40 лет назад, 10 мая, ушел из жизни выдающийся советский кинорежиссер, уроженец Киева, создатель легендарных картин «Дон Кихот»,«Гамлет» и «Король Лир». А без малого век назад на киевских улицах, истоптанных сапогами петлюровцев и немцев, белых и красных, штиблетами и туфельками бежавших на юг дам и господ и устремившихся за ними, как чайки за кораблем,актеров, режиссеров, художников, повстречались три мальчишки. В карнавале трагикомических масок они решили, что их призвание — игра, театр, синематограф.Кино и стало их судьбой. Мальчишками были Гриша Козинцев, Сережа Юткевич и Люся Каплер, чьи работы впоследствии (еще при их жизни) были признаны киноклассикой.Они с головой бросились в бурливший на площадях и улицах театр народного авангарда, в 1919-м оформляли праздничными плакатами первый красный Первомай на Крещатике, поставили и сыграли первые в своей жизни спектакли по пьесам и с декорациями собственного изготовления. Самый успешный и знаменитый из великолепной киевской троицы Григорий Михайлович Козинцев вспоминал город своего детства, когда снимал лучшие и последние фильмы — «Гамлет» и «Король Лир». Лет пять назад Александр Григорьевич Козинцев, сын выдающегося кинорежиссера, побывал в Киеве и прошел по адресам, связанным с детством и юностью отца. Счастье, что эти дома сохранились. Жаль, что на них нет памятных знаков.

 

«Однажды в квартиру тестя Эренбурга ворвался белогвардеец и заорал: «Христа распяли,Россию продали!». Потом увидел на столе портсигар и сменил тон: «Серебряный?..»

 

Сын кинорежиссера Александр Григорьевич Козинцев — доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела антропологии Музея антропологии и этнографии РАН имени Петра Великого (Кунсткамеры), автор более 200 научных работ.

— Александр Григорьевич, теперь в здании Киево-Печерской гимназии, куда будущий кинорежиссер поступил в 1913 году, накануне Первой мировой войны, Национальный транспортный университет. Перед входом чудом сохранился с гимназических времен небольшой бюст Пушкина. Многие удивляются: в каких отношениях современный транспорт состоит с великим поэтом? А дом, где жил в детстве ваш отец, удалось найти?

— Да, стоит до сих пор. Это номер 22 по улице Саксаганского(ранее Мариинско-Благовещенской). Я знаю эти адреса благодаря историку Киева Михаилу Кальницкому. Но в этом ли доме отец родился, сказать трудно. Не поручусь даже, что в этом городе...

— Как так? Во всех биографиях написано, что он родился в Киеве.

— Дело в том, что до женитьбы мой дед жил, практиковал как санитарный врач и написал диссертацию в Новозыбкове, уездном городе Черниговской губернии. Знаменит уезд был тем, что производил самое большое количество спичек в Российской империи. В цехах стоял удушливый запах серы.Сохранился акт 1895 года, где санитарный врач Козинцев записал: «Искалеченный рот, омертвевшие челюсти, впалая грудь, подозрительный кашель, дрожание рук,притупленный взгляд — вот эмблема рабочего серно-спичечной фабрики». В следующем году Михаил (Моисей) Козинцев женился на Анне Лурье, дочери раввина,и произошло это в Киеве, что зафиксировано в свидетельстве об их браке.Очевидно, сначала молодая пара жила по месту службы мужа. Их сын поступил в первый класс новозыбковского училища — он сам упоминал об этом при мне. Но родиться мог и в Киеве. Возможно, бабушка поехала на это время к родителям, а уже потом вернулась к мужу. Спустя несколько лет семья перебралась в Киев.

— Фамилия доктора Козинцева была в Киеве известна?

— Да, он был уважаемым киевским терапевтом и педиатром и практиковал на Большой Житомирской, 19, в клинике под названием «Квисисана»,что с итальянского переводят как «Тут выздоравливают». Еще он лечил больных в бесплатной амбулатории при хирургической больнице, построенной меценатом Бабушкиным на Тверской, 7.

— Во время съемок последнего фильма «Король Лир» Григорий Михайлович вспоминал такие сцены из киевского детства: «Оскотевшие банды белых карателей, петлюровцы в нелепых свитках и маскарадных папахах, свист, улюлюканье, гиканье, выстрелы в ночи».Древняя Британия и Киев начала ХХ века так далеко отстоят друг от друга исторически и географически, а везде одно и то же: любой разлад упорядоченной жизни — и люди сбиваются в «оскотевшие банды». Кажется, режиссеру так до конца и не удалось изжить испуг, полученный в годы Гражданской войны?

— Впечатления детства, особенно тяжелые, бывают очень стойкими. Человеку нужно материализовать прежние кошмары, чтобы отделаться от них (таковы же истоки сцен жестокости, например, в фильмах Эйзенштейна). Отцу запомнилось, как по Большой Васильковской толпа вела спекулянта, торговавшего на рынке тухлыми селедками. Люди выбегали из рядов и наотмашь били его по лицу.Лицо, рубашка, селедка — все залито кровью... Многие сцены в ранних картинах отца — «Шинель», «Союз великого дела» («С.В.Д.») и в более поздней «Дон Кихот»навеяны этими воспоминаниями. Через них проходил один и тот же навязчиво-болезненный образ — измученного, затравленного человека обступает глумящаяся толпа,обливает его помоями. Справиться со своей болью отец мог одним способом —сделав ее зримой и обрушив на ее источник свою ненависть. Еще в его память врезались трупы расстрелянных во рву недалеко от Киево-Печерской лавры. А вот эпизод, описанный Ильей Эренбургом. В те годы он женился на старшей сестре Григория Михайловича — Любови Михайловне Козинцевой. Однажды в квартиру тестя Эренбурга — отца Гриши и Любы — ворвался белогвардеец и заорал: «Христа распяли, Россию продали!». Потом увидел на столе портсигар и сменил тон:«Серебряный?..».

 

«Настоящее взросление началось у отца лишь в 40-х, а полное отрезвление – с середины 50-х»

 

— Но с Киевом у Григория Михайловича были связаны не только мрачные воспоминания?

— Нет, радостные и праздничные тоже. Праздник начался в тот день, когда в гимназию угодил артиллерийский снаряд и всех отпустили по домам на бессрочные каникулы. Занятия больше не возобновились, гимназия прекратила свое существование.

— Поэтому у Григория Козинцева, народного артиста СССР, лауреата двух Сталинских и одной Ленинской премии, призера престижных международных фестивалей, автора трех книг,глубокого знатока творчества Шекспира, оказалось всего шесть классов гимназии?

— Да, с официальным образованием дело у отца обстояло не очень хорошо. С неофициальным — лучше. В марте 1919 года они с сестрой Любой поступили в художественную студию известной авангардистки Александры Экстер(это здание на улице Леонтовича, 1, тоже сохранилось). Любовь Михайловна Козинцева со временем стала профессиональной художницей. У Экстер она и познакомилась с Ильей Эренбургом.

— Уехав из Киева, пара жила в эмиграции, потом поселилась в Москве, а Григорий Михайлович переехал в Петроград. Они поддерживали отношения?

— Сестру отец горячо любил всю жизнь и очень тяжело переживал ее смерть в 1970 году. Перед Эренбургом преклонялся. Помню звонки в Москву — тогда нужно было соединяться через телефонистку: «Борис 9-34-06, в кредит из частной квартиры». Помню и звонок Эренбурга после просмотра «Дон Кихота». Он сказал отцу, что плакал, — в его устах это было нечто экстраординарное. Да ведь и Бергман назвал этот фильм лучшим из всех, что он видел в жизни. Позже Эренбург подтрунивал над отцом: дескать, борется с гамлетизмом, а сам прекрасно иллюстрирует это явление своими художественными терзаниями.

— Студия Александры Экстер предрешила судьбы многих выдающихся людей. Здесь, например, нашли друг друга Осип Мандельштам и Надежда Хазина, которая впоследствии стала его женой...

— Отец очень ценил стихи Осипа Эмильевича, восхищался пророческим стихотворением «За гремучую доблесть»...

— ...со знаменитой строкой «Мне на плечи кидается век-волкодав»...

— ...и стихами на смерть Андрея Белого. В поздние годы в голове отца зрел некий (неосуществимый в те годы) замысел, носивший название«Поэт у костра». Это о лагерном костре, у которого мог согреваться Осип Эмильевич.

— Как добропорядочные родители Григория Михайловича отнеслись к увлечению сына авангардом, площадным театром?

— Наверное, почтенному медику художественные и революционные увлечения отца были чужды. Но препятствовать им он не мог, и все пошло своим чередом. В среде левой интеллигенции вскоре произошел раскол. Кто-то эмигрировал, кто-то остался. Среди уехавших были те, кто еще недавно верил в возможность гармонии или, по крайней мере, сосуществования художественного радикализма с политическим, — те же Эренбурги, Александра Экстер, режиссер Николай Евреинов. Перед отъездом Николай Николаевич подарил отцу арабский лубок, который до сих пор висит в нашей квартире, — это память о том ярком времени.

— В 14 лет Гриша Козинцев устроился помощником художника в Театр Соловцова (там теперь Театр имени Франко) и участвовал в подготовке декораций к нашумевшему спектаклю режиссера Константина Марджанова «Фуэнте овехуна» по Лопе де Веге...

— Спектакль Марджанова имел такое воздействие на зрителей,что на него приводили красноармейцев перед отправкой на фронт. Режиссер был одновременно комиссаром киевских театров и, когда отец написал пьесы«Балаганное представление четырех клоунов» и «Царь Максимилиан», помог найти подходящее помещение для постановок. Это был подвал гостиницы «Франсуа» на углу Владимирской и Фундуклеевской (ныне Хмельницкого). Там размещалось кабаре«Кривой Джимми», а театр на его сцене назывался «Арлекин». В труппе «Арлекина»,кроме Гриши Козинцева, Сережи Юткевича и Люси Каплера, был еще четвертый — Миша Вакс. Но вскоре он куда-то исчез, и отец потерял его из вида. А через полвека встретился в Испании с польским кинорежиссером Михалом Вашинским, который много снимал в довоенных Польше и Германии, потом работал продюсером в Италии и Испании.Это и был тот самый Миша.

— В названии «Арлекин»чувствуется что-то богемное, «вертинское»...

— Ни в коем случае. Поколение отца презирало и ниспровергало богемность предыдущего. Молодые левые художники считали стилистику предшественников упадочной, отжившей. Их лозунг был: «Даешь искусство народное,площадное, копеечное!». В «Арлекине» Козинцев, Юткевич и Каплер устраивали кукольное представление с народным любимцем Петрушкой. Отец перестарался в этой роли и сорвал голос на всю жизнь. Люди, не знавшие этого, удивлялись — до чего не подходит его облику такой высокий голос.

— Григорий Михайлович понимал противоречие, заложенное в «антиинтеллигентском» бунте тех, кто сам до мозга костей был интеллигентом?

— Он много раз повторял, что молодость была самой яркой и счастливой порой его жизни. Я представляю себе отца 13-14-летним мальчиком, для которого старый мир сконцентрировался в образе ненавистной гимназии. Этот мир рухнул, все вышли на волю, на бессрочные каникулы. Детское счастье избавления было таким острым, что верность «веселой звезде 20-х годов» отец сохранил до самого конца. Мне кажется, настоящее взросление началось у него лишь в 40-х, а полное отрезвление — с середины 50-х.

"Юность Максима"

 

 

«Первая жена отца играла в его фильмах злобных мерзавок»

 

— В Киеве все так хорошо складывалось. Почему Григорий Козинцев подался в Петроград и как его отпустили родители?

— Отец вспоминал: «Уехали Экстер, Марджанов, Эренбург.Покинули Киев и все мои товарищи. Вдруг я оказался в одиночестве. Мне показалось необходимым переменить образ жизни, пришла пора учиться всерьез». Об отношении родителей к его отъезду он не писал и не рассказывал. Да и что скажешь? Как могли они отнестись к тому, что сын и дочь оставили их в трудное время и уехали навсегда — кто в Питер, кто в Париж? Об этом мне говорила Любовь Михайловна незадолго до смерти, когда я посетовал, что мои родители несколько драматично восприняли мой брак и переезд на другую квартиру в том же городе: «Смешно— а мы-то сами тогда...». На новом месте отца приютила бабушкина сестра Роза Григорьевна Лурье, которая получила образование в Париже и заведовала в Ленинграде акушерской клиникой. У тети Розы он прожил лет 20. Она и меня на свет принимала. В Киеве отец взял от Союза работников искусств командировку в Петербургскую академию художеств, а приехав, пошел учиться у Натана Альтмана, с которым сохранил дружеские и рабочие отношения на всю жизнь.

— Работал и с Марджановым, который тоже перебрался в Питер?

— Марджанов в это время руководил Театром комической оперы.Оперетты ставил с безудержной выдумкой и страстью к буффонаде. Он распорядился зачислить отца режиссером студии, но совместная работа не состоялась.Петроградские спектакли Марджанова были по-прежнему красочны и ритмичны, но ощущение чуда, не оставлявшее отца и его друзей в Киеве, исчезло. Тогда-то он,Трауберг, Юткевич, Каплер и Крыжицкий (единственный взрослый во всей компании)создали собственную фабрику эксцентрического актера — ФЭКС. Первой постановкой Козинцева и Трауберга была «Женитьба» Гоголя, которую они превратили в неистовое цирковое буйство.

— После театра «фэксы»штурмовали кино. Все еще немое, в их руках оно вдруг перестало жеманиться и«заговорило» новым художественным языком. И там же, на ФЭКСе, Григорий Михайлович встретил свою большую любовь и первую жену Софью Магарилл. Он рассказывал вам о ней?

— Да, это была очень талантливая актриса. На пять лет старше отца, она пошла учиться в студию ФЭКСа, где преподавали 16-летний Козинцев и19-летний Трауберг. После окончания учебы Софьи Зиновьевны отец и Трауберг пригласили ее на съемки фильма «С.В.Д.».

— Виктор Шкловский назвал кинофильм «С.В.Д.» «самой нарядной лентой». Это время было расцветом любви Софьи Магарилл и Григория Козинцева?

С.З.Магарилл (1900-1943)

  

— Отец очень любил Софью Зиновьевну, но при мне о ней не говорил. Зато о ней мне рассказывала моя няня: до прихода к нам она работала в семье Магарилл и не могла забыть доброту и красоту Софьи Зиновьевны. При этом в фильмах отца Магарилл играла злобных мерзавок, ей также великолепно удалась роль баронессы из «Маскарада» в постановке ученика и друга отца Сергея Герасимова.

— Писатель Сергей Ермолинский, друг Михаила Булгакова, рассказывал, что в эвакуации в Алма-Ате она вместе с подругой ухаживала за ним, заболевшим тифом. Ермолинский выздоровел, а Софья Зиновьевна там заразилась. Григорий Михайлович был рядом с женой в момент ее смерти?

— Думаю, да. 12 октября 1943 года отец написал сестре Любе в Москву, попросил прислать глюкозу, а через три дня Софьи Зиновьевны не стало.Ей было всего 43 года. В его письмах она фигурирует как Макс — видимо, это прозвище произошло от ее фамилии.

— А ведь и Григорий Михайлович едва не умер от тифа. Правда,это было еще в Киеве. Алексей Каплер вспоминал, что однажды ему разрешили навестить друга. Гриша был в бреду, но вдруг начал отчетливо декламировать:

 

Я думал, что сердцу не больно,

А больно — так разве чуть-чуть.

Но все-таки лучше — довольно,

Задуть, пока можно задуть...

 

Когда болезнь осталась позади, Люся рассказал другу, что он читал стихи Иннокентия Анненского. Но Гриша, пишет Каплер, был страшно удивлен и уверял, что этих строк никогда не знал наизусть и даже не слышал.

— Похоже на вытеснение по Фрейду... Шучу — отец испытывал к психоанализу отвращение. Но в самом деле,с чего бы футуристически настроенному юноше, кумиром которого был Маяковский,любить символистов?

— А между тем не только Анненского, но и особенно Блока отец любил всю жизнь. Он увидел поэта в Народном доме незадолго до смерти. Вот как отец это описывает: «Затаив дыхание,я смотрел на его лицо, и мне казалось, что не может быть на свете других таких же прекрасных и печальных глаз».

 

«После фильма Смоктуновский стал вести себя мерзко, говорить и даже писать об отце разные гадости и глупости»

 

— А как Григорий Михайлович познакомился с вашей мамой Валентиной Георгиевной?

— Это было осенью 1941 года в поезде, в котором мосфильмовцы и ленфильмовцы эвакуировались в Алма-Ату. Мама тогда была женой замечательного режиссера Бориса Барнета, он их и представил друг другу на свою беду. Она рассказывала, что помнит почерневшее, страдальческое лицо отца на похоронах Софьи Зиновьевны. Мама тогда училась в Вахтанговском училище и во ВГИКе, играла в Вахтанговском театре. А отец вместе с Эйзенштейном вел во ВГИКе режиссерскую мастерскую.Моя мама, как мне казалось, вполне русская женщина, но почему-то довольно знойного вида (в молодости), с большими черными глазами. Потом выяснилось, что русская кровь в ней была только от матери (моей бабушки), а вот биологическим ее отцом был Юзеф Древницкий — знаменитый в свое время парашютист, отчаянный храбрец, совершивший более 400 прыжков с воздушного шара. Настоящая его фамилия была Швамбаум. Его, 45-летнего человека, и увела моя 17-летняя бабушка от жены и четырех детей. Трудно представить двух более непохожих людей, чем два мои деда — почтеннейший медик и этот спортсмен-авантюрист. Как бы то ни было, их кровь перемешалась во мне, и отсюда, возможно, все противоречия моей натуры.

— Примерно за год до смерти Софьи Зиновьевны Валентина Георгиевна репетировала в Алма-Ате что-то из классики, и костюмерша принесла ей платье, сшитое на очень худенькую актрису.«Чье это?» — спросила она. Ей ответили: «Это платье Магарилл из «Маскарада».Надела платье — надела судьбу...

— В мае 1944 года после возвращения мамы в Москву у них с отцом начался роман, а в конце 1945-го мама ушла из театра и переехала к нему в Ленинград. Ну а через год родился я.

— Валентина Георгиевна оставила Бориса Барнета, об интересной внешности которого мы можем судить по сыгранной им роли немецкого генерала в его же легендарной ленте «Подвиг разведчика». В своих воспоминаниях она рассказала, что ее первый муж был не только спортивен и красив, но еще и благороден. Когда в 37-м арестовали ее маму Ольгу Ивановну, работавшую секретарем у Виктора Шкловского, Барнет бросился к ее дочери Вале с предложением о помощи. И немедленно в девушку влюбился. А когда хотели арестовать и дочь как родственницу врага народа, он пошел в органы и заявил, что тоже готов стать ссыльным. Благодаря этому Валентину Георгиевну не тронули. Вашу бабушку арестовали второй раз в 1949 году. Тогда она уже была тещей Григория Михайловича Козинцева?

— Да. В дневниках отца, изданных мамой после его смерти,есть запись о том событии. Я жил с бабушкой в домике, который мои родители снимали под дачу на Карельском перешейке. Отцу позвонили из органов и велели срочно забрать меня оттуда: «Мы приехали за вашей тещей». Он и заплаканная мама примчались и стали свидетелями ареста. «Ничего, — сказала Ольга Ивановна (она до этого просидела 10 лет), — и там люди живут». Она привычно села на заднее сиденье машины между двумя приехавшими. Дочь с зятем увидели ее снова через семь лет, после реабилитации.

— Еще одно удивительное совпадение: ваши родители узнали, что Алексей Каплер жив, когда получили из Воркуты первое уведомление о вручении посылки Ольге Ивановне. На нем была пометка: «Посылку вручил А. Каплер»...

— К Люсе отец сохранял нежные чувства до конца. Наши семьи скрепила беда — Алексей Яковлевич отбывал свой лагерный срок (цена увлечения Светланой Аллилуевой) неподалеку от того места, где второй свой срок мотала моя бабушка.

— Аресты тещи, Алексея Каплера, других друзей, кампания борьбы с космополитизмом, под которую попал в том числе режиссер и соавтор Козинцева Леонид Трауберг, а Григорий Михайлович с риском для себя заступился за него... После соответствующего доклада Пудовкина он демонстративно не подал ему руки. Эти события подтолкнули Козинцева, одного из творцов знаменитой трилогии о Максиме — по сути, советской сказки, к пересмотру своих взглядов?

— Эволюция системы... В 30-е годы его поколение еще верило в идеалы юности. Когда уже после хрущевских разоблачений от отца потребовали убрать из «Выборгской стороны» сцену со Сталиным, он отказался: «Я тогда так думал». Но в конце 30-х арестовали и расстреляли его старшего друга художественного руководителя «Ленфильма» Адриана Пиотровского, арестовали и сослали замечательного художника Евгения Енея, работавшего с отцом на всех его фильмах.С годами отцовское отвращение к режиму только усиливалось, но эмигрировать он бы никогда не мог. До такой степени ненависти, как у моей мамы, его отношение к окружающему все-таки не доходило. Помню, как он говорил ей: «Не считай, что там (то есть на Западе) сидит антипод Романова» (о тогдашнем председателе Комитета по кинематографии). В своей жизни отец снял несколько арифметических фильмов,прежде чем начал снимать алгебраические. С арифметической линией он простился в середине 50-х годов. Это было для него и выздоровлением, и повзрослением, и окончательным обретением собственного голоса. «Дон Кихот» Сервантеса, «Гамлет»и «Король Лир» Шекспира открывали путь к алгебре сущности.

— За два года до«Гамлета» друг киевской юности Григория Михайловича Сергей Юткевич снял«Отелло», а потом вдруг — «Рассказы о Ленине», «Ленин в Польше» и даже в 81-м —«Ленин в Париже». Кинолениниана была залогом благополучия, но превращала художника в заложника арифметики. Из-за этого их отношения испортились?

— С Сергеем Иосифовичем отношения у отца были близкими до конца 40-х годов, в тяжелые минуты он писал именно ему. Потом произошло охлаждение — друга юности снова потянуло к Ленину тогда, когда отец уже сильно разочаровывался в идеалах молодости. Но «Баня» Юткевича — одна из ласточек кинооттепели — ему очень понравилась, как и «Сюжет для небольшого рассказа».

— Олег Даль,потрясающий Шут из «Короля Лира», записал в своем дневнике большими буквами:«День 11.V.73 г. — ЧЕРНЫЙ... Нет ГРИГОРИЯ МИХАЙЛОВИЧА КОЗИНЦЕВА». Воспринял это горе как личное. А как получилось, что сразу после съемок «Гамлета» и много лет спустя другой знаменитый артист — Иннокентий Смоктуновский — очень критично отзывался о Григории Михайловиче?

— Смоктуновским отец восхищался как актером. Ни на минуту не раскаивался, что пригласил его на роль Гамлета. Но и вожжи, конечно же, не отпускал ни на минуту. Добиться своего ему было не всегда легко. Помню слова:«Как убедить его (Смоктуновского), что Шекспир писал текст, а не подтекст?». Но после фильма Смоктуновский стал вести себя мерзко, говорить и даже писать об отце разные гадости и глупости — и тот полностью разорвал с ним отношения. Это был исключительный случай — больше ни с одним актером такого не было. Он любил очень многих актеров — Толубеева, Скоробогатова, Даля, Радзиню, Волчек,Адомайтиса, Себриса, Мерзина — да всю без исключения труппу «Лира»...Совершенно особой любовью — конечно же, Ярвета. За что? За то, что они замечательные актеры, но не только. Еще и за то, что образовали такую несравненную труппу.

 

«Единственное, что я еще не утратил: способности ненавидеть свои постановки»

 

— По рассказам ленфильмовцев, режиссер Козинцев был либерален с актерами, например, прощал Олегу Далю его порок — алкоголизм. Но и его острого слова боялись, называли совестью студии. Как в нем все это сочеталось?

— Никакого либерализма, по-моему, не было. Взыскательности —сверх головы, как и любви к тем, кого он защищал. Например, к Андрею Тарковскому. Сколько раз и с какой энергией он отстаивал крамольного и запрещаемого «Рублева» в разных инстанциях и устно, и письменно! «Ходил в церковь, поставил за Вас свечку», — написал ему Тарковский. К сожалению, Андрею совсем не понравился «Король Лир». Отца это, конечно, очень огорчило, но не обидело. «Дорогой Андрей! — ответил он. — Спасибо за откровенное письмо. Я, к счастью, никогда не считал, что людям, к которым я хорошо отношусь, обязательно должны нравиться мои фильмы... Пишите и снимите прекрасный фильм».

Андрей Тарковский 

 

— А каким Григорий Михайлович был дома? Строгим, снисходительным?

— Дома отец был совсем нестрогим, из чего не следует, что моим воспитанием он пренебрегал. Чрезвычайно редкие вспышки гнева оказывались именно по этой причине весьма эффективными. Но в основном то, что он хотел мне внушить, преподносилось «между прочим», в шутливой форме. Я любил школу так же мало, как отец свою гимназию, хотел поскорее поступить в университет и потому сдал два класса за год. В 17 лет я впервые попал в экспедицию, но очень быстро пресытился археологической романтикой, затосковал по дому и решил уехать при первой же возможности, о чем написал родителям. Потом, сидя у палатки, я читал ответ отца: «Милый Сашкин, сегодняшнее твое письмо меня очень обеспокоило... В каких-то вопросах человек не должен приучаться давать себе поблажку». В экспедиции я остался до конца.

 

— А себе Григорий Михайлович хоть иногда давал поблажки?

 

— Чем бы он ни занимался, все делал с крайней степенью интенсивности и напряжения. При этом мог записать в дневнике так: «Я бездарный,неопытный профессионал» или «Единственное, чего я еще не утратил: способности ненавидеть свои постановки»... Драматург Евгений Шварц называл отца гибридом мимозы и крапивы. И это верно.

— Уже несколько лет вы занимаетесь наукой смеховедения. В сравнении с высокой трагедией, которой отдавал предпочтение Григорий Михайлович, комедия по законам классической эстетики жанр низкий. Не жалеете, что не пошли по стопам отца?

— Занятия смехом, скорее, мое хобби, по крайней мере, вторая профессия. По основной профессии я антрополог, занимаюсь историей миграций,заселения разных областей мира. В библиотеке отца есть две книги о смехе, их ему подарил писатель Юрий Тынянов, который интересовался комическим, пародией,в частности, «реализацией метафоры». В кинофильме «Шинель» после слов: «Дело ваше в шляпе» показано настоящее судебное дело, торчащее из цилиндра. Много лет спустя отец написал в одном из писем: «В общем, дела идут», а ниже приклеил фотографию нижних половин идущих человеческих фигур (это дела). Так вот, одна из подаренных Тыняновым книг — Анри Бергсона, другая — Джеймса Селли, обе называются«Смех». Бергсон меня увлек, и я подумал: «Почему бы не попробовать создать современную междисциплинарную теорию смеха?». Насколько это получилось, судить не мне. Последняя моя книга на этот счет под названием «Зеркало смеха» вышла в США в 2010 году, придирчивые американские философы и психологи ее очень одобрили. Но вы ошибаетесь, говоря, что комическое было отцу чуждым. Низкие жанры привлекали его всегда. Мы уже упоминали театр «Арлекин», Петрушку,балаганного «Царя Максимилиана». А позже Максим кукарекал петухом и пел «Крутится-вертится шар голубой» — уж ниже некуда. Это старый-престарый трактирный репертуар, русский и еврейский одновременно. Еврейского варианта («Ву из дос геселе, ву из ди штиб, ву из дос мейделе, вос их хоб либ?») отец не знал. Дмитрий Шостакович, написавший музыку к «Максиму», если и знал, то молчал, ну а начальство уж точно не знало, иначе не миновать бы беды. Есть несколько комических и гротескных сцен в «Дон Кихоте» (их изумительно играет Толубеев).

Первый выход Лира в последнем фильме — с Шутом и шутовской маской,под смех и звон бубенчиков. Так что генеалогия моих увлечений вполне очевидна.

— Вспомню еще из Люси Каплера. Когда Григорий Михайлович ушел из жизни, Каплер побывал у него дома и увидел того самого Петрушку, с которого все началось. Боюсь спросить: Петрушка цел?

— А как же! Только это не Петрушка, а цыган Мора — «из хора,говорю басом, запиваю квасом, заедаю ананасом!». Его кумачовая рубашка с золотым позументом выцвела и немного порвалась, но черная бархатная жилетка цела. Сделал его в Киеве кукольный мастер мсье Шарль, объездивший со своей«труппой» весь свет. Когда мсье Шарль умирал от тифа, его жена, чтобы получить хоть немного денег, все распродала. С этими куклами Козинцев, Каплер и Юткевич поставили пушкинскую «Сказку о попе и работнике его Балде». Юткевич крутил шарманку и произносил тексты, отец исполнял роль Балды, Каплер — попа. Куклы были друзьями их детства. «Вместе с ними, — писал отец, — я побывал в веселой стране народной фантазии, где следует побывать всякому, мечтающему об искусстве». Вот эта кукла сейчас передо мной.

Бульвар Гордона  

omsktime.ru

Фото: Интернет

 

"ГАМЛЕТ"

(1964)

 

 

"ДОН КИХОТ"

(1957)

 

"КОРОЛЬ ЛИР"

(1970)