочем, эту мелодию забыть невозможно. После того как они перестали ее исполнять, многих членов капелы она еще долгие месяцы преследовала во сне. Ягла утверждал, что она до сих пор звучала постоянным лейтмотивом его кошмаров, навеянных военными воспоминаниями.
В сравнительно небольшом зале под украшенным узорчатыми кессонами потолком вступление гремело в ушах как-то особо, неповторимо мрачно. Это был торжественный реквием по всем, чья жизнь прошла впустую, кто отдал лучшие годы в пользу обманчивых идеалов, чужой веры, чужих побед, потому что в мире нет ни абсолютного идеала, ни непогрешимой веры, а успех преходящ. А значит, это был реквием по каждому в зале и за его стенами.
Разумеется, песня Цесты была совершенно неуместна на праздничном концерте – песня беглого, а значит, подвергшегося общественному осуждению композитора. И все же ни у кого из присутствующих не возникло ни малейшего сомнения в том, что певец имеет полное право исполнять ее здесь и сейчас. Слушатели просто погрузились во всеобъемлющую бездну музыки, следуя за прозрачно-чистым тенором, способным и повернуть к свету из клубящейся тьмы, и завести в непроходимую чащу, тихо угаснув в вечной пустоте. Цеста каждый раз завершал песню по-новому, для этого в финале оркестр умолкал, оставляя его хрустальный голос наедине со слушателями.
Начиная петь, Цеста на мгновенье взглянул на сидящего в середине первого ряда Хаврана, ожидая одобрительного взгляда или какого-то знака. Но пан президент слушал, прикрыв усталые глаза, переплетя на животе пальцы полных рук. Его губы слегка кривились, но Цеста не знал, было ли это подобием улыбки. Никто никогда не видел, чтобы Хавран улыбался.
Во время невыносимо долгого, безжалостно терзавшего натянутые нервы проигрыша каждый ощущал себя так, словно в глухом лесу внезапно оказался без проводника. Люди удивленно посматривали на хрупкую черную фигурку на сцене, державшуюся поразительно прямо, хотя, казалось бы, мощь мрачно-торжественной музыки должна была раздавить ее. Цеста глядел вверх, в поблескивающие снаружи золоченым узором квадраты кессонов, заключавшие в себе глубокие тени, на математически выверенную, исполненную абсолютной точности картину, которой правильные прямоугольники аспидной черноты придавали жутковато-мистический вид.
В голове кольнуло, и Цеста вдруг почувствовал, как где-то внутри красным туманом всколыхнулась злость, бешеная ярость, которая редко проявляла себя. Внезапно он вспомнил Плеса, вспомнил несостоявшегося арфиста Хрдличку с его таинственными делами и искалеченными руками, вспомнил… многих других.
Он старательно, с полным контролем над своим уникальным инструментом выводил последние ноты, а взгляд его снова обратился к пожилому мужчине в первом ряду. На щеке Хаврана что-то блестело узкой дорожкой – слеза.
Не сводя с него взгляда, Цеста довел последнюю гласную до конца тихим, постепенно замирающим во тьме серебристым звоном, а потом внезапно завершил песню резким, неожиданным, болезненным вскриком, ощущавшимся почти как удар в лицо. Хавран вздрогнул, опухшие глаза широко раскрылись и встретили прямой, полный внутренней силы взгляд других глаз – серо-стальных и блестящих, в которых стоял жестокий, непроизносимый вопрос.
Франтишек украдкой вытер мокрый лоб, Ягла уронил палочку, выскользнувшую из потных пальцев, но настолько оглушительной казалась наполнившая зал тишина, что стука ее никто даже не заметил.
Цеста молча поклонился, развернулся и ушел со сцены. Заготовленная заключительная речь показалась бы сейчас совершенно неуместной. О какой-то там награде, на которую намекал Хавран, не вспомнил ни сам Цеста, ни те, кто должны были ее вручать.

* * *

Цеста не мог найти себе места – уже второй вечер с тех пор, как во всех новостях пронеслась трагическая весть о смерти пана президента. В газетах писали о сердечном приступе, однако по городу ходили тревожные слухи. Оглядываясь, люди испуганно шептали: самоубийство!
Бесшумно ступая босиком по мягким коврам, Цеста бесцельно расхаживал по пустым комнатам.
– Действительно поверишь тут во всякую чертовщину! – громко объявил он, подходя к столу и наливая себе стопку сливовицы.
Но стопка так и осталась стоять на столе: со стороны перистиля послышался явственный шорох. Цеста настороженно прислушался.
Был поздний вечер, в темном проеме окна отражался интерьер комнаты, в открытые форточки доносился шелест дождя. Непонятный звук повторился, потом как будто раздалось приглушенное ругательство. Слух у Цесты был тонкий.
Пару раз на Фэзандери уже пытались влезть грабители. Оружие у Цесты было, но за ним пришлось бы идти к сейфу в комнате в другом конце коридора. К тому же ему почему-то казалось смешным испуганно направлять на позднего посетителя пистолет.
Цеста узкой быстрой тенью проскользнул в комнату, выходящую на перистиль, прошел в тамбур. Сквозь стеклянную дверь ему виден был мужской силуэт, привалившийся к колонне – среднего роста, в слишком легком для ненастной погоды пиджаке. Человек отступил от колонны, движение его было знакомо быстрым и порывистым, и Цеста распахнул дверь, вышел на холодный мрамор перистиля и как раз успел поддержать едва не потерявшего сознание Хрдличку.
Он отвел Хрдличку в другую комнату, где была кушетка, и интендант тяжело сел на нее, выпустив судорожно стиснутый край рубашки Цесты и оставив на нем темное пятно.
– Какого дьявола? – поинтересовался Цеста.
– У тебя есть что выпить? – незнакомым хриплым голосом спросил Хрдличка.
– Разумеется, – Цеста принес свою уже наполненную стопку.
Хрдличка, нахохлившись, сидел на диване, еще больше обычного напоминая какого-то представителя птичьего племени – мокрого и взъерошенного, с подбитым крылом, – и сжимал правой рукой раненое левое плечо. Он отлепил мокрую ладонь от скользкого от крови рукава, протянул руку за стопкой, и Цеста вздрогнул: Хрдличка был без перчаток. Он залпом влил в себя сливовицу, передернул плечами, поднял на Цесту свои огромные голубые глаза.
– Девка твоя сейчас здесь?
Цеста мотнул головой.
– В Варшаве, на съемках. Не хотела уезжать, но я ее буквально заставил – лучше ей сейчас быть подальше от меня.
– А цербер твой?
– Дядя Иштван и его жена живут в сторожке и сейчас скорее всего спят. Как думаешь, могли они тебя видеть?
– Не знаю. Наверно, нет. Еда у тебя есть? Думаю, мне предстоит долгий путь…
– Сначала займемся этим, – Цеста кивнул на его плечо. – Только не здесь. Сможешь идти?
– Искренне надеюсь!
Через несколько минут они перебрались в студию. Цеста запер дверь и стал осторожно снимать с Хрдлички пиджак.
– Твоя знаменитая студия?
– Можешь остаться здесь.
– Нет. К тебе могут заявиться. Не хочу подвергать тебя лишней опасности.
Цеста фыркнул, невольно дернув рукой. Хрдличка зашипел от боли, потом повернул голову, пытаясь заглянуть певцу в глаза.
– Ты мне веришь?
– Я помню: ты как будто пытался меня предупредить, но потом передумал. Конечно, интересы дела важнее, чем какой-то там певец, какой-то там друг… Мне ведь казалось… – Цеста резко мотнул головой и сухо сообщил: – Придется шить. Терпи.
– Послушай, я был уверен, что тебе это ничем не грозит…
– Я понять не могу, вы рассчитывали, что моя песня обеспечит вам алиби? И кто-то специально навел старика на мысль…
– Это был просто лишний штрих. В общей картине. Ни у кого не должно было возникнуть сомнений, что он совершил самоубийство.
– Не сердечный приступ?
– Наша пресса не может написать прямо, что президент покончил с собой. Но все, кто должен это знать, – будут знать.
– Сомнения будут в любом случае.
– Доказать никто ничего не сможет. А причины у него, поверь, были. Ну и ты – для полноты картины… Сосредоточься, пожалуйста, на том, что ты делаешь. Мне еще пригодится это плечо, – Хрдличка сделал глоток из принесенной Цестой для дезинфекции бутылки с водкой.
– Штрих! И что теперь – тебя тоже использовали, и ты стал мешать? Ведь, как я понимаю, это твои друзья пришли теперь к власти?
– Неправильно понимаешь, – вздохнул Хрдличка. – Мы проиграли. Сделали всю грязную работу, а потом нашелся кое-кто пошустрее. Вот и…
– Кто?
– Увидишь.
Цеста аккуратно перевязал плечо Хрдлички.
– А ты здорово заштопал. Спасибо. Я не рассчитывал.
– Ты мало что обо мне знаешь, – с горечью сказал Цеста. – А я о тебе, оказывается, еще меньше. Скажи мне одно, – даже находясь в собственной подземной студии с полной звукоизоляцией, Цеста невольно оглянулся через плечо, прежде чем задать вопрос: – Это ты его убил?
Хрдличка молча смотрел на него несколько мгновений, потом опустил глаза под пронзительным взглядом Цесты и поднял стиснутый правый кулак.
– Вот это, – он расправил пальцы, – сделал Хавран. Вернее, это было сделано по его приказу. Личному.
Цеста кивнул. Хрдличка помолчал еще, потом внезапно блеснул своей белозубой улыбкой.
– Да, это должен был сделать я. Но, представь себе, не пришлось. Он уже был мертв, когда я пришел.
Цеста моргнул.
– Не понимаю. Так он все-таки умер естественной смертью?
– Вполне. Когда у человека в сердце сидит пуля, пущенная с хорошим знанием анатомии, смерть более чем естественна!
Цеста выпрямился.
– Посиди здесь, я принесу еды.
Поднявшись наверх, в комнаты, Цеста первым делом подошел к окну и внимательно прислушался. Ничего, кроме плеска дождя. Кто знает, может быть, за домом следят, может быть, уже подбираются по лужайкам огромного сада среди разросшихся кустов?
Сторожка совсем пропала в темноте за стеной дождя, как будто ее и не было. Весь мир исчез, снаружи хлестал бешеный ливень, смывая запахи, пригибая уже примятую чьими-то шагами траву. Хорошо бежать от чего-то в такую ночь. И прятаться, наверно, тоже хорошо.
Из предосторожности Цеста не стал включать свет, переждал, пока глаза привыкнут к темноте, чтобы найти все, что ему было нужно, в залитых мраком комнатах.
Когда он вернулся в студию, Хрдличка спал, съежившись в кресле и прижимая к груди раненую руку. Цеста поначалу хотел уйти, оставив рядом со спящим поднос, но по размышлении подошел к Хрдличке и осторожно тронул за плечо. Тот вскинулся, диковато озираясь.
– Все тихо, – успокоил его певец.
– Ч-черт! – Хрдличка погладил правой рукой больное плечо. – Ты же, как… Будто каленым железом прижег. Может, поэтому девки у тебя надолго не задерживаются? С тобой, наверно, спать – как у печки, – он подхватил бутылку.
– Лучше поешь, – напомнил Цеста. – Если думаешь уходить сейчас, не стоит медлить. Ночь темная, дождь усилился. Сможешь убраться незаметно.
– Ха, – оскалился Хрдличка. – Значит, все-таки боишься, маленький певец? А говорили, будто это чувство тебе вовсе не знакомо.
Цеста пожал плечами.
– Я тебе предлагал остаться, ты отказался. Если передумал – милости прошу. Будешь сидеть здесь, я скажу музыкантам, что студию ремонтирую, даже Полина ничего не узнает, когда вернется.
– Нет, это слишком опасно, – помотал головой Хрдличка. – Я уйду сейчас.
– Твое дело. Ты хоть знаешь, куда идти?
– Тебе-то я бы в любом случае не сказал. И думаю, – Хрдличка бросил на него свой быстрый, пронзительный птичий взгляд, – для тебя само собой разумеется, что ты меня не видел? Так вот. Конечно, не видел. Но если припрут к стенке, геройствовать не смей.
– Посмотрю по обстоятельствам, – спокойно пообещал Цеста, и интендант снова быстро взглянул на певца, словно пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.
– Как тебя угораздило бежать без верхней одежды? – спросил Цеста, глядя на руки Хрдлички, неуклюже сжимавшие вилку и нож. В перчатках его движения всегда были абсолютно точны и изящны.
– Смываться пришлось срочно, буквально в чем был. Поверь, будь у меня время собраться и хоть что-то спланировать, я бы сюда не явился. Но положение было отчаянное, – он помолчал, потом взглянул на Цесту. – И я вдруг понял, что могу на тебя рассчитывать.
– Можешь, – согласился Цеста и вышел из студии.
Вернувшись, он протянул Хрдличке теплую кутку и бледно-голубую рубашку.
– Вот все, что нашлось в доме. Это дяди Иштвана. Я ему как-нибудь объясню. Тебе, конечно, велики будут, но в мои вещи ты вообще не влезешь.
– Да уж, – Хрдличка смерил веселым взглядом Цестино худое тело и стал расстегивать окровавленную рубашку с разорванным рукавом. Цеста осторожно помог снять ее со здоровой руки и высвободил раненое плечо.
– Вот перчаток, увы, нет. Мои тебе не налезут.
– Как-нибудь справлюсь.
– Примета, черт возьми…
– Не учи меня тому, в чем я разбираюсь гораздо лучше тебя, – усмехнулся Хрдличка, застегивая куртку. – Где-нибудь украду.
– А деньги?
– Есть, – Хрдличка хлопнул по заднему карману брюк. – Это я успел прихватить.
– Может, недостаточно?
– Их не бывает достаточно. Если сможешь, давай. Но не вздумай из-за меня лишать свою русскую новой шубки, – он подмигнул, сверкнул улыбкой и тут же взглянул на Цесту серьезно и даже торжественно. – Спасибо, Цесто. И помни: если вдруг что, в великомученики записываться не смей. Все это тебя совершенно не касается. И будь особенно осторожен с Вальденфростом.
– Мне казалось, вы с ним заодно.
– К нему у меня тоже счет имеется, – тихо признался Хрдличка. – Но до него добраться оказалось даже сложнее, чем до Хаврана. Это чертовски хитрая бестия.
– Почему ты никогда не говорил мне, чем занимаешься? Даже не намекнул? – спросил Цеста не без обиды. – Может быть, я бы тоже…
– Потому что от тебя это никому не нужно, – усмехнулся Хрдличка и на мгновенье стиснул плечо Цесты изуродованными пальцами. – Продолжай лучше петь свои рискованные песенки, но и тут будь осторожен. Другого такого голоса в нашей стране нет. Во всяком случае с тех пор, как фрицы пришили старика Артура. Понимаешь? Каждому свое. Хватит и того, что Шипек сбежал на Запад вместе со своей Сумрачной мелодией и всем прочим. И всем, что он еще напишет для тамошней публики, – он скривился.
Цеста выпустил Хрдличку через перистиль. Дождь шел слабее, но, несмотря на предрассветный час, было почти совсем темно.
– Прощай, друг, – сказал Иероним. – Спасибо.
– Удачи тебе, – Цеста протянул руку, и Хрдличка, поколебавшись мгновенье, быстро сжал ее сухой корявой лапой без ногтей.
Шершавые пальцы отпустили его руку, и не успел Цеста выдохнуть, как перед ним мелькнула черная спина в провисавшей на плечах широкой куртке, быстрые шаги прошлепали по залитому водой мрамору ступеней, и темная тень растворилась в мокрой ночи, только пискнул спросонья одинокий фазан, укрывавшийся от дождя под кустом.
Цеста поглядел на ладонь, которая словно до сих пор ощущала прикосновение Хрдлички, машинально вытер ее о брюки, повернулся и вошел в испуганно темный, словно во время бомбардировки, дом.
Придя в комнату, выходящую на террасу и парадный вход, он снова подозрительно уставился в темноту. В стороне мелькнул и погас огонек. Вероятно, в сторожке? Но все было тихо, не видно, чтобы дядя Иштван вышел в проливной дождь.
Почему-то Цесту упорно преследовали мысли о войне. Он почувствовал непреодолимое желание включить свет во всех комнатах, чтобы прогнать призрак, казалось бы, давно забытого страха. Право, слишком много было тогда страха, чтобы он мог бояться чего-либо еще в жизни…
Певец поспешил в студию, где было светло и спокойно, увидел на полу измазанную рубашку и пиджак Хрдлички, подобрал их и направился в пустую комнатушку в обширном подвале, чтобы сжечь вещи интенданта.

* * *

Цесту вели по казавшемуся бесконечным пустому и плохо освещенному коридору, и он едва осознавал происходящее. Когда высокий, подтянутый мужчина обратился к нему недалеко от выхода из студии на пустой вечерней улице и предложил следовать за ним, на ум пришла одна-единственная мысль: – «Вот и оно!» – и так до сих пор и вертелась в мозгу. Все остальное задавил, словно наехав гигантским бульдозером, внезапный и жестокий приступ боли.
Ягла шагал в паре десятков метров позади и явно хотел догнать и спросить о чем-то, но, поняв, что происходит, замедлил шаг, стараясь, чтобы это не бросалось в глаза, и спокойно прошел мимо.
Такое бывало. Смертоносно-вежливое предложение проехать куда-то без уточнения, куда именно, могло означать допрос, арест, исчезновение без следа…
В тот день, незадолго до его ухода, кто-то из капелы к слову упомянул Хрдличку. Цеста сделал вид, что не расслышал. Праздничный концерт и самоубийство президента не обсуждались ни разу за прошедшие три недели, просто шла напряженная работа над новым альбомом, из которого с общего безмолвного согласия было выкинуто несколько действительно «рискованных», как выразился бы Хрдличка, песен. На Цесту посматривали с опаской. Все ждали, что чем-то его выступление откликнется. И в охватившем крохотную страну в центре Европы мертвом штиле никто не знал, как себя теперь вести и куда подует ветер. В любом случае, рассчитывать на кардинальные перемены вроде бы не приходилось, разве что к худшему.
Шаги Яглы стихли в пустом переулке, и Цеста, так и не произнеся ни слова, ничего не спросив, последовал за обратившимся к нему мужчиной, слыша за спиной шаги другого.
Вероятно, следовало бы броситься в сторону, ошеломить одного из них неожиданным ударом – жилистый певец был крепче и сильнее, чем казался с виду, у него могло получиться… Но что дальше? Куда он мог бежать, где прятаться? К тому же у него как будто разом растаяли все кости в ногах, и он смутно удивлялся, что их удается как-то переставлять. А дома была Полина, как раз вчера она вернулась из Польши…
Цеста пошатнулся: внутри черепа будто прижгло раскаленным железом, но каким-то образом он устоял на ногах, потянулся рукой ко лбу, и его подтолкнули вперед. «Вот и оно», – постоянно повторял где-то там, внутри, в самом очаге боли, чей-то, может быть, его собственный, голос, почти в ритме песни. Стены плыли и изгибались перед глазами, тускло горевшие лампы превратились в мутные желтоватые пятна.
Звук отворяемой тяжелой двери донесся словно издалека, и Цесту снова подтолкнули вперед, в абсолютно пустую комнату.
– Ждите, – бросили ему, и дверь захлопнулась. Цеста не без труда запихал плохо слушавшуюся, налитую свинцом руку в карман, чтобы обнаружить, что таблеток, которые он держал при себе постоянно вот уже более десятка лет, нет на месте. Смутно удивившись, он сообразил, что их отобрали при обыске, как и часы и документы, и обругал себя за то, что не обратил внимания. Нужно было попросить, уговорить, любой ценой выпросить… Впрочем, при том как этот обыск происходил, вряд ли можно было рассчитывать на понимание или сочувствие.
– Что ж, может быть, это и не худший вариант, – пробормотал Цеста и попытался оглядеться слезящимися глазами.
Он находился в помещении без окон, с голыми, выкрашенными какой-то светлой краской стенами. Комната была освещена, даже довольно ярко, но ни цвет ее стен, ни размер Цеста не в состоянии был определить. Она казалась ему убийственно тесной, и в то же время противоположная стена находилась недостижимо далеко. Сияющие пятна прикрученных к светлому потолку ламп резали глаза. Цесту мутило от неприятного запаха, который он не рискнул бы определить. Впрочем, может быть, запах тут был и ни при чем.
Он повернулся и шагнул к ближайшей стене. Стена качнулась перед глазами, собственный вес увлек его вперед, и Цеста тяжело врубился в бетонную крашеную поверхность плечом и медленно сполз на пол. Перед глазами плясали круги, образованные из желтого света ламп, они сливались в один, разделялись, скользили в стороны. Цеста закрыл глаза, повернул голову, чтобы прислониться мокрым от пота виском к стене – голая крашеная поверхность казалась прохладной.
Маргит – возникло откуда-то слово, очень важное слово, значение которого еще следовало вспомнить.
«Маргит,» – прошептал Цеста, сворачиваясь в клубок у стены.

В июле мы с Лео в первый раз попробовали устроить творческий вечер с мистико-романтико-философско-исторической программой. Нам понравилось, и теперь мы решили повторить этот опыт. Итак, еще раз.

Любовь Паршина и Таргис — молодые петербургские литераторы, авторы стихов и прозы. Основной мотив их творчества — история. История человечества и человека, история реальная и легендарная.

На литературном вечере «Мозаика времени: игра света и тени" Любовь Паршина и Таргис прочитают стихи, короткие рассказы и отрывки из более крупных прозаических произведений, посвященных разным временам, от начала истории и до наших дней. Основой этим произведениям послужили легенды, исторические факты и вольная фантазия авторов. Слушателей и гостей вечера приглашают окунуться в атмосферу минувших столетий и задуматься над днем сегодняшним.

Мозаика времени пестра и многообразна — в ней переплетаются трагедия и моральный подъем, смешное и страшное, она полна игры света и теней. Ведь именно эта игра придает объем и реалистичность любой картине.

Произведения, повествующие о древнем мире, в основном, посвящены размышлениям о религии, об отношении личности и Бога, в большинстве стихотворений и произаических фрагментов о более поздних временах присутствуют элементы мистики, популярные в наше время готические мотивы, есть среди них и полностью реалистичные зарисовки.

В конце вечера состоится презентация новых книг обоих авторов.


Большое здание с колоннами на углу Невского и Мойки, центральный вход, по лестнице на второй этаж, попадаете в ротонду и там от входа первая дверь налево - Центр по искусству и музыке. Добро пожаловать, будем очень рады!

Серия сообщений "Мои стихи":

Кое-что живет на http://stihi.ru/avtor/targhis

Часть 1 - ПОСЛЕДНИЙ СПЕКТАКЛЬ
Часть 2 - МОЗАИКА ВРЕМЕНИ: творческий вечер двух молодых питерских авторов
Часть 3 - МОЗАИКА ВРЕМЕНИ. ИГРА СВЕТА И ТЕНИ: совместный творческий вечер двух молодых авторов

Июль-август в немецкоязычном пространстве — время, когда закрывается большинство крупных театров, и постановщики мюзиклов, а следом за ними и ценители, перебазируются в провинцию, часто — на открытые сцены в живописных местечках, в руинах старинных крепостей, на горных озерах…



Летняя природа обеспечивает представление нерукотворными декорациями, сообщая действу особую атмосферу, однако есть у этой благодати и своя оборотная сторона: унылые ряды закутанных в прозрачные плащи зрителей, мокнущих под дождем, ежащихся при порывах шквалистого ветра или плавящихся под нестерпимо палящим солнцем, щурясь против света на сцену. Отменяют представления редко, в случае отмены назначают дополнительные, возвращать деньги за билеты не принято…



Мое тройное посещение нового мюзикла «Визит старой дамы» по классической пьесе Фридриха Дюрренматта на Тунерзее в Швейцарии протекало в поистине экстремальных обстоятельствах, и однако великолепная, полная нарастающего напряжения постановка Христиана Штруппека на озерной сцене определенно стоила долгого путешествия на родину Вильгельма Телля (15 часов в одну сторону через Хельсинки, так как рейсы оттуда существенно дешевле, чем из Питера).

Мне еще повезло. Представление накануне моего приезда было отменено, и в мой первый день в Туне прогноз обещал непролазный дождь, однако днем лишь слегка накрапывало, к вечеру же вовсе посветлело и выглянуло солнце.

Несмотря на это, а озере дул пронизывающий ледяной ветер, меня трясло так, что соседи косились с жалостью (и теплее кутались в куртки и пледы), и я с ужасом думала, что мне тут еще два спектакля сидеть… Замерзли насмерть все, кто там был, и в куртках, и в пледах (подозреваю, что пледы продавали тут же при входе, потому что много было одинаковых, но я не видела, где). Аплодировали горячо и воодушевленно, так как это был хоть какой-то повод подвигаться. И однако, действо захватывало невероятно, в какие-то моменты заставляя абстрагироваться от дискомфорта, и в целом эффект был что называется контрастный — сродни тому, что испытывает самец богомола, которого самка пожирает по время секса…

На следующее утро все, кто были на озере вечером, оделись насколько было возможно тепло, и, конечно же, нас ждало бешеное солнце, чей эффект еще усиливала водная гладь, ни ветерка и раскаленные сиденья.

Вечером условия были идеальные – тихо, ясно, прохладно, но не до дрожи, вот только мы нас уже так обожгло солнцем, что страшно было в зеркало смотреть…

Смысл утренних представлений мне остался непонятен, так как за отсутствием темноты нельзя использовать игру освещения, которое в любой пьесе играет значительную роль, не говоря уже о бьющем в глаза солнце. Соответственно, и стоят эти представления вдвое дешевле, и зал незаполнен, а как должно быть тяжело актерам, у которых уходит на работу целый день, да еще начинается с раннего утра после вчерашнего вечера на сцене!

Зато зритель-фанат, которому выдалась возможность упаковать в два дня три спектакля, медленно поджариваясь заживо, наслаждался бравурными мелодиями и бушующими страстями и радостно предвкушал вечерний спектакль.



В немецкоязычном пространстве пьеса Дюрренматта входит в школьную программу, каждый ее хорошо знает, и потому особенно примечательно, что публика с распростертыми об’ятьями и стоячими овациями встретила мюзикл, в котором знакомой гротескной и страшной истории сообщили несколько иное звучание, бОльший драматизм, бОльший эмоциональный накал и жестокость, добавив новые сатирические мотивы.

Для тех, кто не в курсе:

Маленький городок Гюллен, несмотря на неплохой потенциал – руды-фабрики-заводы – находится в состоянии безысходной нищеты, и единственная его надежда на возрождение – приезд миллиардерши Клэр Заханассьян, когда-то выросшей в этом городе. Население очень надеется на сентиментальный порыв богатой дамы и на то, что ее бывший возлюбленный Альфред Илль, местный владелец лавки, настроит ее на нужный лад. Клэр обещает городу фантастическую сумму денег, но только в обмен на труп Илля. Когда-то Илль сделал ей ребенка и отказался его признать, Клэр подала на него в суд, но он предоставил подложных свидетелей, которые показали, будто тоже спали с ней, город осудил девушку и выставил прочь, Клэр потеряла ребенка и стала проституткой. Чередой удачных браков сколотив гигантское состояние, она возвращается в родной город, чтобы отомстить. Город выступает в защиту Илля и отвергает ее абсурдное требование, однако в горожанах подспудно зреет надежда, что раз деньги обещаны, все как-нибудь устроится, и город свое получит. Они начинают покупать в кредит дорогие вещи, и чем выше растут долги, тем прочнее весь город утверждается в готовности совершить убийство. Илль мечется в страхе и отчаянии, ища защиты у властей, пытаясь бежать, но в результате именно страх позволяет ему трезво оценить собственные поступки и из подлеца превратиться в достойного человека. Попутно выясняется, что именно Клэр скупила все предприятия города, намеренно разорив его, чтобы подвести к этой черте, за которой ни у кого из персонажей уже нет иного пути. Приговор Иллю выносят общим голосованием и убивают – всем миром, чтобы получить вожделенный чек.



В программке спектакля город Тун, подобно Гюллену в пьесе, гордо назвали «городом с культурой, где раз переночевал Гёте и Брамс написал сонату для скрипки и разные песни», намекая тем самым, что Тун идеально подходит как естественная декорация для пьесы.


Музыка на мой – положа руку на сердце – невзыскательный вкус вряд ли отличалась большой оригинальностью, но и скучать не позволяла, бравурная, страстная и привязчивая – обрывки мелодий до сих пор, по прошествии пары недель, вертятся в голове.

Режиссура и хореография были великолепны, в очередной раз признаюсь в любви Гергену и Штруппеку, и остается только радоваться, что Уве Крёгер в последнее время плотно держится этих режиссеров, и что создатель сего действа ныне служит интендантом ФауБдубльВ – Об’единения Венских Театров. Думаю, нас ждет еще много интересных постановок.

Все сооружение, включая зрительские ряды, располагалось на воде. С суши металлическая конструкция имела вид далеко не эстетичный, напоминая гигантский спрессованный клубок металлических трубок или сложенный кусок проволочной изгороди. Со стороны озера крутым амфитеатром поднимались к «ложам» (закутку под навесом) простенькие пластиковые стульчики. Оркестровая яма была полутоплена под сцену и накрыта сверху стеклом на случай дождя, поэтому первые ряды находились почти у самой сцены (как я это люблю!). Все подсобные помещения, видимо, располагались под сценой, чуть ли не под водой, большинство входов туда были хорошо спрятаны, и появления артистов из ниоткуда временами завораживали.





Декорации состояли из железных конструкций, изображающих примитивные силуэты домов (в начале пьесы покосившихся и серых, отмечая упадок Гюллена, к концу – прямых, горящих кроваво-красным на фоне черного неба), черного паруса яхты Клэр с логотипом «Z» а ля Зорро, скамейки в уголке, да пары столов и ящиков, которые выносили по мере необходимости. На заднем плане поднималась огромным треугольным крылом часть сцены, на которую выходили юные Клэри и Альфред в воспоминаниях героев на фоне шикарного заката. Задником служила ровная гладь Тунерзее, гордые вершины Альп, вечерняя заря и крупно-звездное ночное небо.



Вся задняя часть сцены была покрыта водой по щиколотку, в отдалении она сливалась с озером – наверно, там был какой-нибудь бортик, с первого ряда не видно, и обряженный в резиновые сапоги каст (включая девушек в воздушных бальных платьях) увлеченно бегал там, топал, поднимая брызги. На самом деле, все это было очень уместно, и вода играла не последнюю роль в создании атмосферы.

Главное изменение в сюжете относительно источника касается образа Клэр. В оригинальной пьесе Клэр вряд ли может вызывать симпатию со своими протезами, бесконечными мужьями, нарочитой жестокостью. Здесь же гротескные черты убрали – мужей, слепцов-кастратов, фарсовый судебный процесс в гостинице – все всё помнят, всем всё и так понятно.

Kлэр – великолепная Пия Даус – является в город не на поезде, а на яхте под черным парусом и медленно спускается на берег: высокая, худая, затянутая в элегантный черный брючный костюм, с пышной шапкой седых кудрей, тяжело опираясь на трость. В двух мощных номерах «Gerechtigkeit» (Справедливость) и «Die Welt gehört mir» (Мир принадлежит мне) она рассказывает свою историю. Вина Альфреда здесь еще глубже: после суда Клэр спорила с ним в неком амбаре, он толкнул ее, так толкнул, что решил, будто она умерла, и тихо смылся от греха подальше. Клэр осталась жива, но потеряла ребенка – непосредственно по его вине. Самая жестокая сцена спектакля показывает нам, как девушка в платьице с окровавленным подолом, шатаясь, уходит из родного города и становится шлюхой. Зрителю ясен бешеный накал владеющих Клэр чувств – страдания, обиды, ненависти, любви, и она вызывает равную симпатию с Иллем. Ей достаточно было сказать одно слово, чтобы все закончилось хорошо, но в каждом ее жесте столько боли, что вся невозможность прощения для нее совершенно очевидна.



Глубже, объемнее сделали других персонажей, чьи образы в оригинальной пьесе были лишь схематично набросаны. Матильда, жена Илля, здесь безумно любит своего мужа, в страстном соло «Ich schütze dich» (Я буду тебя защищать), она клянется стоять рядом с ним до конца: «Ты причина того, что я дышу». В отличие от источника Матильда не предает Альфреда до самого финала (не покупает себе ценную шубку ), он сам отвергает ее любовь, раскрыв ей правду: он всегда любил только Клэр, а женился – на Матильдиной лавке. И на общественном собрании, Матильда голосует против Илля последней, нехотя, все еще сомневаясь, в отличие от милых деток, готовых убить родного отца ради будущего благополучия (самый страшный и циничный, на мой взгляд, момент в постановке).

Таким же образом усилили линию и образ полицмейстера (Норберт Ламла) – здесь он друг Илля с детства, и когда Альфред прибегает к нему за защитой («Это же все не всерьез, и знаешь, почему? Да потому что сумма в два миллиарда – дико завышена! Ну хотела бы тебя убить – обратилась бы к профи. За тебя – тыщи две-три, но два миллиарда – это же смешно просто!»), они исполняют проникновенный дуэт – настоящий гимн дружбе «Freunde fürs Leben» (Друзья на всю жизнь). В конце пьесы, принеся дорогому другу пистолет с заботливой рекомендацией «В рот надежнее», полицмейстер снова напомнил Альфреду об их дружбе, но не смог завершить строку: «… и до смерти».



Остальные персонажи – учитель, бургомистр, священник – получили имена, тоже став понятнее и ближе, и нам, и загнанному в угол Иллю. Естественно учителю досталось отдельное соло – роль последнего в городе честного человека (кстати, здесь он не произносит на собрание свою ханжескую речь и голосует одним из последних) досталась Итану Фриману, фигуре в немецкоязычном мюзикле, пожалуй, не менее весомой, чем Уве и Пия.

Таким образом, здесь ситуация более драматична: здесь нам предлагают встать на место не только центральных персонажей, но и каждого жителя Гюллена и ощутить, что речь идет не о жизни одного из жителей твоего города, а о жизни твоего близкого друга, мужа, отца… И совсем иначе воспринимается ужас Илля, когда он, услышав звук нового колокола в церкви (Священник: «Прекрасный тон, правда? Такой… позитивный!»), восклицает: «И ты, Йоханнес! И ТЫ!». И священник, изменившись в лице, кричит Иллю бежать и избавить город от искушения.

Первым хитом пьесы – номер, рассчитанный на шоустоппер, была общая песня «Ungeheurlich» (Чудовищно) — возмущенный протест города в ответ на предложение Клэр, в хореографии номера использовалась водная поверхность сцены, и получился мощный, ритмичный танец среди летящих брызг в сочетании с жестким, сухим звучанием немецкого текста.



Конечно, много и было сатирических и просто смешных эпизодов: милитаристкое оформление охоты на черную пантеру, псевдо-христианское шоу для журналистов, фигура мясника, присланного присмотреть, чтобы Илль не вздумал выступить перед прессой – настоящий монстр Франкенштайна. Но если на первых двух шоу публика настроена была посмеяться, то на третьем в зале стояла тишина – настолько восприятие публики попало в тон с переживаниями Клэр и Альфреда, что было не до смеха.

Не скажу, что Уве Крёгер в роли Альфреда Илля как-то особо поразил меня или что я увидела в его исполнении нечто для себя новое. Видела я перед собой то Максима де Уинтера, то Георга фон Траппа. И видела я именно то, что и ожидала увидеть, просто, как я знала с самого начала, как услышала, что он будет играть в этом мюзикле, его гиперэмоциональная манера игры идеально подходит к образу Илля. И сыграно было соответственно. Плюс присутствие на сцене Пии, а между этими двумя неизменно возникает такая энергетика, что хватило бы на электричество во всем Туне на вечер…



Здесь было все: ностальгические воспоминания юности, растущий страх, надлом, готовность унижаться и умолять о пощаде, пробудившееся заново чувство и наконец – не тупое безразличие обреченного, смирившегося со своей судьбой, а холодная гордость человека, который прошел все круги ада и по-новому видит мир. Здесь не прозвучали мои любимые слова Илля в пьесе: «Для меня это будет правосудием, чем это будет для вас, не знаю» (их заменили на целую песню), однако, когда полицмейстер взвыл: «Я несколько ночей не спал, прежде чем сделать это предложение!», Илль холодно спрашивает с каменным лицом: «Какое предложение?» — ясно, что помогать своим палачам он не намерен. И проводив старого «друга» эхом их дуэта: «(друзья)… до смерти!», держа в руке пистолет, он исполняет свое единственное (и необыкновенно драматичное) соло: «Ich hab die Angst besiegt» (Я победил страх) и тихо кладет пистолет на пол.

И особенно страшно видеть, как, гордо войдя на собрание и твердо приняв приговор общественности, перед лицом смерти Илль внезапно ломается, и дрожащим тихим голосом жалобно лепечет: «Прямо сейчас? Я думал, это произойдет дома…»

Но в финале есть и некий светлый момент. Когда тело Илля со стуком падает за сомкнутыми рядами горожан, Клэр вздрагивает, оглядывается и видит на горе – в мире воспоминаний, — как к их молодым образам прибегает девочка – их нерожденная дочь. Словно, пройдя через страдание, ненависть и любовь, там, в ином пространстве, они теперь всегда будут вместе.

Но Клэр пока еще здесь. Над телом Илля она протягивает бургомистру чек и называет весь город убийцами. Черный парус исчезает в озере, бургомистр выходит на авансцену и поднимает в руке чек, а все население Гюллена жадно тянет к нему руки.



А потом над гаснущими прожекторами, на потолке театра, где сценой служит вода, а декорациями горы, становятся ясно видны звезды, яркие и близкие…





С февраля 2014 года мюзикл «Визит старой дамы» будет идти с тем же звездным составом (во всяком случае, что касается Уве Крёгера и Пии Даус) в венском «Ронахере». Будет очень любопытно посмотреть это действо в большом театре, вот только сложно предугадать, когда будет выступать Уве, так как в начале следующего года ему придется играть одновременно в трех спектаклях.

Любовь не приходит к концу

Серия сообщений "Мюзиклы":
Часть 1 - Edelweiß, Edelweiß, sei der Heimat ein Segen
Часть 2 - Интервью с Уве Крёгером о "Звуках музыки"
...
Часть 7 - ВЕЧЕР ИМПЕРАТРИЦ И КОРОЛЕЙ
Часть 8 - TIME OF THEIR LIVES
Часть 9 - ВИЗИТ СТАРОЙ ДАМЫ НА ТУНЕРЗЕЕ

Я получила интересный заказ - сделать портрет Стива Бартона в роли Кролока.

Фотографии не передают (фотограф из меня хреновый ), но получилось действительно похоже. Правда, особенно похоже было, пока я не сделала ему вампирский грим, так как лепила-то я его с Рауля...

16,5 см.
Волосы темнее, чем хотелось бы, но не совсем черные - я их красила в серый цвет (без особого успеха) и есть отдельные седые пряди. Костюм - не в точности, как по роли, это фантазия на тему. Плащ бархатный, с красивым орнаментом (скорее, в более венгерском духе), жабо и шелковая бабочка, жилет из ткани с металлическими пуговичками, на пальчиках острые коготки и кольца, на мизинце - печатка с буквой К. Лацканы фрака (под волосами все равно не видно) из шелкового "меха", мне просто очень нравится ткань, хотелось применить, и выглядит аристократично, она же на обшлагах и хлястик на спине, и еще на фраке черные стразы. На ботинках шнурки.

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
...
Часть 9 - ВАМПИР, ИГРАЮЩИЙ НА СКРИПКЕ
Часть 10 - авторская кукла ведьмак Геральт из Ривии
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Любовь Паршина и Таргис — молодые петербургские литераторы, авторы стихов и прозы. Основной мотив их творчества — история. История человечества и человека, история реальная и легендарная.

На литературном вечере «Мозаика времени: мифы, история, судьбы…» Любовь Паршина и Таргис прочитают стихи, короткие рассказы и отрывки из более крупных прозаических произведений, посвященных разным временам, от начала истории и до наших дней. Основой этим произведениям послужили легенды, исторические факты и вольная фантазия авторов. Слушателей и гостей вечера приглашают окунуться в атмосферу минувших столетий и задуматься над днем сегодняшним.

Мозаика времени пестра и многообразна — в ней переплетаются трагедия и моральный подъем, смешное и страшное. Произведения, повествующие о древнем мире, в основном, посвящены размышлениям о религии, об отношении личности и Бога, в большинстве стихотворений и произаических фрагментов о более поздних временах присутствуют элементы мистики, популярные в наше время готические мотивы, есть среди них и полностью реалистичные зарисовки.

В конце вечера состоится презентация книги Таргис «Золотая пчела/Мистраль» — сборника, включающего две детективно-мистические повести (Санкт-Петербург: Геликон-Плюс, 2012).

Серия сообщений "Мои стихи":

Кое-что живет на http://stihi.ru/avtor/targhis

Часть 1 - ПОСЛЕДНИЙ СПЕКТАКЛЬ
Часть 2 - МОЗАИКА ВРЕМЕНИ: творческий вечер двух молодых питерских авторов
Часть 3 - МОЗАИКА ВРЕМЕНИ. ИГРА СВЕТА И ТЕНИ: совместный творческий вечер двух молодых авторов

И последняя

Часть четвертая

Часть третья

И дальше :)

Вторая часть (из пяти)

Уже несколько лет хотела написать роман о вампирах, все ждала идеи - и вот, наконец, мой герой явился. Классически, во сне, темным декабрьским утром (где-то вскоре после третьего просмотра "Бала вампиров" в музкомедии... не без этого ;) ), и взялся за дело решительно - следующие полгода прошли сплошь в замке в Карпатах...


Роман получился неожиданно об'емный.


Некоторым образом это продолжение "Золотой пчелы", есть общие идеи и темы, общие персонажи, но в развитии сюжета это практически не имеет значения, здесь совсем другая история.


Пока буду выкладывать на самлиб, а там видно будет:

Первая часть (из пяти)

Ведьмак Геральт из саги Анджея Сапковского. Туника, наплечники, перевязь, части перчаток и ботинок из натуральной кожи, на ботинках шнурки из нитей. Шипы на плечах и перчатках, рукояти меча и кинжала из пластики под серебро. Рост 15,5 см.

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
...
Часть 8 - Авторская кукла "Призрак Оперы"
Часть 9 - ВАМПИР, ИГРАЮЩИЙ НА СКРИПКЕ
Часть 10 - авторская кукла ведьмак Геральт из Ривии
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Имелся в виду Лестат, но можно считать, что это Герберт, научившийся играть на скрипке (в конце концов, он мальчик музыкальный, в каноне на клавесине играл). 17 см.

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
...
Часть 7 - ВАМПИРЧИК
Часть 8 - Авторская кукла "Призрак Оперы"
Часть 9 - ВАМПИР, ИГРАЮЩИЙ НА СКРИПКЕ
Часть 10 - авторская кукла ведьмак Геральт из Ривии
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Призрак Оперы играет на скрипке музыку ночи. Рост 16 см. Книжечка полноценная, прошитая, в бархатном переплете, форзац, нахзац с орнаментом того времени. На ботинках шнурки из нитей, есть цепочка на жилете. Скрипка и ботинки покрыты глянцевым лаком, на фотографиях его еще нет - забыла. Бровь размазалась, но было сложно пролезть под смычок кисточкой И между шляпой и плащом оказалось не видно, что волосы настоящие, натуральный шелк :) На пюпитре - череп. На фотографиях не видно, кольцо на мизинце, разумеется, тоже есть :)

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
...
Часть 6 - Зимняя бабочка
Часть 7 - ВАМПИРЧИК
Часть 8 - Авторская кукла "Призрак Оперы"
Часть 9 - ВАМПИР, ИГРАЮЩИЙ НА СКРИПКЕ
Часть 10 - авторская кукла ведьмак Геральт из Ривии
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

1 апреля сходили в Дом Кино на новый фильм о Людвиге Баварском.



Во-первых, спасибо Никнивен за то, что нашла инфу про этот фильм, иначе я бы никогда о нем не узнала. А фильм посмотреть стоило.

Одна из известных фраз баварского «сказочного» короля «король должен оставаться вечной загадкой» оказалась для него вполне справедлива. Личность этого в высшей степени незаурядного человека при большом количестве свидетельств очевидцев, источников, писем, дневниковых записей до сих пор во многом остается загадочной и непостижимой. Лишний вопрос для кинематографистов: в какой мере и в каких вопросах стоит предложить свою версию событий, а где уместнее просто промолчать? Как найти логические связи меж поступками человека талантливого, увлеченного и неадекватно мыслящего? Немецкие кинематографисты в очередной раз взялись за решение этой непростой задачи, и думаю, решили ее неплохо.

Первый вопрос, который возникает естественным образом: «А надо ли было делать новый фильм, когда есть классический фильм Висконти 1972 года, когда есть красавец Хельмут Бергер, и лучше все равно не скажешь?» Теперь я могу ответить: да. У нового фильма, без затей озаглавленного «Ludwig II», есть свои несомненные достоинства. Здесь нам предлагают созданную современными средствами яркую, дивно красивую картинку и новые, свои собственные грани в портрете Людвига Виттельсбаха. Ценность этой интерпретации, может быть, как раз в том, что это национальная баварская продукция, здесь Людвиг представлен так, как видят его потомки его собственных подданных.

Начало фильма представилось несколько сумбурным, с постоянным повторением лозунгов за искусство и против войны, которые минут через пятнадцать начинают действовать на нервы, и нехваткой каких-то спокойных кадров для передышки. Однако потом все это некоторым образом устраивается, и сюжет захватывает. Понятно, что сумбурность эту и стремительную смену эпизодов вызывает необходимость втиснуть большую историю в ограниченный объем времени. Из-за этого же приходится отказываться от многих важных фактов и сюжетных линий в пользу пары основных, которые неизбежно оставляют ощущение, что нечто важное было упущено. Такое ощущение у меня было сразу после фильма, однако когда первое впечатление прошло, и я стала вспоминать, чего же там, собственно, не хватает, то обнаружила, что вообще-то все, что надо, в фильме присутствует, не упущено практически ничего, хотя некоторым фактам или персонажам отводится секунда-другая экранного времени.

Почти до конца фильма думала, где шляется граф Дюркхайм, адъютант короля, который в остальных виденных мной интерпретациях исполнял роль близкого друга и защитника Людвига – возможно, безосновательно… Здесь он появился секунд на пятнадцать, хотя как адъютант мог бы и почаще мелькать в кадре.

Но в целом достойно показана не только фигура самого короля, но и его эпоха, в тех же скупых кратких отсылках представлены настроения в обществе, революционное прошлое Вагнера, даже демократические взгляды Элизабет.

Главным достоинством фильма однозначно является его главный герой. Сабин Тамбреа, 28-летний румын ростом 1.93, прекрасно справился с нелегкой задачей. Именно рост, совпадающий с ростом самого Людвига, и привел его в этот проект. Лицом он на Людвига непохож, однако правильная штатура, вероятно, куда более важна, так как создает общее впечатление, а остальное достигается хорошей актерской игрой. Длинная, тонкая фигура, затянутая в наглухо застегнутый сюртук или черную рубашку, создает ощущение хрупкости. Людвиг на всех смотрит сверху вниз, нам доходчиво демонстрируют его спортивную форму, и в то же время он теряет сознание при любом всплеске эмоций. Молодой актер благополучно тянет на своих плечах весь фильм, весь груз сложной и неоднозначной роли, переходя от нежной восторженности и безумному рыку. Там есть момент, где после тяжелого спора из-за Вагнера Людвиг лежит едва не при смерти, над ним хлопочут врачи, приходит родная мать и в самый подходящий момент ходит вокруг него, зудя: «А я тебя предупреждала, выгони Вагнера, подпиши приказ о мобилизации!» Прежде чем прибежали любящий дядюшка и братец и стали капать на мозги уже с двух сторон (при таких родственничках сойти с ума немудрено), Людвиг посылает мать далеко и совершенно справедливо, и в момент, когда он кричит на нее, видно, как к его лицу на глазах приливает кровь. Решпект. У мальчика определенно большой талант, и что особенно приятно, здешняя интерпретация образа полностью совпадает с моим видением Людвига Баварского. Собственно, посмотрев трейлер, увидев эту тонкую фигуру, жесты, мимику, я сразу поняла, что это будет мой Людвиг и что смотреть надо обязательно.



В фильме традидионно много внимания уделяется отношениям короля и Вагнера – еще бы, это все-таки главное свершение Людвига, как говорат, меценатский подвиг. Вагнер очень хорош, хотя я бы добавила кое-что в эту линию… ну, как и во все

Отношения с Элизабет вопреки традиции остались в стороне, Элизабет время от времени заезжает в гости главным образом, потому что печется о судьбе Австрийской имерии (что для нее совсем нехарактерно). Впрочем, ИМХО страшна она так, что чем меньше ее в кадре, тем лучше.

На первом плане здесь оказалась история с Зофи и несостоявшейся свадьбой. Зофи, которую традиционно стремятся представить или совершенно неинтересной, или в чем-то неприятной, однозначно симпатична – авторы не делают Людвигу поблажек, и их версия событий вполне удовлетворительна.

Центральный мужской персонаж помимо главного героя – шталмейстер Рихард Хорниг, пользовавшийся большим доверием короля и неоднократно упоминавшийся в его дневнике. На мой взгляд, слэшевая линия получилась слащаво-надуманной, зато хоть глаз отдыхает, поскольку дам тутошних лучше не видеть.

Собственно, у меня всего три претензии к фильму, и одна из них именно в этом: неужели нельзя было найти трех красивых женщины на роли матери и двух кузин Людвига? Потому что то, что мы имеем в фильме, нарушает общую гармонию и не соответствует исторической правде. В конце концов, это была одна семья, они все были похожи между собой (включая Людвига) и обладали утонченной аристократической наружностью, и если уж режиссеры искали точного соответствия главного героя по росту, то могли бы и тут постараться…

Второе мое замечание – можно было бы больше внимания уделить одержимости Людвига техническим прогрессом. Его собственная вовлеченность в процессы строительства и изобретательства и некоторые другие подобные моменты заняли бы лишних несколько минут за весь фильм и работали бы в пользу главного героя.

И еще разочаровала концовка фильма. Авторы пошли по пути наименьшего сопротивления и представили официальную версию, предложенную Людвиговыми вероятными убийцами: совсем свихнулся, дернулся бежать, случайно локтем пришиб доктора и почему-то утонул. И ни слова о том, что на другом берегу озера его ждали друзья, готовые вывезти его за границу, хотя это вроде бы установленный факт? Сорокалетнего Людвига играет другой актер, визуально он подходит для роли хорошо, но такое чувство, что его вообще стараются поменьше держать на экране и задачу перед ним ставят гораздо более простую, нежели у Тамбреа – он просто показывает явную психическую деградацию, на фоне которой действия правительства представляются правомерными.
Это, конечно, право авторов, однако, в любом случае, эпизоды ареста, заключения и смерти Людвига решены откровенно слабо – или просто торопливо, из-за ограниченного времени.

Зато ведущую роль в фильме вместо теряющего рассудок короля принимают иные персонажи – Нойшванштайн, Линдерхоф, Херренкимзее, его фантазийные замки-дворцы. Вообще, умопомрачительная картинка и грациозная операторская работа – еще одно большое достоинство этого фильма. Не говоря уже о современном качестве техники и освещения, которые заставляют пышные интерьеры и эффектные здания сиять по-новому в сравнении с тем же классическим вариантом. Кроме дворцов Людвига и внушительной мюнхенской Одеонплатц, нам показывают Версаль, знаменитую зеркальную галерею Версальского дворца и ее копию в Херренкимзее, словно бы предлагая сравнить.



С замками оказались связаны два момента большого веселья. Первый был, когда переводчик размеренно и старательно, по слогам, произнес: Ной-ШВАЙН-штайн. Для нешпрехающих: шван – лебедь, швайн – свинья, разные вещи, не правда ли?

И достойным завершением этого похода в кинотеатр стал плакат, который мы увидели, когда после просмотра, впечатленные печальной судьбой Людвига (а именно в Нойшванштайне происходит его окончательная деградация, порывы к самоубийству, арест) спускались по лестнице кинотеатра. Плакат во всю стену с фотографией Нойшванштайна и надписью: «Лучшие моменты жизни!»

После месяцев откладывания денег и ожидания она добралась домой и она прекрасна.
Уникальная шарнирная кукла от замечательного мастера Ольги Good. Изначально модель называлась Бонни из серии Sweetest Perfection, имя Машенька возникло спонтанно - так окрестила ее фотограф на профессиональной фотосессии, и это имя так при ней и осталось.
Кукла выглядит совершенно живой, особенно поражают фантастически выразительный взгляд и крохотные - совершенно настоящие - ручки, а также, общая гармония цвета, настроения, выражения.
Здесь уже фотографии на новом месте :)

Серия сообщений "Коллекционные куклы":
Часть 1 - Кукольный дом - Гойя, скрипач-пикси
Часть 2 - Кукольный дом - Роза
Часть 3 - Кукольный дом
Часть 4 - Машенька

Граф-Вампир со своим домашним любимцем. Фанарт, навеяно "Танцем вампиров". Ростом 16 см. Бархатный плащ, на руках - коготки из прозрачной пластики, сапожки с каблучками.









Можно здесь заказать:

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
...
Часть 5 - Сова для телефона
Часть 6 - Зимняя бабочка
Часть 7 - ВАМПИРЧИК
Часть 8 - Авторская кукла "Призрак Оперы"
Часть 9 - ВАМПИР, ИГРАЮЩИЙ НА СКРИПКЕ
...
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Зимняя девушка-эльф прогуливается с любимцем-горностаем по льду замерзшего озера. На фотографии, увы, не видно, как по-морозному посверкивает "наледь" на подставке. Пальтишко из полимерной глины, декорировано кружевом и мехом. Рост 15 см.

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
...
Часть 4 - Июльский клевер
Часть 5 - Сова для телефона
Часть 6 - Зимняя бабочка
Часть 7 - ВАМПИРЧИК
Часть 8 - Авторская кукла "Призрак Оперы"
...
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Середина января. Берлин. Дово льно морозно, но не слишком, нормальная зимняя погода. Унтер ден Линден и все близлежащие улицы в раскопках, куда ни посмотришь – строительные краны, гулять радости мало. В пять часов уже кромешная темень, не нарадуюсь, что Питер живет по летнему времени.

Знаменитый Фридрихштадтпаласт – днем это тускло-серый безликий ящик – оживает, когда спускается вечер, и сияет яркими афишами и ядовито розовой световой окантовкой окон. Афиш сегодняшнего концерта нет ни на здании, ни поблизости – это Гастшпиль, гостевой концерт, втиснутый вне постоянного репертуара, в выходной день дворца. Однако, зал полон, и настрой публики исключительный: выступает звездный дуэт немецкоязычного мюзиклового театра, Пия Даус и Уве Крёгер, артисты, которых в Берлине хорошо знают и любят. И которые хорошо знают и любят Берлин – они много здесь выступали, а Крёгер здесь учился в далекие 80-е годы, разумеется, тогда еще на западной стороне. С тех пор прошло 25 лет, с начала двух блестящих карьер – хороший повод для совместного «юбилейного» тура по Австрии и Германии. Этот тур начался накануне в Колоссеум-театре Эссена (где десять лет назад оба блистали в первой немецкой постановке Элизабет) и завершится в мае в Вене, где двадцать лет назад та же Элизабет сделала обоих звездами.



Под звуки увертюры-попурри из песен из наиболее популярных мюзиклов Ллойд-Веббера – Суперзвезды, Кошек, Старлайта, Эвиты, Призрака, Сансета – мне пришло в голову, а ведь правда, каждый из этих мюзиклов имеет отношение к кому-то из выступающих, если не к обоим сразу. Так же как и многие другие популярные во всем мире мюзиклы – те же Отверженные или Мисс Сайгон, или, например, … и оркестр Хервига Кратцера, постоянно сопровождающий обоих исполнителей на концертах, заиграл таинственное, щекочущее нервы начало Willkommen, Bienvenu, Welcome с ощущением, что кто-то приближается такой мягкой, неторопливой, крадущейся походкой… но на сцене было пусто, и торопливо завертевшись, мы обнаружили нашего неизменного МС в центральном проходе. После его приветствия и многообещающих заверений: «Hier bei uns ist das Leben wunderschööööön!» вышла Пия с «Кабаре», после чего последовала обкатанная ими много лет назад на концертах «Nobody’s Side», а затем – долгий марафон, череда сольных номеров. Артисты явно получали массу удовольствия, и это место, и эти песни явно означали для них множество теплых и ностальгических воспоминаний – яркое и прекрасное прошлое. И у порядочной части публики, надо думать.



Отверженные. Мюзикл, который значит особенно много для обоих. «Штерн». Уве, идеально прямой, в полном осознании того, что на нем должен быть мундир, обращается к звездам – собратьям по службе – с мечтательной и печальной улыбкой, и звезды отражаются у него в глазах (вспомнить Кроу и прослезиться). Пия поет соло Фантины – она была Фантиной, когда познакомилась в Амстердаме с Крёгером-Анжольрасом, когда были они совсем молодыми, неопытными актерами, на которых не задерживались камеры бутлегеров ;). Именно «Отверженные» положили начало этому дуэту, который впоследствии открыл первую страницу истории национального немецкоязычного мюзикла.

Три мушкетера. Молитва Ришельё и соло Миледи «Я вернулась». Здесь в Берлине они встретились в своем единственном совместном спектакле помимо «Элизабет».



Totale Finsternis. Каждый раз, когда я это наблюдаю, мне приходит в голову, что из Уве получился бы замечательный (и уж точно очень неординарный) Кролок, если бы не полное внешнее несовпадение с персонажем. Пия, в начале концерта равнодушно отвергавшая активные ухажвания и признания в любви со стороны партнера, после вампирского поцелуя дивно разыграла внезапное потрясение, страх, осознание, в какую бездну ее тянет, и молча убежала со сцены. Проводив ее долгим вожделеющим взглядом Уве – очень уместно - принялся читать классическую лекцию ван Хельсинга – Nosferatu. В пару к «Дракуле» Пия исполниля заглавное соло из «Ребекки» (о том, кто, собственно, создал образ Максима, неловко промолчали).

Завершился первый акт первой фрагментом Музыки ночи и Призраком Оперы – кажется, ни разу еще не звучало Увино: «Sing My Angel Sing!» настолько прочувствованно и мощно.



Бульвар Сансет – блестящие Джо Гиллис и Норма, хотя они исполняли эти роли в разных театрах.

All that Jazz – в «Чикаго» Пия выступала на Бродвее. В пару ей Крёгер исполнил единственный немюзикловый и единственный новый для слушателей номер концерта – Skyfall, прибавив его к своей коллекции песен джеймсбондовской франшизы.



Хайлайтом концерта стал непривычный для немецкой публики «Эдельвайсс», который они исполнили дуэтом, причем, если Уве уже года два из кожаных альпийских шорт можно сказать не вылезает, то Пия, к всеобщему удивлению, тоже явилась в дирндле – национальном тирольском женском костюме. Уве в который раз уже рассказал историю о том, как он попал в этот мюзикл – как знать не знал, что это такое, и впервые услышал «Эдельвайсс» в азиатском караоке-баре, и как неоправданно плохо знакомо немецкоязычное население с этим сюжетом. Но не упустил и случая проехаться по американцам, отметив, что в фильме семейство фон Трапп жизнерадостно переходит пешком через горы из Зальцбурга… в Швейцарию! :) А ведь верно, раньше и в голову не приходило… Интересно, сколько они туда шли? :) Рассказал Уве и о том, как мэр Нью-Йорка встречал австрийскую делегацию «Эдельвайссом», в полной уверенности, что это австрийский национальный гимн.

Песня исполнялась и соло, и дуэтом, и на немецком, и на английском, но несмотря на чудные аутентичные костюмы, концовка получилась смазанной и не было того потрясающего впечатления, как от исполнения этого же номера летом в Фюссене, когда Уве пел один и гораздо более проникновенно.



Завершился концерт блоком из Элизабет – самый дорогой для себя спектакль оставили на сладкое. Когда Уве спрашивают о любимой роли, он не задумываясь называет «дер Тода»: «Это же мое дитя (Mein Kind)!» Во время последнего дуэта у Пии случилось два подряд конфуза: от нее отвалилось нечто большое и серебристое (укаршение активно рекламируемой ею фирмы), а потом еще и что-то случилось с туфлей, так что Пия поспешила ухромать со сцены.

Но зрителей ожидало еще целое дополнительное представление da Capo, артистов много раз вызывали на сцену, отдача была потрясающая. Как мне сказали, накануне, на первом концерте тура, такого настроения в зале не было. Не зря, в очередной раз выйдя из-за кулис, Крёгер взревел: «Я ЛЮБЛЮ БЕРЛИН!»

Были там моменты общего погружения в воспоминания: в конце Time of my Life, Уве и Пия без всякой связи с песней замирают обнявшись и оба одинаково опускают глаза, явно охваченные одним и тем же наплывом нежности и ностальгии; непередаваемое выражение в глазах Крёгера, когда он поднимает Пию на руки в финальном номере Элизабет: Она – моя! и уносит прочь. Der Schleier fällt в завершение концерта публика восприняла как дорогой подарок.

Надо признать, рядом с Пией голос Уве звучал напряженно, но все-таки гораздо лучше, чем два года назад - во время перерыва в мюзикловой карьере.



Было и много веселья и спонтанных шуток. Был момент, когда Уве принес для Пии букет несколько пожухших роз – надо думать из реквизита, и тут же нашелся: «Это… от вчерашнего концерта остались, я их в холодильнике держал… не очень помогло»

Раздавая благодарности, Крёгер упомянул, что все костюмы подготовила фирма Андреи Бошан, в которой он является партнером, и Пия ревниво вклинилась: «Дирндль – моей мамы!», Уве ей это не спустил, и когда настала очередь Пии рекламировать драгоценности Ювелан, не преминул заметить как бы между прочим: «Это которое свалилось?»

Последний Time of my life утонул в перепутанных строках и всеобщем хохоте, когда актеры обнаружили, что слова песни уж слишком соответствуют им самим и нынешнему моменту. Впрочем, публика явно имела в виду то же самое:

You’re the one thing I can’t get enough of!

Серия сообщений "Мюзиклы":
Часть 1 - Edelweiß, Edelweiß, sei der Heimat ein Segen
Часть 2 - Интервью с Уве Крёгером о "Звуках музыки"
...
Часть 6 - Niemand stoppt den Beat!
Часть 7 - ВЕЧЕР ИМПЕРАТРИЦ И КОРОЛЕЙ
Часть 8 - TIME OF THEIR LIVES
Часть 9 - ВИЗИТ СТАРОЙ ДАМЫ НА ТУНЕРЗЕЕ

Серия сообщений "Германия":
Часть 1 - Burg Hohenzollern
Часть 2 - Johanneskirche im Feuersee
...
Часть 5 - Лебяжьи замки
Часть 6 - ВЕЧЕР ИМПЕРАТРИЦ И КОРОЛЕЙ
Часть 7 - TIME OF THEIR LIVES

Появился новый телефон, и по этому поводу образовалась вот такая подставка. Корзинка цвета "античного золота" и сова-неясыть с жемчужным оперением.

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
Часть 3 - Phantom Mirror
Часть 4 - Июльский клевер
Часть 5 - Сова для телефона
Часть 6 - Зимняя бабочка
Часть 7 - ВАМПИРЧИК
...
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Самый первый в Европе трактат о строительстве мостов был опубликован в 1716 году в Париже. Его автором был Юбер (или Анри, по другим источникам) Готье (Hubert (Henri) Gautier, 1660 – 1737), французский архитектор и инженер мостов и дорог.



(смотрите, на мосту происходит дуэль, а из-за этого - пробка!)

Готье родился в старинном городе Ним в Лангедоке, на юге Франции. Изучал медицину, получил степень доктора, но впоследствии увлекся точными науками и сделал карьеру именно на этом поприще. В качестве королевского инженера он исполнял заказы Военно-морского флота и занимался строительством общественных зданий в родной провинции Лангедок. Написанный им «Трактат о строительстве дорог», первая работа нового времени на эту тему, вышел в свет в Тулузе в 1693 году.



В 1713 году он был назначен одним из первых генеральных инспекторов мостов и дорог и поселился в Париже. Опубликованный им в 1716 году «Трактат о мостах» пережил множество переизданий в течение XVIII века, был переведен на немецкий язык и оставался единственной работой на эту тему до начала XIX века.



Недавно мне довелось подержать в руках первое издание его знаменитого трактата, вклад которого в развитие инженерного дела трудно переоценить. Скромный томик карманного формата в одну восьмую листа, переплетенный в желтовато-белесую телячью кожу, сохранившую замечательную гладкость и прочность, содержит три работы Готье: «Трактат о мостах», «Трактат о строительстве дорог» и опубликованное годом позже «Рассуждение о толщине устоев моста, о ширине опор…». Все три книги опубликованы Андре Кэйо, соответственно, в 1716 и 1717 годах, с апробацией и королевской привилегией, являвшейся в те времена своеобразным копирайтом.



О содержательности трактата о мостах можно судить по его полному заглавию, приведенному на титульном листе (в те времена титульный лист сообщал исчерпывающую информацию о книге, игравшую роль аннотации, а нередко – и содержания): «Трактат о мостах, где говорится о мостах римских и современных; об их видах; о мостах как из камня, так и из дерева, и об их расположении на месте.
О проектах мостов, о материалах, из которых их строят, об их фундаментах, об их подмостках, арках, машинах, перемычках для их сооружения.
О разнообразии видов мостов, будь то постоянные мосты; подвижные, плавучие, перекидные, разводные, раздвижные, подъемные мосты со стрелой или коромыслом и т. д.
С объяснением всех терминов искусств, применяемых в строительстве мостов и рисунками, на которых показаны их различные части.
И эдикты, декларации, решения и указы, выпущенные по поводу мостов и дорог, улиц, водоемов, рек. Правовые установления по этому поводу. Об их содержании в порядке. О гарантиях. О дорожных пошлинах и предписаниях по проезду транспорта».



Как можно видеть, автор, сетующий в предисловии на то, что мостам в работах по архитектуре уделяется ничтожно мало места, и априори предполагается, что профессиональный архитектор знает на эту тему все, хотя тема мостов исключительно обширна и требует отдельного рассмотрения, дает в своей работе исчерпывающую на тот момент информацию, включая правовой аспект.



Работу дополняют гравюры, сделанные Н. Гераром, на вклеенных, сложенных в несколько раз листах, с изображениями разных типов мостов, рисунками их конструкции, чертежами. Рисунки, как было принято в то время, оживляют человеческие фигурки.

Так же обстоятельно подготовлены и другие два трактата.

Когда мой отец - преподаватель, специалист именно по строительству мостов - с интересом пролистал эту книгу, он заметил, что в те времена еще не знали формул, не умели рассчитывать необходимые размеры, а потому все делали с большим запасом, на все случаи жизни. "Сейчас же, когда есть возможность точного расчета, запаса не делают, и время от времени конструкции рушатся, - заключил он. - А то, что строилось в ту эпоху, так и стоит". А я всегда говорила, что если бы в XVII веке производили компьютерные винчестеры, они бы крутились до сих пор! :)

Серия сообщений "Редкие книги":
Часть 1 - Кое-какие актуальные для нас моменты в книгоиздательском деле XVII века
Часть 2 - Книги о театре
...
Часть 4 - Народы России. От границы с Пруссией до Курильских островов
Часть 5 - Выставка старинных книг "Sous le ciel de Paris"
Часть 6 - Юбер Готье и его трактаты

Вот уже несколько лет почти все, что я пишу - и проза, и стихи - имеют отношение к театру или сцене. В этот раз не знаю какое сочетание впечатлений привело к созданию такой вот драматичной картины: война, разбитый бомбардировками город, единственная отдушина местного населения - театр, вечерний налет... и актер, вернувшийся на руины и осознавший, что его родного театра больше не существует, принимается от отчаяния и растерянности читать роль...
Обычно подобные произведения из нескольких частей - у меня их несколько - я называю стихотворными сказками. Может быть, и это произведение - именно "сказка" и есть, однако так охарактеризовать его язык не поворачивается...


Театр был мертв, в том не было сомнений:
Из окон стлался дым.
Не спас его и частый дождь осенний -
Огонь неумолим.

Мужчина шел по улицам разбитым
Кварталами руин.
В район, бомбардировкою накрытый,
Вернулся он один.

Он шел, оцепенело озирая
Ослепший вдруг фасад.
Был этот дом в аду фрагментом рая
Часы тому назад.

Еще вчера он собирал весь город
Вечернею порой,
Еще вчера прохожий был актером,
Пожалуй что - звездой...

Несмытый грим щипал немилосердно
Усталые глаза,
И по щеке поэтому, наверно,
Упорно шла слеза.

Он пристально смотрел в глазницы окон,
Ища угасший свет,
Но там был только пепла вязкий кокон,
Ни отблеска в ответ.

Он вслушивался в тишину глухую
За мутью дымных штор
И вдруг, как будто хищник, дичь почуяв,
Рванулся он во двор.

Спешил прохожий к входу для артистов -
Привычка долгих лет.
Ему почудилось: сквозь сумрак мглистый
Его позвал кларнет...

Сорвав с петель досок обломки черных,
Актер вошел в проем.
Внутри он не узнал своей гримерной
Под пеплом и углем.

Но сквозь горячее нутро могилы
Мечтаний и страстей
Мелодия - дрожа, теряя силы -
Звали идти за ней.

По коридорам проплутав, он вышел
Из темноты на свет:
Над сценою обрушилась часть крыши.
Там и звучал кларнет.

На месте сцены обойдя завалы,
Актер спустился вниз.
Стоял в проходе зрительного зала
Упрямый кларнетист.

Актер напротив встал с ухмылкой волчьей
Под моросью седой.
Глаза в глаза они смотрели молча
Молчал и зал пустой...

***

День был мрачным с утра,
Злость, тоска и хандра -
Тошно видеть раздолбанный город.
Но в свой срок, как всегда,
Поднялась суета:
Новый выход готовят актеры.

Штат неполон сейчас,
Так что каждый из нас
Делать всякое уполномочен.
Под прикрытьем кулис
Именитый артист -
И портной, и гример, и рабочий.

Выбывает порой
То статист, то герой -
Что ни вечер, в составе замены.
Не учив ни черта,
Роль читаешь с листа
За кого-то другого со сцены.

Все в театре вверх дном,
Торопливость во всем:
Очень рано спектаклей начало.
Чтоб мог зритель уйти,
Не сбиваясь с пути,
По глухим, затемненным кварталам.

На окраинах есть -
Наша гордость и честь -
Заводские кирпичные зданья.
Оттого нас бомбят
День за днем, к ряду ряд,
Мимо цели - с завидным стараньем.

Будут после войны
Победившим нужны
Не сады и дома, а заводы,
И в кварталах жилых
Нет спасенья от них -
Бомбы здесь, что дурная погода.

В центре много следов
Взрывов, мертвых домов,
Но театр сохраняется целым.
Будто заговорен,
Возвышается он
Меж руинами - гордо и смело.

Но бывает подчас,
Возникают у нас
Пред началом спектакля сомнения:
Пуст не будет ли зал? -
Кто в опасный квартал
Поспешит - посмотреть представленье?

По местам собрались,
Мчится занавес ввысь,
В брюхе пусто, но нужно стараться.
С незапамятных пор
Знает каждый актер -
Представленье должно продолжаться.

Зала шумная пасть,
Вишне негде упасть -
Снова будут приливы оваций.
Видно, действен закон
Для обеих сторон:
Представленья должны продолжаться.

Что сюда их влечет?
Нас что гонит вперед
По настилу истоптанной сцены?
Долг, традиции, честь,
Страх, потери - Бог весть...
Знают, может быть, эти вот стены.

Здесь реальна лишь роль,
Притупляется боль -
Сцена действует так неизменно.
Но - легко различим,
Как усталость сквозь грим -
Рвется голос тревожной сирены...

***

Актер, как будто выходя из транса,
Окинул взглядом зал,
Что в хмуро-томном духе декаданса
Еще вчера сиял.

Потом вздохнул, как будто глядя в омут
Перед прыжком во тьму,
И отчего-то монолог знакомый
Пришел на ум ему.

И полились, как песня, строки текста
Заученной рекой
С оборванного накануне места,
Привычный взмах рукой,

И музыкант, подхватывая сцену,
Прижал к губам мундштук.
За весь оркестр трудился вдохновенно
Печальный ломкий звук.

И кто-то из фойе вошел украдкой
Сквозь духоту и мрак,
Зааплодировав, увесисто и кратко,
Им продолжать дал знак.

Другие подошли из хмари стылой,
Был медлен робкий шаг.
Необгорелых кресел не хватило -
Практически аншлаг.

Их было сколько - человек пятнадцать?
Но суть-то не в числе,
А в том, что пьесе должно продолжаться,
Пусть в саже и золе.

А расходились нехотя, с оглядкой,
Актер смотрел им вслед.
Ушел и музыкант походкой шаткой,
Сжимая свой кларнет.

Пронзала горечь, беспощадней пули,
Актер не мог уйти -
Стоял в опустошенном вестибюле
И повторял: прости.

Но думал он о том, манжетой бледной
Стирая грим с лица,
Что в этом зале был спектакль последний
Доигран
до конца...


© Targhis, 26.10.2012

Серия сообщений "Мои стихи":

Кое-что живет на http://stihi.ru/avtor/targhis

Часть 1 - ПОСЛЕДНИЙ СПЕКТАКЛЬ
Часть 2 - МОЗАИКА ВРЕМЕНИ: творческий вечер двух молодых питерских авторов
Часть 3 - МОЗАИКА ВРЕМЕНИ. ИГРА СВЕТА И ТЕНИ: совместный творческий вечер двух молодых авторов

Эльф-бабочка выгуливает в поле цветущего клевера свою ручную пчелу. Собственно, первая попытка сделать стоящую куклу и с натуральными волосами.

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
Часть 3 - Phantom Mirror
Часть 4 - Июльский клевер
Часть 5 - Сова для телефона
Часть 6 - Зимняя бабочка
...
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

В этот раз, пожалуй, придется начать издалека…

Итак, в альпийской долине в Баварии у самой австрийской границы стоит старинный городок Фюссен. Город этот примечателен в первую очередь тем, что всего в часе ходу от него находится знаменитый на весь мир сказочный замок Нойшванштайн, творение короля-романтика Людвига II Виттельсбаха, поклонника Вагнера и Короля-Солнце, ценителя древне-германских легенд, способного инженера и просто очень красивого человека. В восемнадцать лет он взошел на престол после неожиданной смерти отца, никак не подготовившего наследника к королевской доле. Стать блестящим монархом в духе Людовика XIV он не сумел, продув пару войн и рассорившись с собственным правительством, увлекся созданием собственного фантазийного мира, основанного на остроумных технических новинках, а в сорок лет был объявлен параноиком, отстранен от престола (причем поначалу – в пользу младшего брата, уже давно и безнадежно заключенного в сумасшедшем доме) и вскоре убит. А между прочим, железнодорожный вокзал Мюнхена был первым электрифицированным вокзалом в Германии, да и некоторые изобретения самого Людвига используются по сей день – например, искусственная волна в бассейнах… Так или иначе, Людвиг оставил по себе светлую память в народе Баварии, и связанные с его именем места доныне служат алтарями романтики и искусства, куда стремятся паломники со всего мира – принося, кстати, немалые барыши его стране.
В конце ушедшего тысячелетия на северной окраине Фюссена, на берегу обширного озера Форггензее был построен Фестшпильхаус Нойшванштайн – огромный театр, возведенный специально для мюзикла о Людвиге с истинно королевским размахом и с использованием некоторых идей самого короля, предназначенных для так и не построенной Оперы в Мюнхене. В 2000 году на самой большой в Германии вращающейся сцене состоялась премьера мюзикла «Ludwig II – Sehsucht nach dem Paradies» (Тоска по Раю). Собственно, это была, скорее, опера, довольно тяжеловесная, перегруженная национальными мотивами, зато в ней нашлось место и поездке на санях с живыми лошадьми, и полету на воздушном шаре чуть ли не в натуральную величину, и бутафорскому дракону из «Нибелунгов», и натуральному озеру, да еще с настоящими фонтанами (под сценой находится бассейн с водой). Людвиг, любивший кататься на лодочке в пещере с искусственным водопадом под многоцветную светомузыку, несомненно, был бы доволен…



В 2005 году на смену первому пришел второй мюзикл с незатейливым названием «Ludwig2», спектакль с элементами политического детектива, более компактный, стильный, с изящными декорациями и интересными режиссерскими решениями. Благодаря второму «Людвигу», нашел путь на мюзикловую сцену Ян Амманн, первый исполнитель заглавной роли, а теперь уже состоявшаяся звезда – благодаря роли фон Кролока в Оберхаузене и Штутгарте.
Сейчас в театре заправляют Марк Гремм и Дженет Chvatal (не знаю, как это правильно произносится, поэтому и не рискну), соответственно, исполнители ролей Людвига и императрицы Элизабет. Время от времени они ставят – самостоятельно осуществляя режиссуру – галаконцерты, и в конце августа по традиции проводится Кёнигсгала – концерт, посвященный дню рождения Людвига Баварского. Обычно выступает на концерте квартет: Марк, Дженет и гости – чаще всего участники все того же Людвига, но иногда и заезжие более крупные звезды.

В этом году концерт был особенный – чуть ли не впервые он попал прямо на 25 августа, день рождения короля. Поэтому случаю и гости были особенные – самая знаменитая сценическая пара немецкоязычного театра, Пия Даус и Уве Крёгер.



Императрица и король из «Людвига» приглашают императрицу и короля мюзикла!

Так звучал слоган этого концерта. Как можно было пропустить такое зрелище, учитывая, что я сильно неравнодушна к самому имениннику (не говоря уже о гостях) и уже шесть лет мечтала побывать именно в этом театре?

Театр мне понравился – удивительное сооружение, представляющее собой необычный компромисс между современным техно-дизайном и стилем Людвига. По задумке его создателей, он должен вводить зрителя в мир покойного короля, создавая связь между происходящим на сцене и окружающей его… реально сказочной обстановкой. J Эта громадина властвует на берегу Форггензее; металлически-блестящий на солнце треугольник крыши бросается в глаза издалека, смотришь ли ты на него с альпийских склонов кругом, с башни городской крепости, или с самого озера. Перед театром разбит маленький садик с газонами и фонтанами, из которого открывается фантастический вид на синие силуэты гор, белеющий как раз напротив Нойшванштайн и тепло желтеющий пониже Хоэншвангау. Высокий зрительный зал исключительно удобен для зрителей: сидячих мест меньше, чем позволяет пространство, сцену хорошо видно с любого места. Еть и за что зацепиться глазу: красочный в чисто баварском рококошном духе плафон и вместо боковых лож – узкие ниши, в которых стоят белоснежные бюсты Людвига, сурово взирая на публику. Впрочем, сцена предлагает зрелище куда более эффектное – не зря именно при Людвиге в опере Байройта было впервые заведено выключать свет в театре во время представления, чтобы зрители не отвлекались на глупости.

Внешне фюссенские концерты оформлены ярко – в номерах из популярных мюзиклов остроумно используются декорации, реквизит, а иногда и костюмы из двух «Людвигов», благо в этих двух постановках найдется реквизит на все случаи жизни ;)

Во время концерта в зале царила какая-то уютная, почти «камерная» атмосфера, несмотря на почти полторы тысячи зрителей, необъятную сцену и пышный декор. Просто ощущалось, что тут собрались «свои», фанаты Людвига, фанаты Марка и Дженет, фанаты Уве и Пии – у каждого была серьезная причина, чтобы здесь находиться. Дженет и Марк – очень симпатичная сценическая пара, хотя, возможно, и уступают гостям и силой голоса, и эффектом «присутствия на сцене» (ну так эти гости задают высокую планку!). Очень мне понравился Марк (и не потому что во вступительной речи он упомянул, что в зале – «представьте себе!» - присутствуют гости из России :) ). Если по паре-тройке видеозаписей Марк казался мне как-то эмоционально малоподвижным, то на концерте стало очевидно, что я ошибалась, и модерировал он превосходно, великолепно взаимодействуя с публикой. Дженет я знала лучше, и мои ожидания она полностью оправдала, если не считать напрочь убитой последней ноты Кристины в знаменитом дуэте – лучше бы отдали этот дуэт Уве и Пии, благо он давно наличествует в их репертуаре. О Пии ничего нового и не скажешь, это действительно императрица мюзикла. Но я ехала в Альпы ради выступления Крёгера, и хотя он находился на сцене меньше других, впечатление произвел сногсшибательное. Два щадящих в отношении вокала ангажемента явно пошли ему на пользу и после проблем с голосом, из-за которых он уже два с половиной года как вынужден был оставить большие постановки, он звучал, как в прежние времена. На «Звуках музыки» был заметен явный прогресс, но ни разу еще я не слышала вживую, чтобы он пел так мощно и свободно, и впервые лично убедилась, что свои 13 подряд премий лучшему артисту немецкоязычного мюзикла он получил не только за красивые глаза и эмоциональную игру. И в дуэтах Уве звучал с Пией наравне – впервые за годы.
А еще было очевидно, какое огромное значение для Крёгера имел тот факт, что он снова выступает с Пией - кажется, впервые за два года. Возможно, это была основная причина его участия в этом концерте? Ведь и в июле, когда я сказала ему, что в следующий раз мы увидимся в Фюссене, реакция Уве была: «Füssen? Also mit Pia!» А десять дней спустя после концерта, когда перед премьерой юбилейной постановки «Элизабет» в Вене, Пия заметила интервьюерам: «Какой особенной сценической парой мы были…» Уве тут же поправил ее: «…И есть!»

В первом акте исполняли хиты из любимых немецкой публикой мюзиклов. Открыла программу Дженет «Золотом звезд», дуэт из «Людвига» и блок из «Элизабет» прозвучали в «коронационном» зале (начало «Последнего танца» Крёгер исполнял, благополучно повернувшись к публике спиной, так как Пия вышла на балкон в глубине сцены), для Призрака Оперы спустили пурпурно-золотую декорацию с оперной ложей (я же говорю, два «Людвига» способны обеспечить картинкой весь мюзикловый театр).

После «Музыки ночи» Марк пообещал, что далее Пия и Уве исполнят соло из своих текущих ангажементов, соответственно «Ребекки» и «Звуков музыки». «Итак, создания ночи уходят со сцены, встречайте: Пия Даус и Ребекка!» Марк уходит, поднимается занавес… и на сцене сидит в кресле Крёгер с гитарой. Хохот в зале стоял минуты три. Когда Уве наконец смог начать что-то говорить, на сцену выскочил красный и всклокоченный Марк и попытался его хоть как-то представить. Уве посмотрел на Марка оччень красноречивым взглядом. Зато его «Эдельвайсс» стал для меня хайлайтом вечера. «Все вы знаете эту песню по-английски, я же пою ее по-немецки!» Последнее «Sei der Heimat ein Seeeegeeeeeeeen» Уве пел а капелла, и гигантские пространства над сценой откликнулись эхом.

Пия исполнила номер про орхидеи вместо ожидаемого заглавного соло, но думаю, вопрос с «Ребеккой» для некоторых участников вообще был болезненным, а обойти его тоже было никак нельзя, притом что она как раз сейчас играет миссис Дэнверс в Штутгарте. Нельзя было и не упомянуть, что вот же прямо тут – первый Максим, и казалось бы совершенно естественным, если бы Крёгер вышел следом за ней и исполнил «Gott warum». Однако, после того, как год назад ему отказали в участии в любимом спектакле, это, конечно, было невозможно.

Дженет попрощалась с балкона с Аргентиной и настала очередь графа фон Кролока. Оформление вампирского блока понравилось мне особенно. В «Людвиге» есть сильная сцена войны, представленная в этаком жестко-пацифистском духе. На сцене спиной к зрителю стоят солдаты с ранцами и валиками одеял на плечах, а на заднике уходят в бесконечность бесчисленные могильные кресты, и в растущем тумане силуэты живых людей с поперечинами одеял сливаются с крестами. Теперь же сцену перекрыла черная стена с вырезанным квадратом, за которым располагался осведещенный задник-кладбище, и оттуда, из бесконечности могил, шел к зрителям черный силуэт Марка под звуки «Неутолимой жажды». На огромной сцене это его шествие из далекого далека даже казалось мультипликацией, пока Марк не вышел из квадрата на свет. Потом этот же путь повторил своей вальяжной походкой манекенщицы Уве, пока Пия начинала «Тотале Финстернис». Один из их излюбленных дуэтов стал эффектным завершением первого акта.

Второй акт посвящался темам, приближенным к современной жизни, а значит, – деньгам. Марк выступил с «Американской мечтой» (даже старинный автомобиль на сцену выкатили), Дженет добавила «Diamonds Are Girl’s Best Friends», Уве продолжил логическую цепочку могучим «Бульваром Сансет» (для меня это был просто прекрасный подарок: как раз недавно я думала, что вряд ли когда-нибудь услышу эту песню вживую в исполнении моего любимого Гиллиса). Пия исполнила соло Нормы. Далее Марк и Дженет представили «My Way» и «New York New York», Марк, перейдя на английский, (а то, мол, наши иностранные гости, конечно, не поймут, о чем речь) рассказал, что у них имеется свой немецкоязычный Синатра, у которого есть своя песня про Нью-Йорк. Имени он так и не назвал, но, по крайней мере, некоторые иностранные гости вполне себе представляют, кто такой Удо Юргенс. :) Под “Ich war noch niemals in New York” и “Bitte mit Sahne” публика вскочила с мест и подпевала, Дженет бегала «в народ», артисты искренне получали удовольствие.

После очередной речи Марк объявил: «Далее наслаждайтесь: Пия Даус и Уве Крёгер» Занавес поднимается… и на сцене стоят Пия и Дженет. Снова неловкая пауза и хохот. Дженет не растерялась: «А вы думали, мы дадим мучжинам сказать последнее слово?» Феминистки зааплодировали. Их было много.
Пия и Дженет спели дуэт из «Принца Египта» на фоне декорации Антиквариума Мюнхенской Резиденции, подходящей к песне если не по содержанию, то по цветовой гамме и настроению. Далее последовали «Голдфингер» (фанатки Крёгера поначалу тяжело вздохнули: джеймсбондовские песни давно уже набили оскомину, однако шлюсстон стоил того, чтобы это послушать еще раз) и соло Миледи.

Потом на сцену выкатились части декораций и реквизита из «Людвига» - алый шелковый занавес, двухметровая диаметром маска Вагнера, труп механического лебедя – и стало ясно, что дело идет к концу. После еще двух соло из «Людвига» – меланхоличного «Кавалера Роз» и мощного «Холодные звезды» нас ждал бонус – “Wenn ich tanzen will” в том виде, как ее принято исполнять в этом театре. Пия поет перед завесой, изображающей лес Кингсора (слащавая сказочная картинка, служащая задником сцены в певческом зале Нойшванштайна, Уве стоит позади завесы, падающий на него свет усиливается, и Смерть в джеймсбондовском смокинге словно бы постепенно материализуется из мрака, обретает плоть. Потом завеса поднимается, и артисты оказываются в декорациях, повторяющих тот же лес, только теперь объемный, и продолжают дуэт со своей обычной хореографией – как поеднок воль. Задумано изящно, вот только какое отношение этот лес имеет к Элизабет и Тоду, не ведает никто.
На прощание вся четверка исполнила «You’ll Never Walk alone» – один из излюбленных номеров для завершения мюзикловых концертов, правда, не настолько в этом качестве затасканный, как «Thank You for the Music» или «Time Warp».

Фанатам сильно подпортила впечатление отвратно организованная – точнее сказать, никак не организованная – Autogrammstunde. Насколько я знаю, три года назад, когда Крёгер тоже выступал на Кёнигсгале, официальная раздача автографов состоялась без предупреждения, народ, в основном, разошелся, остались только те, кому очень надо было, и их ждал приятный сюрприз. В этот же раз объявлено было заранее, но никто и не подумал какую-нибудь ленточку протянуть или как-то народ направить, так что была давка, стресс и для зрителей, и для актеров, и какой-то неприятный осадок после такого успешного концерта. Не говоря уже о фотографиях, на которых неизбежно один лежит брюхом на столе, другой спиной. Актеры, впрочем, делали все, что было в их силах (вот согласятся ли они еще выступать в этом театре – другой вопрос). А Марк и Дженет многозначительно пожали мне руку, лишний раз подтвердив, что приезд зрителя из России для них что-то значит.



Несмотря на страшенный ливень за стенами театра – альпийская погода во всей красе, несмотря на все попытки прозы жизни вклиниться в этот праздник и разрушить ощущение волшебства, оно остается в унесенной с собой частице этого кажущегося ненастоящим мира, вместе с голубыми вершинами Альп, расписными стенами средневекового города, изящными силуэтами замков, холодной гладью Форггензее, оно остается в просторных пространствах театра, созданного ради все той же мечты, и слиянии четырех красивых голосов – в честь давно погибшего безумного короля, до конца своих дней верившего, что жизнь можно превратить в прекрасную сказку.

Серия сообщений "Мюзиклы":
Часть 1 - Edelweiß, Edelweiß, sei der Heimat ein Segen
Часть 2 - Интервью с Уве Крёгером о "Звуках музыки"
...
Часть 5 - Don't dream, BE it!
Часть 6 - Niemand stoppt den Beat!
Часть 7 - ВЕЧЕР ИМПЕРАТРИЦ И КОРОЛЕЙ
Часть 8 - TIME OF THEIR LIVES
Часть 9 - ВИЗИТ СТАРОЙ ДАМЫ НА ТУНЕРЗЕЕ

Серия сообщений "Германия":
Часть 1 - Burg Hohenzollern
Часть 2 - Johanneskirche im Feuersee
...
Часть 4 - ФЮССЕН: нарисованный город
Часть 5 - Лебяжьи замки
Часть 6 - ВЕЧЕР ИМПЕРАТРИЦ И КОРОЛЕЙ
Часть 7 - TIME OF THEIR LIVES

Vergrabe alle Schwerter
Und wirst du König sein,
Dann bau den Schwänen Schlößer
Aus Liebe, Luft und Stein!

Зарой все мечи
И, если станешь королем,
Cтрой лебединые замки
Из Любви, Воздуха и Камня!



Такое наставление дает няня юному кронпринцу Людвигу Виттельсбаху в мюзикле «Ludwig2», который ставился в музыкальном театре Фюссена, в тех самых местах, где проходило детство будущего короля Баварии.

Двадцать минут от Фюссена на велосипеде по отличной асфальтированной дорожке в красивом лесочке, обязательно под дождем (в Альпах совершенно невозможная погода, дождь и солнце постоянно сменяют друг друга), и оказываешься в Хоэншвангау – очередной пряничной деревеньке в полторы улицы, лежащей у подножия холма, на котором высятся уютно-желтые стены неоготического замка того же названия.









Хоэншвангау построил Максимилиан Йозеф, король Баварии, отец Людвига II, в романтическом духе на месте руин средневекового замка шванриттеров – рыцарей Лебедя, населявших эту долину. Деревенька выходит на зеркально-спокойное Альпзее, Альпийское озеро, а неподалеку раскинулось другое озеро, название которого известно на весь мир – Шванзее, Лебединое озеро. Сюда специально приезжал Чайковский набираться вдохновения для создания знаменитого балета – именно здесь родилась легенда о заколдованной прицессе-лебеде. А росписи на стенах столовой Хоэншвангау иллюстрируют другую «лебединую» легенду, связанную с музыкальным театром, – историю Лоэнгрина. Фигура лебедя гордо смотрит и с крыши замка меж угловых башен.





Именно Хоэншвангау был одной из целей моей поездки в Фюссен, так как в Нойшванштайне я уже была раньше. Крутой, но несмертельно, склон ведет к уютной велосипедной парковке у самых ворот, а дальше – маленькие уютные дворики с фонтанами и статуями, и сам замок, его довольно любопытные интерьеры, не настолько искусственные, как в Нойшванштайне, но в том же духе.





Стены в помещениях Людвигова замка украшают росписи на сюжеты пьес Вагнера, стены замка, возведенного его отцом, расписаны сюжетами из реальной или хрестоматийной истории германского народа и в частности баварской династии – здесь нашлось место Карлу Великому, Генриху Льву, средневековому трубадуру Хильтебольду фон Швангау, Мартину Лютеру, по легенде одно время скрывавшемуся в Хоэншвангау. Среди этих стен – этих историй и рос последний король-романтик. Людвиг, впрочем, тоже сделал кое-какой вклад в оформление дворца, а его дядя и преемник на престоле Люитпольд явно использовал Хоэншвангау для хранения подарков на многочисленные юбилеи.
Карабкаться в Нойшванштайн я не стала, не было ни времени, ни погоды, и хотя хотелось пофотографировать заново, не получилось бы: сейчас он реставрируется и по большей части закрыт лесами. Фотографии Нойшванштайна здесь – это фотографии шестилетней давности, которые делала моя мама.



Экскурсия по Нойшванштайну тогда стала для меня в некотором роде разочарованием: я знала об этом замке и его интерьерах гораздо больше, чем включал экскурсионный текст, время на посещение было расписано по секундам и не было возможности задержаться и толком все рассмотреть. В Хоэншвангау, увы, дело обстоит примерно так же: интерес к замкам Людвига большой, туристов порядочно в любое время суток.




А это было написано после моего первого посещения Баварии :) :

Швангау, июнь 1886

Небо над Альпзее смутно,
Дышит долина тревогой,
Легче лебяжьего пуха
В стаи сбиваются тучи.
Смолкли веселые лютни,
В пропасть уткнулась дорога,
Как докричишься до духов
Рыцарей в шлемах летучих?

Замок, как будто из сказки
В явь обращенный случайно,
Поднят на облачной пене
К мраку, густому, как смоль,
Там средь бушующих красок
Праздничных стен Нойшванштайна
В обществе грез и видений
Ждет одинокий король.

Дебри альпийского леса,
Реки, рычащие глухо,
Замок венчает короною
Роскоши, света и золота.
Эхо не спетых здесь песен,
Внятное чуткому слуху,
Веет над горными склонами
И переливами Пёллата.

Эхо не сыгранной пьесы,
Эхо разбитых мечтаний,
Стон искалеченной птицы,
Как-то лишившейся крыльев,
За нарисованным лесом,
Может быть, – звуки рыданий…
Где он, блистающий рыцарь,
Строен, и юн, и всесилен?

Как он был свеж и прекрасен,
Рослый и голубоглазый!
С сосредоточенным взглядом
Мальчик в короне и мантии,
Все королевство в согласье
Так и пленилось им разом –
Кто б устоял пред парадом
Искренности и романтики?

Горько жалеть о несбыточном,
Больно – о просто несбывшемся,
Эти мгновенья умчались,
Как и эпоха Таннхайзера…
Только с жестокостью пыточной
Шепчут часы отзвонившие –
Больше не ищут Граалей
Завоеватели-кайзеры…

Видите? – рыцарь повержен
В серый туман над дорогой,
В пыль и кровавую пену,
В скрежет доспехов стальной.
Время ушло – не удержишь,
И остается немного –
Ждать неизбежной измены,
Звука шагов за спиной…

Горы, знакомые с детства –
Вот где упрятана истина,
В радостном топоте конском,
В зимнем шуршанье полозьев,
В выдуманном королевстве,
В мире науки и… призраков
В Пёллата узкой полоске,
В древних балладах и прозе…

Рыцарей прошлого тени
Бродят в тяжелом предчувствии,
Слыша их шепот тревожный,
Смотрит король в темноту,
Зная одно – без сомнений –
В дивных пространствах искусственных
Он доказал, что возможно
Правдою
сделать
мечту.

Серия сообщений "Германия":
Часть 1 - Burg Hohenzollern
Часть 2 - Johanneskirche im Feuersee
Часть 3 - Город, где живет сказка
Часть 4 - ФЮССЕН: нарисованный город
Часть 5 - Лебяжьи замки
Часть 6 - ВЕЧЕР ИМПЕРАТРИЦ И КОРОЛЕЙ
Часть 7 - TIME OF THEIR LIVES

Живописный старинный городок Фюссен (менее 15000 населения), основанный еще древними римлянами на торговом пути виа Клавдиа Августа, лежит в прекрасной альпийской долине на узкой горной реке Лех, впадающей в обширное озеро Форггензее, окруженное могучими массами гор. На закате Средневековья Фюссен прославился как центр производства лютен и скрипок. В наше время сюда приезжают ценители видов спорта, связанных с живописными местами – яхт, велотуров, альпинизма, или просто долгих пеших прогулок, а также туристы – полюбоваться сказочными замками. Девственные склоны Альп, ровные зеленые луга, спокойные озера, удваивающие всю эту красоту четкими отражениями, создавали бы совершенную идиллию, если бы каждый раз при смене ветра не долетал откуда-то характерный коровий запах. Что поделаешь, основная местная промышленность…



Форггензее – искусственное озеро, созданное в середине XX века, длиной более 15 км. Благодаря регулируемому уровню воды, оно защищает город и окрестности от затоплений по весне, во время таяния альпийских снегов.





Деревеньки по берегам соединяет маршрут пары-тройки плавсредств разного размера и достоинства, несколько раз в день совершающих вояжи как для туристов, так и для местных жителей, желающих попасть домой по прямой, или срезать кусок веломаршута.



С озера открываются эффектные виды на замки Людвига II Баварского, Фюссен с возвыщающимся над городом Хоэс Шлоссом и внушительный Музиктеатр Фюссен.



На реке Лех, бегущей через город под самым замком и далее в узкое скальное ущелье, имеется красивый водопад Лехфалль, поблизости от него отвесный склон утеса украшает бюст короля Максимилиана Йозефа Баварского, отца Людвига II.





Средневековый центр города представляет собой очаровательную фантазийную картинку, словно из детской книжки, и кажется ненастоящим. Мощеные улочки, застроенные разноцветными домиками, ведут к игрушечному замку; повсюду бродят суровые караульные с мушкетами, задумчивые монахини, средневековые солдаты и музыканты, а то вдруг промелькнут кавалер с дамой из XIX века; в призамковом парке кипит работа в кузницах, а покрывающие стены росписи создают дополнительное ощущение нереальности, только и соображаешь, где настоящие окна, двери, а где нарисованные.



И все это плавно переходит в спокойный пригород с невысокими – в два – максимум три этажа – отдельными домами, спокойными шоссе, сопровождаемыми велосипедными дорожками, которые уводят из города в окрестную сельскую местность, поля с коровами, маленькие городишки-деревеньки и леса, покрывающие склоны близких гор.



Над городом возвышается, вырастая из диких утесов, стиснувших русло Леха, позднеготическая крепость Фюссена, именуемая без большой фантазии «Хоэс Шлосс» - Высокий замок.



Белые стены покрывает характерная «иллюзорная» настенная живопись, вокруг скромных окошек нарисованы фальшивые, зрительно выпуклые вимперги – готические фронтоны, углы украшают разноцветные «кирпичи».





Единый ансамбль с замком образует бенедиктинский монастырь Занкт-Манг с такой же расписной башней.





В субботу, на 167-летие Людвига II, на улицах старого города и в призамковом парке кипела бурная деятельность – то ли местные жители готовились к какому-то крупному праздничному действу, то ли это было нормальное времяпрепровождение фюссенцев в погожий уик-энд, но по улицам бродили фигуры из самых разных эпох, причем не без дела бродили – костюмы показать, а вполне целеустремленно.





Иногда наблюдались и вовсе удивительные сценки :)



Отель «Хирш», в котором я остановилась, самым естественным образом вписывался в эту общую сказочную картину – с нарисованными на стене лестничными перилами, со старинными куклами и лошадками в качестве декора, расписной антикварной мебелью в коридорах и прелестной террасой, откуда разбегаются яркие черепичные крыши до голубоватых акварельных силуэтов Альп и пастельных замковых стен.

Серия сообщений "Германия":
Часть 1 - Burg Hohenzollern
Часть 2 - Johanneskirche im Feuersee
Часть 3 - Город, где живет сказка
Часть 4 - ФЮССЕН: нарисованный город
Часть 5 - Лебяжьи замки
Часть 6 - ВЕЧЕР ИМПЕРАТРИЦ И КОРОЛЕЙ
Часть 7 - TIME OF THEIR LIVES

Теперь, благодаря компании LitRes, моя книга доступна и в электронном виде.

Скачать ее можно как на сайте компании, так и в других интернет-магазинах электронных книг:






Аймобилко

Публикант

Ebooks prestigioplaza

Дом книги "Москва"

Bookland.Net.ua

Kniga.com

Азбука

Электронная библиотека Коджес

Библиотека Билайн

Планета книг

Onextbook

Букво


Стоимость колеблется в районе 70 руб., в некоторых магазинах представлены отрывки из текста. Издание иллюстрировано

Навеяно классической старой обложкой к роману Сюзан Кей "Фантом".
Собственно, это уже вторая версия, первая была меньше и проще. Сама не знаю, как я ухитрилась надеть ему на мизинец кольцо - мизинец толщиной миллиметр.
Диаметр зеркала - 10 см, высота всего - 7,5.
В глазах золотой блеск, имеются металлические запонки, цепочка от часов, шнурки на ботинках, кольцо, остальное - полимерная глина.



Эрику никуда не спрятаться от собственного лица, его повсюду окружают зеркала, и всегда и везде с ним маска и музыка.

Серия сообщений "Миниатюры из полимерной глины":
Часть 1 - Кукла-ундина "Голос моря"
Часть 2 - Кукла-эльф "Октябрьская мелодия"
Часть 3 - Phantom Mirror
Часть 4 - Июльский клевер
Часть 5 - Сова для телефона
...
Часть 11 - АВТОРСКАЯ КУКЛА DIE UNSTILLBARE GIER (STEVE BARTON)
Часть 12 - БЕЛЫЙ КРОЛИК
Часть 13 - ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Серия сообщений "Призрак Оперы":
Часть 1 - ДАР СКРИПАЧА - моя книга добралась до магазинов :)
Часть 2 - Phantom Mirror

Нужно было чем-то занять время в Хельсинки, заняло меня это, правда, минут на сорок (за которые я успела обежать экспозицию дважды), но удовольствия получила массу. Я еще попала удачно и неудачно одновременно: с одной стороны, как раз когда я там была, вход был бесплатный (к вечеру по четвергам), с другой стороны, и толпы соответствующие, в узких коридорах между стендами не протолкнуться, под ногами путаются ошалелые дети…



Мне особенно интересно было посмотреть заграничный зоомузей после недавнего возвращения к родному питерскому (см. январский пост В Зоологическом музее), однако сравнивать их бессмысленно.


Если в гигантских пространствах нашего музея представлен, в общем и целом, практически весь животный мир, в строгом соответствии научной классификации, то в Хельсинки в нескольких маленьких зальчиках, соединенных тесными коридорами, можно полюбоваться лишь взаимодействием обитателей разных географических областей: от классического птичьего базара и северных льдов до тропиков. Животных там сравнительно мало – их единственный слон стоит в вестибюле, потому что в основную экспозицию не поместился бы. Зато до чего здорово сделаны эти живые сценки! Казалось бы, у нас тоже это есть: множество витрин, где зверье-птицы-рыбы показаны в действии и взаимодействии, казалось бы, и у нас олени бьются, птицы летают, выхухоль ныряет в воду, но в этих чучелах нет той динамики, той естественности и проработанности деталей, которые присутствуют у финнов. Может быть, все дело в старости наших экспонатов, самым молодым из которых многие десятки лет, но в них видишь именно чучела, мастерски исполненные, красивые, трогательные, но не живые. В Хельсинки же жизнь вокруг так и кипит: тигр бросается на антилопу, оцелот следит за зайцем, ускользнувшим в нору, анаконда стремится из-под воды к поверхности, где над круглыми листьями кувшинок беспечно танцует птица, не подозревая об опасности. Наверно, при более спокойной обстановке там часами можно бродить возле одного стенда, все время находя новые детали – еще какую-нибудь зверушку, спрятавшуюся под листик, не заботясь о том, чтобы ее было хорошо видно.









Особенно восхитили меня бурые медведи, ловящие рыбу в весенней реке, прихваченной талым ледком. У медведя, внимательно высматривающего рыбу с берега, одна передняя лапа сухая, а на другой шерсть слиплась мокрыми сосульками – он только что лез ею в воду. Наклонившись, можно рассмотреть, как под водой носятся эти самые рыбы.





Еще произвели на меня впечатление шрамы на морде льва, делающие его очень живым.



И повсюду со стендов, или в полете под потолком наблюдают за вами разнообразные птицы.





Есть у них еще зал покрупнее, посвященный доисторическим тварям, со скелетами динозавров и муляжами, в единственной витрине там находятся довольно корявый саблезубый тигр и туры, почему-то в обществе вполне себе современных сайгаков. В сравнении с нашими мамонтами это, конечно, несерьезно.



Снаружи музей тоже выглядит очаровательно: он похож на красивый маленький замок со скульптурами животных при входе и парой жирафов, уютно устроившихся на балконе. Внутрь жирафы бы не поместились…



***

Шикарный ирбис!



Пума наблюдает за потенциальной добычей, на зрителей не отвлекается.



Застыл в прыжке, опирается на камень только задними ногами

Сверху Ротенбург об дер Таубер представляет собой живописное зрелище крутых черепичных крыш свеженького красного цвета, окруженных полноценной средневековой стеной с многочисленными сторожевыми башнями с часами и без, и все это утопает в густой зелени Тауберталя. Видимо, за эти крыши Ротенбург назвали когда-то «Красным городом», впрочем, город этот помнит еще конец первого тысячелетия нашей эры, и откуда там что пошло, давно утонуло в глуби времен. А насладиться видом средневековых крыш несложно – достаточно подняться по неровным каменным ступеням на городскую стену и прогуляться вокруг славного старинного городка по галерее с узкими бойницами, из которых отбивались в Тридцатилетнюю войну ротенбуржцы от католической армии Йоганна графа фон Тилли.



Именно в этом особенность и ценность Ротенбурга, маленького города населением в 11 000, расположенного в долине реки Таубер во франконской части Баварии – здесь, за высокой кменной стеной и стройными башнями ворот законсерировано красочно-романтически-фантазийное средневековье. И что самое восхитительное – оно совершенно настоящее. Бавария богата фантазийными замками, неоготическо-эклетическими стилизациями, созданными в XIX веке склонными к романтике представителями правящей династии Виттельсбахов, однако Ротенбург остается особым местом, ибо, во-первых, это не построенный или реставрированный до неузнаваемости по королевскому приказу замок, а целый город, а во-вторых, он аутентичен, и бродя по его узким крутым улочкам или выглядывая рано утром из высокого окошка мансарды на горбы крыш и церковные башни, ты можешь почувствовать особый дух времени, не затертый надстройками и перестройками.



Граф фон Тилли пощадил этот город. По легенде, он предложил тогдашнему бургомистру выпить бочонок в три с половиной литра местного вина (в отличие от остальной Баварии, Франкония славится на пивом, а именно очень дорогими марочными винами), а за это обещал не сжигать его город, не забыв предупредить, что вино отравлено. Бургомистр выпил этот бочонок, упал замертво, но через какое-то время очнулся и обнаружил, что войска ушли из Ротенбурга. Вино не было отравлено, Тилли просто испытывал, готов ли бургомистр отдать жизнь за город красных крыш.

Не поднялась рука и у союзников во Вторую Мировую войну брать город артиллерией. Впрочем и местный командующий пошел им навстречу, нарушив приказ Гитлера стоять до конца и сдал «самый немецкий из немецких городов», модель национальной идеи, союзникам, чтобы уберечь от разрушения.

Просто Ротенбург действительно фантастически красив.



Марктплац, центральная Рыночная площадь:





Виды из окна отеля:





Вид из бурга на город:



Ворота крепости:



Кузница:




Естественно, на живописных улочках находится множество прелестных лавок, где продаются стандартные немецкие сувениры, в основном бросаются в глаза почему-то плауэнские кружева, хотя это саксонское ноу-хау, и местные лакомства. Но самая волшебная лавка, очень соответствующая сказочному городку – это Рождественский музей Кэте Вольфарт.

Когда заходишь в это нарядное здание, сразу по правую руку тебя встречает огромная витрина, за которой находится дом, бурно живущий своей посведневной жизнью: десятки плюшевых зверушек деловито трудятся: заяц моет окно, лягушка сушит белье, обезьянка чистит трубу, не обращая внимания на толпящихся за стеклом зрителей. Стоит засмотреться на витрину, и к посетителю спешит старичок-сторож: Вы откуда? Вы заходите – там красиво! – и огороженный, как в нормальном музее, путь ведет посетителя по затемненным, освещенным елочными фонариками подвальным помещениям огромного магазина, где в каждом зале, каждом закутке или коридоре собраны игрушки определенного типа – стеклянные, деревянные, а то и определенной цветовой гаммы, или традиционные сувениры, те же плауэнские кружева, баварские резные часы с кукушками и т. д. Гулять там можно часами, и особенно приятно в середине жаркого летнего дня вдруг окунуться в полную праздничных огней, таинственной полутьмы и подвальной прохлады атмосферу Рождества…

Серия сообщений "Германия":
Часть 1 - Burg Hohenzollern
Часть 2 - Johanneskirche im Feuersee
Часть 3 - Город, где живет сказка
Часть 4 - ФЮССЕН: нарисованный город
Часть 5 - Лебяжьи замки
Часть 6 - ВЕЧЕР ИМПЕРАТРИЦ И КОРОЛЕЙ
Часть 7 - TIME OF THEIR LIVES