После ухода Рамакришны в августе 1886 года Махендранатх Гупта прожил еще почти 46 лет, скончавшись в июне 1932 года. Его жизнь в этот период была строго разделена между обязанностью педагога и духовной миссией передатчика учения Рамакришны.

 

В тяжелые первые годы после смерти Рамакришны, когда Свами Вивекананда и другие молодые ученики-санньясины основали монастырь в Баранагаре, М. играл роль надежной опоры. Будучи домохозяином (грихастхой) с регулярным доходом, он помогал монахам финансово, оплачивая аренду здания и покупая базовые продукты в периоды крайней нищеты, а также часто ночевал в монастыре, участвуя в их ночных медитациях и беседах.

 

Но, хотя М. глубоко любил Вивекананду и всех монахов-учеников, помогая им на этапе становления первого монастыря, он категорически не принял концепцию формализации учения и создания «организованной религии».

 

М., напротив, был строгим приверженцем классического пути созерцания и преданности (Бхакти). Он всерьез опасался, что превращение монахов в администраторов и социальных работников втянет их обратно в мирскую суету (вишайя) и отдалит от главной цели — осознания Бога.

 

Несмотря на идеологический раскол, М. никогда не выступал против Миссии публично. Он продолжал регулярно приезжать в Белурматх, видеться с монахами, и относился к ним с величайшим почтением. М. занял свою нишу: он стал хранителем созерцательного духа учения Шри Рамакришны, существуя параллельно с масштабной и социально активной Рамакришна Миссией.

 

М. оставался выдающимся калькуттским педагогом. Он приобрел Мортоновскую школу (Morton Institution), став её директором. При этом его образ жизни был предельно аскетичным: он покинул комфортный семейный дом и поселился в крошечной, душной комнате на крыше школы (так называемой «Тхакур-бари»). Эта комната на десятилетия стала местом паломничества для тысяч искателей со всей Индии.

 

Главным трудом его жизни стала публикация дневников. М. не спешил с изданием. Лишь в 1897 году, спустя 11 лет после смерти Рамакришны, он выпустил первые фрагменты на английском языке в виде небольших памфлетов. С 1902 года начался выпуск бенгальских томов «Шри Шри Рамакришна Катхамриты». Перед публикацией он зачитывал фрагменты Сараде Деви и получал её благословение, а Свами Вивекананда, прочитав первые тексты, назвал их «сократическими диалогами», сравнив М. с идеальным зеркалом.

 

До конца жизни М. категорически отказывался принимать статус Гуру или присваивать себе какое-либо авторство. Он считал себя лишь служителем. Многих молодых людей, приходивших к нему за наставлениями (включая Свами Нитьятмананду и будущих лидеров Миссии Рамакришны), он направлял в Белурматх для принятия монашеских обетов.

 

Все высказывания М. после 1886 года были пронизаны умалением собственного эго и возвеличиванием Рамакришны.

 

О своей роли в написании «Катхамриты»:

 

«আমি তো তাঁর কথার রেকর্ড মাত্র। তিনি যেমন বাজান, আমি তেমনি বাজি। আমি কলের গান, তিনি গায়ক।»

(Ами то тар котхар рекорд матро. Тини джемон баджан, ами темони баджи. Ами колэр ган, тини гайок)

«Я — всего лишь запись Его слов. Как Он играет на мне, так я и звучу. Я — граммофон, Он — певец».

 

«আমি কেউ নই, আমি কিছুই না। ঠাকুরই সব। আমি তাঁর দরজার কুকুর মাত্র, তাঁর বাড়ির সামান্য চাকর।»

(Ами кеу нои, ами кичхуй на. Тхакурой шоб. Ами тар дорджар кукур матро, тар барир шаманно чакор)

«Я — никто, я — ничто. Тхакур — это всё. Я лишь

В оригинальном бенгальском тексте «Шри Шри Рамакришна Катхамриты» есть зафиксированный эпизод, где Шри Рамакришна говорит непосредственно о моменте рождения Радхи. В разделе, посвящённом беседе о сущности Радхики (শ্রীরামকৃষ্ণ ও শ্রীরাধিকাতত্ত্ব — জন্মমৃত্যুতত্ত্ব), находятся следующие слова:

 

«তাই বৈষ্ণবদের গ্রন্থে আছে, রাধা জন্মগ্রহণ করে চোখ খুলেন নাই; অর্থাৎ এই ভাব যে — এ-চক্ষে আর কাকে দেখব? রাধিকাকে দেখতে যশোদা যখন কৃষ্ণকে কোলে করে গেলেন, তখন কৃষ্ণকে দেখবার জন্য রাধা চোখ খুললেন। কৃষ্ণ খেলার ছলে রাধার চক্ষে হাত দিছলেন।»

 

«Поэтому в вайшнавских писаниях говорится, что Радха, родившись, не открывала глаз — с такой мыслью: „На кого ещё мне смотреть этими глазами?" Когда Яшода, держа Кришну на руках, пришла посмотреть на Радхику, тогда, чтобы увидеть Кришну, Радха открыла глаза. А Кришна играючи прикоснулся ручками к глазам Радхи».

 

Шри Рамакришна приводил это предание о рождении Радхи, чтобы проиллюстрировать состояние абсолютной, однонаправленной преданности (ананья-бхакти). Согласно этому принципу, чистая сущность духовной любви с самого первого мгновения своего проявления отказывается воспринимать что-либо в этом мире, кроме Изначального Сознания (Кришны), делая Его первым и единственным объектом своего восприятия.

 

 

Лев Толстой оценивал труды Свами Вивекананды двояко. Он считал его великим философом — наравне с Сократом, Кантом и Шопенгауэром, — но при этом жёстко отсеивал часть его идей. Толстой полностью поддерживал моральную сторону учения Вивекананды, но наотрез отказывался принимать мистику, оправдание народных суеверий и сложные, запутанные рассуждения.

 

Наиболее активный период этого критического осмысления отражён в дневниках писателя и в «Яснополянских записках» Д. П. Маковицкого за 1908 год.

 

Толстой не принимал попыток Вивекананды защитить традиционные индийские верования или ссылаться на сверхъестественный опыт. В беседе с В. Г. Чертковым (28 июня 1908 года) он отмечал: «Вивекананда сильно разочаровывает меня. Он пишет о чудесах, которые видел и сам совершал… Как странно это сочетается с глубиной мысли». Эту же проблему фиксирует Христо Досев в своих воспоминаниях: Толстой применяет к Вивекананде философскую концепцию Иммануила Канта: «Жаль только одного: передавая нам… всё то глубочайшее, до чего дошла их религия и философия, они стараются вместе с тем представить в лучшем свете и заблуждения, и суеверия своего народа. К ним очень хорошо применима прекрасная мысль Канта о том, что, когда человек воспитан в известных суевериях, он становится потом софистом этих же суеверий».

 

Толстого раздражало абстрактное теоретизирование об устройстве Вселенной: по его мнению, оно уводило от главной задачи — личного нравственного совершенствования. 29 июня 1908 года он оставляет резкую дневниковую запись: «Читаю индуса. Очень остроумно, многословно и пусто. Он хочет оправдать их веру в объективные существа и сомнения в них… И всё это пустая болтовня. Одно есть и одно несомненно: моя жизнь и моя возможность и необходимость решить, как её провести». Позже (4 июля), высоко оценив статью Вивекананды о Боге и его полемику с Шопенгауэром, писатель вновь указывает на ту же методологическую ошибку: «Одно неверно: что он начинает с (объективного) рассуждения о мире (Вселенной)».

 

Блестящий стиль Вивекананды воспринимался Толстым скорее как уязвимость, мешающая простоте и искренности. Маковицкий (3 июля 1908 года) фиксирует слова Толстого: «Какой у Вивекананды английский язык! Все тонкости его изучил. Это даже слабая его сторона — то, что он слишком красноречив». Спустя месяц в дневнике Толстого появляется лаконичный итог этого интеллектуального пресыщения: «Вивекананда тоже мало удовлетворяет. „Дюже умён“».

 

Несмотря на суровую критику формы и мистических аспектов, Толстой читал Вивекананду целыми днями и активно отбирал его мысли для своих сборников «Круг чтения» и «На каждый день».

 

Ценность индийского философа для Толстого заключалась в концепции преодоления эгоизма. 26 июня 1908 года писатель фиксирует глубокое личное переживание, вызванное чтением: «Почувствовал теперь впервые возможность, как говорит Вивекананда, того, что „я“ могло бы совершенно уступить „ты“… Это самое трудное и даже самое необходимое — выйти из этого ужасного потворства себе и своему „я“».

 

Толстой чётко отделял Вивекананду от модных в то время эзотерических и теософских течений. Сравнивая его тексты с работами лидера теософов Анни Безант, он подчёркивал: «Она опирается на то, что слабо, что ошибочно, а Вивекананда — на то, что истинно». В знаменитом «Письме к индусу» (1908) Толстой не только уважительно ссылается на труды Вивекананды, но и использует его формулировку учения Веданты («Бог есть одно целое; мы только части его») в качестве концептуального эпиграфа, подтверждая, что за многословием и мистикой он видел в индийском мыслителе подлинного союзника в поиске универсальной истины.