Задумав рассказать историю графини Елизаветы Андреевны Воронцовой-Дашковой, первым делом отправляемся не в библиотеку, а на Моховую, дом 10. Чтобы увидеть тот самый масштаб, ту перспективу анфилад и высоту потолков, которые когда-то задавали тон жизни её семьи.

Тысячи петербуржцев проходят мимо, не подозревая, что за этим фасадом скрывается место с уникальной историей.

Когда-то здесь жил граф Андрей Шувалов, потом его дочь Елизавета. Фрейлина императорского двора, статс-дама, кавалерственная дама ордена Святой Екатерины, жена одного из самых влиятельных людей империи и настоящая хозяйка собственной судьбы.

Он вошел в Историю - муза Клио навсегда сохранила его имя в своих летописях. И это имя люди вот уже не одно десятилетие слышали в кино или в телепередачах, встречали в публикациях, в мемуарной литературе, в учебниках и не только.

Не буду долго держать читателей в неведении, это был прославленный советский авиаконструктор, создатель десятков самолетов, один из которых точно знают все - знаменитейший штурмовик Ил-2.

А тот самый не менее знаменитый конструктор и герой сегодняшней статьи - Сергей Владимирович Ильюшин

Знаменитая авиационная марка "Ил", как понятно, от фамилии Сергея Владимировича. И этот логотип есть и сегодня

Осенью 1938 года в московскую квартиру семидесятишестилетнего художника пришли с ордером. Старик в пенсне молча смотрел, как чужие руки роются в его бумагах, в эскизах, в письмах. Дочь его, Ольга, стояла белая как полотно: её мужа уже забрали, и теперь дошла очередь до отца. Михаил Васильевич Нестеров, певец Святой Руси, надел пальто и поехал за решётку, ему шёл восьмой десяток лет.

За что? А вот это, читатель, и есть самое горькое в нашей истории.

Был Нестеров последним из великих певцов той России, что молилась. Невысокий, сухощавый, с пронзительными глазами и седой бородкой, он и в старости держался прямо. Ещё при царе он прославился на всю страну: его «Видение отроку Варфоломею» – тихий отрок в поле, которому явился старец-черноризец, Павел Третьяков купил прямо с выставки.

После того Нестерову доверили расписывать храмы и целое десятилетие кисть его покрывала стены киевского Владимирского собора, московской Марфо-Мариинской обители да иных церквей ликами святых, схимниц, печальных богомольцев, ибо равных ему в этом деле во всей России было не сыскать…

Богомольцы, глядя на те росписи, крестились и плакали. Он писал Русь молитвенную, кроткую, уходящую – ту самую, что вот-вот канет в небытие, да ещё и не ведает о том. И сам был под стать своим картинам: человек глубокой веры, замкнутый, несуетный, дабы суета мирская не сбивала руку. Художник от Бога – в самом прямом смысле слова!

А потом грянул семнадцатый год. И всё перевернулось.

Новой власти Бог был не нужен – ни на стенах храмов, ни на холстах. Сами храмы рушили да закрывали, иконы жгли. Куда было податься живописцу, всю жизнь писавшему святых? Иной на его месте уехал бы за границу, как многие. Иной – сломался бы, спился, замолчал навек. Нестеров не сделал ни того, ни другого. Он попросту сменил предмет: не стало святых – он принялся писать людей.