Вчера показал маме Небесных созданий (Heavenly Creatures, Peter Jackson, 1994).
Мама сказала, что фильм очень страшный, и обвинила во всём Полин. С её точки зрения, это она страшная злая девочка, из-за которой всё и вышло вот так.
— Но у неё же была вполне нормальная семья, и мама её любила, ведь если бы не любила, то…
— Мам, она любила не её. Она любила свои усреднённые представления о дочери, которая должна слушаться и быть рядом.
— Ладно, не будем с тобой спорить.

Вообще, забавно смотреть один и тот же фильм с разными людьми. Влада, увидев сие творение, сказала, что убийства надо планировать умнее и тщательней, и уж всяко не писать о них в дневник. Ну и ещё — что проблема их была в том, что они были ролевики, окружённые цивилами в самом худшем понимании этого слова.
Для меня это — фильм о ксенофобии и об общечеловеческом нежелании понимать кого-то, кроме себя — просто потому что лень и вообще не до того, просто потому, что порой не возникает и мысли о том, что не все вокруг такие, как ты. Трагическая картина о том, как сложно отличаться от остальных — особенно когда тебе четырнадцать, весь мир делится на чёрное и белое без каких-либо полутонов, любая крупная неприятность за недостатком жизненного опыта воспринимается как вселенская трагедия, а хотя бы какого-то понимания ты не встречаешь практически ни в ком. О том, как сложно, когда единственное место, где уютно жить — выдуманный мир, бережно хранимый под крышкой черепной коробки. И о том, как страшно, когда отбирают даже и его.
И я каждый раз слегка вздрагиваю от финальных субтитров — потому что это самое страшное, что вообще можно было с ними сделать. Мама, к слову, восприняла сию меру совершенно спокойно и сказала, что так им и надо.

Это один из фильмов, которые я готов пересматривать ещё очень много раз. И которые я периодически советую всем подряд — за исключением разве что особо слабонервных личностей, не выносящих кровавых сцен.
(Леди Лайя, спасибо, что ты мне когда-то его присоветовала, да.)

Люблю прекрасного Асенькиного знакомого, подсказавшего нам адреса вполне дешёвеньких хостелов.
Люблю людей, которые нас туда пустили, когда мы стучались в окошко в двенадцатом часу ночи.
Люблю Рысь, которая няшна и рыжеволоса, а ещё подсказала ночную электричку из Минска в Брест.
Люблю неименного дядечку с брестских улиц, который поил нас кофе и говорил о том, как он любит свой город.
Люблю Маб, которая вот сейчас собирается нас провожать на трассу. И её Вадима, который к тому же сейчас раздаёт мне вайфай, чтобы я могла написать этот постик.
Люблю Морно, который без вопросов согласился вписать и ещё позвал на празднование свадьбы Тальо.
Люблю, наконец, Владу, которая провожала меня на трассу из Питера, а теперь ждёт меня там и в ожидании пишет мне прекрасного в скайп.

Люди — котики и няшечки. Люди — прекрасны. Я почти успел забыть, насколько, а в этой поездке только и делаю, что умираю от любви и умиления.
И уже за этим стоило сюда ехать, да.

Вообще я задумывала постик про закон о пропаганде, но чёрт с ним, здесь будет постик об Анне Карениной. Той, с Кирой Найтли, да.
Мне кажется, она больше заслуживает.
Скажу честно, я не читала роман. Из всего Толстого я прочитала в этой жизни, кажется, два с половиной тома Войны и мира да ещё Кавказского пленника, и на этом знакомство моё с ним закончилось. И вряд ли будет возобновлено в ближайшее время. И из всего сюжета я знала только то, что Анна-бросилась-под-поезд, да ещё где-то краем уха слышала фамилию Вронский.
Да, так вот.
Питерский кинотеатр „Аврора” прекрасен тем, что периодически показывает фильмы на языке оригинала с русскими субтитрами. Лично я в этом смысле задрот, я переозвученные фильмы смотрю только если никакой альтернативы нет, так что возможности посмотреть на большом экране в оригинале очень радовалась. Правда, руки бы поотрывать тем, кто писал субтитры — периодически то, что было написано внизу, не соответствовало тому, что говорилось, вообще никак. Зато я смогла в полной мере насладиться, например, массовкой, периодически говорящей на чистейшем русском — ну, там, где смысл не особо важен. В паре мест там даже играла фоном „во поле берёза стояла”.) И ещё — Анной, в самом начале называющей сына "my little kotik".
Когда я увидела толпу служащих, синхронно под музыку ставящих какие-то печати, мне показалось, что я смотрю мюзикл. В некотором роде — так оно и было.
„Анна Каренина” — это не вполне фильм. Это гибрид театра и кино, и гибрид очень удачный. Там есть настоящая сцена, куда выходят все по очереди, и зрительские ложи, и нарисованные на декорациях виды Москвы и Питера. Единственный, кто ни разу на сцене не появляется — Левин. Его околокрестьянская жизнь целиком снята вживую, на вполне настоящих полях. Вероятно, в попытке передать, что настоящая жизнь — это как он, а Анна и весь этот высший свет — театр, лицемерие, vanity fair.
Знаете, я с трудом вспоминаю, когда последний раз была в театре. Но я смотрела иные вещи в записи, и сейчас понимаю, что люблю вот эту театральную условность — перевоплощение вещей по шесть раз за постановку, долгие монологи героев, которые вряд ли на самом деле произнесены вслух, и тому подобное. Так вот: Анна Каренина — это кино, условное, как театр.
И этим оно прекрасно.
А ещё оно просто восхитительно красиво. И эротично, да. В сцене бала (ни хрена не историчного с точки зрения танцев, да и костюмов, кстати, тоже) я мечтала, чтобы это не кончалось никогда. Потому что, ну… в общем, потому что. Это как раз то самое, что описывается только междометиями.
Да, а ещё там постоянным рефреном — стучащие колёса поезда. Юна сказала, что их было слишком много, а мне они понравились.
Из персонажей симпатичнее всего оказались, вестимо, Левин и Кити — вероятно, так и предполагалось. Анна вызывает сочувствие, она трагична и под конец уже вполне убедительно безумна. А вот во Вронского поверить поначалу сложно — он выглядит этаким, знаете, Печориным. Трудно ожидать, что он вообще способен на какое-то серьёзное чувство.
Ну и так, для галочки: медведей с балалайками на экране не наблюдалось. Наблюдались пейзажи, глядя на которые, действительно веришь, что это — Россия. Честно говоря, я почти удивилась, когда они заговорили по-английски.
В общем, я на это с некоторой вероятностью пойду ещё раз. И маме буду советовать.

— Ты прекрасна. Тебе так идёт любовь.
— Знаю. Я как Кристаль — besoin d'amour, строго по песне, я без неё не живу. Как без воды и воздуха.

Последние — сколько там? — три дня в памяти сливаются в одну большую волну невероятной любви. Слова — кубические, дни — как будто проведены где-то не здесь, вообще не на земле и не в этом измерении.
Я успела за это время побывать последовательно: жрецом бога дорог и путешествий, Лосём Зла, головой гэбни (состоявшей из четырёх женщин, считавших себя мужчинами), девочкой-с-камерой, филологом, клятым кэцхеном, сентиментальной девочкой и восхищённой фанаткой.
По результатам:
— выполнен квест наставника и даже получена от него награда,
— возвращено наконец нормальное зрение,
— прекрасная женщина Альфина переведена в разряд знакомых (и очень крутых) человеков,
— досмотрен наконец Шерлок,
— и получен автограф божественного Даниэля Лавуа.

Я плакала над этой последней серией, она прекраснее всех предыдущих.
Я плакала над Belle и над Être prêtre.
Над игрой же — днём раньше — я смеялась так, что мне не хватало моей единственной пары лёгких.
Всё остальное — неописуемо, потому что как описать условную реку абсолютной любви? Пелевин вот — даже не пытался, а я даже и не Пелевин.
Но ради таких дней стоит жить.

…как мало может сказать скупое слово „спасибо”
про этот импульс любви,
про этот трепетный свет,
про то, что ваши глаза так безмерно красивы,
так вдохновенно красивы…

Наверное, я тоже хочу такой пост. Именно сегодня, ибо Повод.
Когда я включаю музыку на телефоне, где один гигабайт памяти и рандомный выбор, — меня окружают призраки прошлого. Они красивы.
Познакомиться с призраками.

Под катом — картинка и некоторое количество букаф, скорее всего — непонятных или по крайней мере неинтересных.
Мне даже стыдно выкладывать этот пост.

Я предупредил.

Д. — классический персонаж типажа „я готов на всё ради…”. У многих вместо многоточия стоит мир во всём мире и прочее счатье для всех, у Д. там его мучительная любовь к Эльмине, но — не суть: что бы ни было, из таких очень легко получаются злодеи.
Д. — злодей, и его это мучит. Он стадает, глядя на дела рук своих, но он не останавливается, потому что по-прежнему готов на всё.
Точно так же готов на всё и Ренфильд, хоть он и не задумывается об этом, пока Д. не задаёт ему прямого вопроса. И если Ренфильд не становится злодеем, то лишь потому, что у него не хватает на это сил — и времени, небольшого времени его оставшейся жизни. Может быть, поэтому Д. называет его своим братом — с очень ругательными интонациями, а всё-таки.
Ещё Ренфильд мог бы, наверное, давать уроки глубокого страдания. О, как он это умеет делать! О, как пафосно он машет рукой в сторону вампиресс: Que savez-vous de la douleur, да, действительно. Пожалуй, здесь он тоже мог бы потягаться с Д. Он и пытается, впрочем.
А каковы сами вампирессы — с их жаждущими ртами и абсолютно равнодушными лицами.
История повторяется — по-другому и с другими персонажами в главных ролях, но всё происходит снова. Дважды Д. встречает женщин, в которых — как ему кажется — он узнаёт Эльмину. Больше, конечно, но в кадре — дважды. Дважды на сцене умирают вампиры (исчадия ада, жёны Сатаны, а как же). Двое пытаются убить Д. — впрочем, Д. не победить силой, очевидно же.
А ещё Ренфильд всячески похож на Сида Вишеза. Подозреваю, что это намеренно.
А ещё у Д. такие руки.
„Но как, как она могла смотреть на это и не броситься ему на шею?!”
„Я два раза плакала, правда, оба раза над Ван Хельсингом. Но как он мог его убить! Да ещё и так по-дурацки, с какой-то пентаграммой…”
„Но Эльмина — дура! И Ван Хельсинг мне не понравился, он какой-то неприятный. И я не согласна, никто над Люси не надругался, она сама ему на шею прыгнула…”
…любите ли вы Д. так, как люблю его я?
Сомневаюсь.

Я тут обещал пост. Долго мучительно пытался написать, даже писал и удалял. Ибо совершенно, ну совершенно непонятно, как вот-это-всё выразить.
Dracula - это что-то такое. Такое, что можно пересматривать, как тот Нотр-Дам, по пятнадцатому разу и всё равно продолжать восхищаться. Дракула - это такой персонаж, что приходится напоминать себе: он вообще-то злодей и убивец, как бы там ни было; а только всё равно, какая разница, когда он такой... такой. Когда каждое его движение заставляет неровно дышать - кому какое дело, убивец он или нет.
Я не могу понять, как могла она к нему не вернуться - не броситься на шею, не просить прощения и не обещать быть рядом навеки.
Когда он так пел.

И даже при этом - мюзикл не превращается в культ личности. Остальные персонажи каким-то загадочным образом умудряются не теряться на фоне Дракулы. Прекрасна Люси, прекрасна Мина; скажите, а мне одной упорно кажется, что Ронфельд - наркоман?

И кроме этого - есть в постановке что-то такое, что не укладывается в формулировку "entre l'amour et le mort". То, о чём поётся в Nous sommes ce que nous sommes. Что-то такое о том, что люди - это просто люди, такие, какие есть.
И оно прекрасно.

И всё оно вообще, да.

Дело в том, что этому миру действительно не нужны люди. Ну то есть он и без них проживёт очень неплохо, скучать, если что, не будет.
Это, впрочем, не повод расстраиваться или там убивать всех человеков.
Ну то есть, на самом деле, я сама в этом не уверена. Но вот теперь - всё-таки очень подозреваю, что это так.
Ну, это были псевдоосознания, а сам лытдыбр, конечно, вкусней и интересней. Не знаю, как для вас, а для меня - так точно.
Потому что там была дорога через лес, по которой время от времени катались машины, а я вдохновенно топала с голыми сиськами (ну жарко мне было!). Шаман, правда, на них смотрел, ээ, восхищённо. Ну да и пусть, правда же?
И была вода температуры парного молока, в которую нужно было криво влезать по корягам. Вылезать - ещё кривее, я себе в процессе художестнвенно расцарапала пузо. Правда, на второй день мы-таки нашли спуск к воде, но дна не было и там, потому что - тина, на неё не встанешь. Зато - кувшинки. Знаете, я раньше никогда не видела белых кувшинок. А здесь они были, причём на таком расстоянии, что я могла бы их сорвать. Если бы мне, конечно, это было нужно.
А ещё, знаете, я очень давно не видела бабочек, а стрекоз - ещё дольше. Городской житель, что с меня взять. Там были и те, и другие, одна маленькая синяя бабочка долго ползала по моей ноге.
Ну и - до четырёх утра плести расточки и горланить песни, мешая спать Шаману; выплывать на поверхность и слушать звуки Лисицыной флейты, и ходить по корням и кочкам, и глюки, глюки, глюки.
Я пахну костром.
Кажется, до сих пор.

На кухне у Кошки я не сидела, но вот спинку чесала. У неё сзади на шее татуировка замечательной красоты. А сидели мы при этом на крыше, на Петроградке, куда припёрлись после концерта кодлой человек в десять.
Первая моя питерская крыша, да.
Кошка толкает телеги ещё как бы не лучше, чем пишет песни; Кошка уже терпеть не может "Врага" - но всё равно поёт, ибо куда от нас деться: так Тэм поёт Каэр Морхен и Полёт Нетопыря. Кошка обнимается с фанатами, и к ней ну практически невозможно обращаться на "вы".
Неко носит очки, и возле лба у неё высветлены пряди, а ещё она живёт под той самой крышей, на которой мы. И обещала провести меня туда ещё.
Велька (сокращение от длинного пафосного имени, которого она не вспомнила сама) носит торбу с Кошкой Сашкой (единственную в своём роде) и ходит на все концерты, а ещё совершенно замечательно целуется.

Ощущения... знаете, дело было в каком-то байк-клубе, но ни одного байкера там видно не было. Кто-то предположил, что они узнали о концерте и поняли, что там придёт толпа хиппи и будет их пацифиздить.
Какая там толпа, впрочем - несколько десятков человек. Да и какие из нас хиппи.
Зато - Канцлеровы Крестоносцы в эн хриплых голосов, зато крыши и зелёные косички, и танцы, и grande ronds, которые по-русски - хороводы, и так все всех любят, ужас же что такое.
Кажется, я буду ходить на неё ещё.

 В колонках играет - Михаил Щербаков - Вечно открытый

Я, наверное, из тех неизлечимых, что и на вершине Эвереста будут думать о том, как написать об этом в лирушечку.
Но писать об этой ночи - можно даже и не пытаться, слов для того, чтобы описать это, наверное, просто не существует. Только одно огромное молчание, комом встающее поперёк горла и всё выражающее лучше любых слов.
Эту ночь я провела с Амели.

***
Но на самом деле я не о том, конечно.

***
Я никогда не знала, что люблю цветы. То есть нет, люблю, конечно, но такого бурного восторга от себя не ожидала. Но... кусты, усыпанные розовыми звёздочками, белое ровным ковром по земле, жёлтое, синее, лиловое - издалека они сливаются в большие яркие пятна. А ещё они пахнут - некоторые чувствуются ещё с нескольких шагов, некоторые надо нюхать специально...
Их есть там, прекрасных и всяких. Сейчас цветут тюльпаны, жёлтые нарциссы уже отцвели, а белые как раз в самом цвету; но подавляющее большинство я видела в первый раз.
И, знаете: они ведь растут прямо на улице. Это всё - нашей полосы растения, они не только существуют, но существуют, возможно, где-то недалеко от меня, - а я понятия не имею об этом. Я слепа, как крот, и просто не знаю, что в этом мире, может быть, совсем рядом, - есть такая красота.
Последний раз я так себя чувствовала на Ведьмаке, когда, приехав ночью в лес, запрокинула голову и увидела в небе звёзды. Я не знала до этого, что их вообще бывает столько. Привыкла жить под небом, на котором звёзд и вовсе почти нет, - а оказалось, что они там, их невероятно много, и они были там всё это время: это только я их не видела.
Интересно: чего ещё в этом мире я не вижу?..

***
Оранжерея Ботанического сада, впрочем, разочаровала. Все растения оттуда зачем-то отправлены в космос.

***
Знаете, при всём моём наплевательском отношении к датам - я всё-таки люблю девятое мая. То есть нет, к дню победы я отношусь с честным пофигизмом. Но девятое мая - это стабильно выходной день в начале прекрасного месяца, словно бы специально созданный для восхитительных весенних безумств.
В позапрошлом году на девятое мая я ходила по Городу с завязанными глазами. В этом - влезла в холодную воду Финского залива.

***
Нужно очень много силы воли, чтобы поднять себя наутро после дня, когда было хорошо. И я не говорю сейчас о головной утренней боли и прочих симптомах: они в моём случае неактуальны, слово "хорошо" я понимаю гораздо шире, и давайте оставим наконец в стороне эти банальные материи.
Но когда вчерашний день был живым чудом и самой настоящей сказкой, - невыносимо трудно заставить себя встать в мир, где всё это кончилось, а день грядущий обещает что-то совсем другое и тоже, может быть, хорошее, но уже несоизмеримо более рутинное и скучное. Всё Прекрасное выпадает из этого мира, как будто существует в каком-то совершенно ином измерении, где, опускаясь, небо красит землю в голубой, и меньше всего на свете хочется возвращаться в реальность исходную, где то же, быть может, звёзды и небо, и даже те же - отчасти - люди, но уже нет того, что осталось в дне вчерашнем.

Я сижу здесь с улыбкой в половину лица и обсуждаю смертельно важные вещи вроде соционики.
И я не расскажу вам, что сегодня было, потому что мой рот наполнен вашими кубическими словами, и я всё равно не смогу рассказать, а вы всё равно не поймёте.
Но, папа Эру, ради таких дней стоит жить.
А вы можете начинать завидовать мне, да. Потому что всё, что сегодня было, - было со мной, а не с вами.

Знаете, мне сейчас уже странно осознавать, что ещё два года назад все мои виртуальные друзья-знакомые были исключительно виртуальны. Я это помню хорошо, были у нас в то время дискуссии на эту тему с тогда-ещё-не-Айканаро. Теперь в это уже и поверить трудно.

Я это всё к чему. Буквально несколько часов назад в моём нескучном реале появился ещё один прекрасный человек.
Амели сама первая стукнулась ко мне и предложила встретиться. Амели встретила меня у дверей вуза. Амели способна назвать себя рыжим гномом (какой там гном, впрочем, разве что из тех, которые ши), у неё светятся глаза, и на неё можно беспардонно любоваться. Амели трижды переспросила, не напрягает ли меня её курение, но Амели в табачном дыму - это что-то такое, что нужно ловить фотокамерой, и лучше не моими кривыми руками.
Амели говорит о подводных течениях в лирушечке, о первых поцелуях, о внезапных поездках в Москву, о том, почему в Питере лучше быть приезжим, чем жить с рождения, и о том, чем Дон отличается от Гексли. Амели ловит камерой хохочущую Марго, и даже успешно ловит.
И, пересаживаясь на красную ветку, Амели напоминает, что они с Марго должны ещё вместе сходить в театр, послушать Тэм вживую и съездить в Москву.
Именно-именно, обязательно должны.

Внимание, господа и дамы, это вотпрямщас тут будет попытка псто в жанре отчёта, каковой мне никогда не давался ни в лучшие, ни в худшие времена, но мы попытаемся всё равно.
И я даже спрячу это под кат.

А был я, собственно говоря, тут.
Ну так вот.

Во-первых, на полноценные балы мне ходить ещё рано. Костюм - это вопрос денег и поиска информации, но вот умения танцевать мне пока не хватает. Зато посещать танцевальные вечера, подобные вчерашнему, я уже вполне могу.
Я почти горжусь тем, что сидел в углу только тогда, когда хотел этого сам. Наконец-то. И ещё я впервые сам вёл кавалера на свободном вальсе, ибо последний оказался некомпетентен в данном вопросе. Вёл не очень хорошо, но на другие пары мы почти не натыкались. Достижение, для первого-то раза.
Нарьо не пришёл. Наверное, это единственное, что было действительно грустно.

Во-вторых, я выяснил, что я всё-таки восхищённый неофит. И не только относительно танцев: это моё амплуа по жизни. Со стороны, наверное, смотрится смешно, зато мне очень интересно жить, да.
Неважно, о чём идёт речь - чем дольше я чувствую себя новичком, тем большего могу добиться. Новичку можно ничего не понимать, задавать дурацкие вопросы, новичку можно ошибаться, наконец, ибо не "я бездарность и ничего не могу", а "мы не волшебники, мы ещё учимся". Именно поэтому мне нравятся люди, которые самим своим существованием мне об этом статусе напоминают: смотри, ты ещё начинающий, вот как ещё люди умеют. Я тогда гляжу восхищёнными глазами: да, да! научи!
Именно на этом строился наш тандем с Май, поэтому я сейчас всех уже достала именем Субоши, именно это ощущение мне когда-то дали книги Кротова. Именно из восторга выросла ипопея с Нарьо.
Именно поэтому у меня так много фанатских влюблённостей. Люди ли, персонажи ли, сценические образы - те, кто восхищает и вдохновляет, кого можно тихо обожать на расстоянии, а можно всё-таки приближаться и знакомиться: обычно вблизи они ещё лучше, чем издали.

В общем, жизнь прекрасна, да. Танцы - это чудесно, Миндон прекрасен - людьми, танцами, как-то всей даже атмосферой. Надо будет к Марэн напроситься на среды, раз уж по субботам я теперь раз в две недели. Ну да, там старшая группа: будет повод догонять.

***
Когда он поёт Выпьем Ещё, кажется, что ему ну вот совсем плохо и он сейчас вообще упадёт.

Когда он поёт Моё Небо, у него становится такое лицо, что ты поражаешься: боже, как же можно быть настолько прекрасным. Слов толком не разобрать, микрофон настроен криво, но кого волнуют такие мелочи, когда на сцене - он? Точно не тебя.
Когда он обнимает за плечи вот-того-самого-литовского-гостя и указывает в толпу: смотри, вот это жизнь в беспробудном танце адском! - ты кусаешь губы, смотришь преданными глазами, тянешь руки к нему и подпрыгиваешь: ну взгляни на меня, ну обрати внимание, ну, ну же! Ты удивляешься этому сама, ты чувствуешь себя двенадцатилетней фанаточкой с полным отсутствием мозгов, но ты продолжаешь тянуться.
Когда он вскидывает руки вверх - ты стонешь, орёшь в голос, потому что только криком можешь передать, как ты его обожаешь. Нет, вот так, ещё сильнее.
Когда он поёт Рождённых Жить или Пока Боги Спят - поют все, его голос в микрофоне сливается с хором фанатского крика.
Когда он поёт Дай Руку Мне, ты проталкиваешься к сцене: а вдруг! вдруг будет брать за руки!
Когда он наклоняется, и тебе удаётся урвать касание его руки - ты кажешься себе самым счастливым человеком на планете.

***
Это чудовищно просто - влюбиться в Артёма Стырова.

***
Сергей Константинович невероятно обаятельно улыбается. Только очень редко.

***
Единственная, кто был не к месту - Аля Леонтьева. Среди этих хаератых она смотрелась странно, эти песни - не её песни.

***
Но кого это волнует, когда на сцене - Стыров.

Когда-то оно было модно настолько, что посмотревшие брались за книгу - толстую, классическую, исторический роман XIX века. Тогдашний заменитель фэнтези, да, но толсто же, пафосно и классика. Когда-то оно было знаменито так, что количество переделок самой популярной песни трудно и пересчитать.
Я тогда читала только книгу. Случайно совпало. Не смотрела не то чтобы из принципа, но - из вредности. Ну, вроде как слишком на слуху. Вроде как - попса. Сейчас я такое отношение называю "мы создаём контркультуру готам" и на тех же основаниях не смотрю Доктора Хауса, например.

А вчера было второе случайное совпадение. Вчера они выступали, в Ледовом, вечером то есть, а вчера ночью я впервые смотрела видео. На оригинальном французском, конечно, и на титрах. Это, кстати, забавно: французский - не английский, чтобы титры были не нужны, но и не японский, чтобы вообще ничего не понимать.
И...
И во-первых, Пеллетье. Зачем, о боже, ну зачем ей сдался этот Феб? когда тут есть такой Гренгуар! Это выражение лица, это небрежное "она моя жена", эта его способность находить общий язык со всеми начиная от бродяг и заканчивая Фролло.
И Эсмеральда. Смотришь и понимаешь, почему её так любили.
И Флёр-де-Лис, четырнадцатилетняя стерва. (Je t'aimerai si tu me jures qu'on la pendra, о да.)
И Фролло с его царственной осанкой и смертельными страстями (о, эта осанка. Он даже в самых мучительных сценах не гнётся - только ломается.)
И Клопен с его бродягами. И сцена его смерти, когда Эсмеральда встаёт за него.
И Квазимодо, которого всё равно, сколь бы верен он ни был, трудно принять всерьёз - как любовника. До последней песни, потому что последняя песня - это только плакать.
И только когда начинают звучать аплодисменты, слегка отходишь от восхищения, глубоко вздыхаешь - рано! Потому что тут же на сцену выходит кто-нибудь не менее восхитительный.

Язычески-первобытная Les sans-papiers. Дуэт Beau comme le Soleil, с таким-таким-таким отношением двух совершенно разных женщин. Dechire с этим замечательным "je suis un homme heureux, je suis un homme normale" - вообще, Феб вверг в лёгкий когнитивный диссонанс, но вот эта песня прекрасна же. Молитвенная, с замиранием сердца: Ave Maria. Страстная Tu va me detruire. Florence, диалог Гренгуара и Фролло: вроде бы знаешь, что говорят о вещах давно прошедших, а всё равно веришь - скоро всё изменится, скоро всё будет разрушено. Потому что корабли уже ушли искать страну индейцев. Болезненная Etre pretre et aimer une femme. И - умирающе-прекрасная - Danse mon Esmeralda.

...я влюблён, в общем, я влюблён по уши.
И да: с утра пыталась слушать русскую версию. Смешно.
В аду, наверно, тоже крутят Нотр-Дам.

Впервые за год, если не за полтора, снова побывала на концерте. Из тех, знаете, где несколько тысяч человек, сидят, стоят, толкаются, орут и вопят.
Орала. Вопила. Была в восторге.

Неожиданно разочаровал Беркут. У человека полжизни музыкального стажа за плечами, у человека такой послужной список, что на Слэнде кто-то спрашивал - он, мол, вообще спит когда-нибудь?
А человек так откровенно боится сцены.
Это, впрочем, понять можно. Не сцены, конечно, а сравнения с предшественником, ну да, с тем самым, которому так воют с трибун. И обоснованно, а что делать. Но поймала себя на том, что мне и сами песни этой Арии нравятся ну очень выборочно. То есть Колизей - да, а, скажем, Новый крестовый поход - вовсе даже нет. Хотя тут не в Беркуте дело, конечно.

Столь же неожиданно порадовал Мастер, коего я вообще никогда не слышала. Я... влюбилась. С двух песен влюбилась.

Осознала, что зря обходила вниманием Кипелова (не то чтобы вообще обходила, но определённо стоит его послушать больше), да и старую классику Арии зря стала подзабывать.

Отдельной строкой - Беркут с Хелависой. Это вообще что-то с чем-то, увидеть и умереть. Из разряда примечательных фактов: Ария бывает без ударных. А также без басов и гитар. Оказывается.

Ну и под конец концерта, уже когда Кипелов пел с Арией, я таки не выдержала.
На Герое Асфальта стала подскакивать.
На Раскачаем этот мир встала и ушла в соседний сектор, который стоял практически весь.
На Улице Роз ко мне присоединилась Май.

...в общем, я счастлив. Жалею только о том, что я дурак и забыл дома очки.
И я пошёл качать Мастера и Кипелова.