Минфин США добавит подпись Трампа на стодолларовые купюры

Новые банкноты достоинством 100 долларов с автографом президента Трампа поступят в печать уже в июне. Позже обновлённый дизайн появится и на купюрах других номиналов. Примечательно, что впервые за 165 лет с американских денег исчезнет подпись министра финансов. Визуальное оформление банкнот в остальном сохранится прежним.

Винегрет

– Что это, миссис Хадсон?

– Винегрет.

– А где овсянка?!

– Ешьте, что подали!

– А Ватсон ел?

– Мне кажется, что нет.

– Ещё бы! Он такое съест едва ли: невкусно, пригорело, солоно́… К тому же не совсем в английском стиле. И подмывает выбросить в окно: травить бы им собаку Баскервилей! Я есть такое, право, не могу: я не рискну поставить жизнь на карту! Такое не предложишь и врагу – ну разве что, допустим, Мориарти…

Змея Горыновна

На прилавке в картонных гнездах лежали яйца, а рядышком на металлических шпажках были прикреплены ярлычки: «Столовое» - по тридцать пять рублей, «Диетическое» - по...Читать далее На прилавке в картонных гнездах лежали яйца, а рядышком на металлических шпажках были прикреплены ярлычки: «Столовое» - по тридцать пять рублей, «Диетическое» - по сорок, «деревенское» - по сорок два и «Богатырское» - по сорок пять. Петрович восхитился размером и названием и взял два десятка «Богатырских».

Дома он прошел на кухню, положил полиэтиленовый пакет с яйцами на стол и развязал его. Здесь Петровича уже ждали: жена Валентина – поскольку ей нужны были его покупки, чтобы приготовить ужин; внучка Настя – из-за обещанных чупа-чупсов; приятель Колян – в нетерпении, потому что пиво степлится; волнистый попугай Жорик – совершенно бескорыстно.

https://dzen.ru/a/adWBfP3QQ1JuJzw6

До Боткина царей лечили только немцы: почему русские врачи возненавидели первого из своих, кто добился места при дворе

Если бы не близорукость, он стал бы хирургом. Если бы не указ Николая I, то математиком. А отец и вовсе прочил Серёжу в солдаты, потому что к девяти годам мальчик не выучился читать.

Судьба трижды захлопывала перед Сергеем Боткиным дверь, в которую он стучался, а он входил в соседнюю и оказывался там, где его никто не ждал. Меньше всего его ждали при дворе.

Но начну я, читатель, с анатомического театра Медико-хирургической академии, где в начале 1860-х годов собралась толпа. Профессора и студенты, доброжелатели и откровенные враги набились в зал до отказа. Патологоанатом профессор Ильинский произвёл вскрытие, извлёк воротную вену и молча показал залу.

В ней сидел тромб. Именно в том месте, которое за несколько недель до кончины пациента указал молодой профессор Боткин, послушав больного обыкновенным стетоскопом.

Недоброжелатели (а их к тому дню набралось предостаточно) притихли. Они-то потешались открыто, мол, выскочка ставит невозможные диагнозы, чтобы набить себе цену.

Ни рентгена, ни УЗИ тогда не существовало в природе, а Грацианов, наблюдавший ту сцену, позже вспоминал:

«Слушатели профессора отлично знали, что из уст Боткина не мог выйти поспешный или необдуманный диагноз».

Сам же Боткин, говорят, имел привычку нюхать больного при осмотре и утверждал: «Если человек пахнет вспотевшим гусем, у него тиф».

Можно подумать, гуси потеют.

Вот только откуда он такой взялся, этот купеческий сын с таким нюхом?

Москва, 1830-е....

Дом располагался на Маросейке, где Пётр Кононович Боткин, купец первой гильдии, держал и контору, и семейство, притом семейство изрядное. Двадцать пять душ народил Пётр Кононович в двух браках. До взрослых лет дожили лишь четырнадцать детей. Сергей был одиннадцатым и считался, скажу прямо, за дурачка. Отец вздыхал, бранился и прикидывал, куда бы пристроить неудачника.

— В солдаты его, батюшка, - посоветовал кто-то из родни. - В торговле от него проку нет, а там, глядишь, ума наберётся.

Спас мальчишку старший брат Василий, литератор с кругом знакомств, о котором в ту пору не стыдно было говорить вслух: Герцен, Белинский и иже с ними.

К Боткиным, надо сказать, захаживал весь тогдашний московский свет, бывали там Гоголь, Тургенев, Грановский, и в доме привыкли к умным разговорам. Грановский позже напишет:

«Я следил за развитием Сергея, я видел в нем выдающиеся способности… Он поражал Белинского и меня своей огромной любознательностью».

Василий глянул на брата свежим глазом и заметил, что с буквами у Серёжи худо, а вот считает он быстрее любого приказчика. Наняли учителя-математика, студента Мерчинского, и тот подтвердил, что перед ним прирождённый счётчик.

Отец перестал поминать армию. Серёжу устроили в пансион Эннеса, по тогдашним меркам лучшего в Москве заведения, откуда выходили прямо в университет.

В 1850-м Боткин именно туда и метил, на математический факультет, но тут вышел указ государя, перекроивший всё.

Николай I ограничил приём недворянских детей в университеты. Купеческому сыну закрылись все двери, кроме одной, последней, он мог поступить на медицинский факультет, и Боткин, скрепя сердце, стал студентом-медиком.

И это счастье, что вышло именно так. Будь в России на одного математика больше, мир бы того не заметил. А вот без Боткина-врача русская медицина осталась бы провинцией немецкой науки ещё на полвека.

Пять лет учёбы, диплом лекаря с отличием, и тут же Крымская война. Профессор Грановский, которого Сергей уважал с детства, убедил его не медлить.

Молодой доктор попал в Бахчисарайский лазарет великой княгини Елены Павловны, под начало самого Пирогова. В лазарете воровали бульон у раненых. Боткин позже вспоминал:

«По распоряжению Пирогова мы принимали мясо по весу, запечатывали котлы, чтобы нельзя было вытащить содержимого. И всё-таки наш бульон не удавался, потому что находили возможность и при таком надзоре лишать больных их законной порции».

Война научила его многому, и больше всего он хотел стать хирургом, потому что насмотрелся на

Пепельный агат 

— Там замочная скважина. Жалко, сейчас не видно.

— Что? Какая скважина, ты о чём?

— Фонтан этот, Шар. Говорю, жаль, сейчас не работает.

Я шёл по Малой Садовой. Передо мной три подружки искусно лавировали среди людей, сугробов и ларьков Рождественской ярмарки. Невозможность куда-либо свернуть сделала меня невольным слушателем их разговора.

— А скважина причём?