Сначала тебе шесть, восемь, девять, и ты гордо заявляешь: я не такая, как все!
И в твоём исполнении это означает — я не ношу каблуков, не крашусь и не хочу краситься, не стараюсь быть взрослой (в ту эпоху я действительно считала, что ребёнком быть лучше) и вообще люблю читать больше, чем гулять на улице.
И ты принципиально ненавидишь покемонов просто за то, что их любят все, и запоем читаешь Хоббита.
Потом тебе четырнадцать. И ты с подачи виртуального круга общения смеёшься над „не такими, как все”. Думаешь: какие же вы все одинаковые в своей уникальности. Думаешь: а кто, собственно, такие эти ваши „все” и чем вы-то от них отличаетесь?
Потом тебе становится пятнадцать, семнадцать, двадцать. И в какой-то момент ты оглядываешься и понимаешь, насколько привычным стал употребляемый в отношении тебя эпитет „странная”. И остаёшься в каком-то замешательстве, потому что с одной стороны — меняться так, чтобы странной не быть, придётся много и долго, да и не хочется. А с другой — иногда вдруг оказывается, что с этим очень-очень трудно. Что есть немало вещей, которые тебе просто недоступны, и людей, которым с тобой не по пути — даже если вам обоим хочется быть рядом.

Она считает, что когда две девочки любят друг друга — это плохо.
Мне кажется, что гомофобия — это плохо, и тотальный контроль над жизнью совершеннолетнего человека — тоже.
Я не знаю точно, кто из нас прав.

Однажды каким-то в принципе обычным днём ты выходишь на улицу и осознаёшь, что города Лондона не существует.
Ещё вчера тебе нужно было не больше пары секунд, чтобы найти его обозначение на карте: вот же он, London подписано, видите; ещё вчера над твоей кроватью висела, скажем, панорама Бейкер-стрит, а за окном мутно плескалась Темза. Ещё вчера, и даже, кажется, ещё сегодня утром было так же; не вспомнить.
А сейчас — нет ничего. Есть город Новобезымянск, и есть город Монополис, и есть ещё много других городов, а вот города Лондон — нет, и никогда не было, и какие карты ни разворачивай, сколько в них ни ройся — ни на одной нет звучного этого, красивого слова. И тянет подойти к первому встречному и спросить: послушайте, но ведь существует же город Лондон? но не подходишь, потому что боишься, что на тебя посмотрят удивлённо и протянут: „Лон-дон? Кажется, слышал какие-то такие легенды…”
Это — в лучшем случае.
И ты, конечно, возвращаешься домой, к голым серым стенам, на которых не то что панорам — обоев никаких уже чёртову уйму времени нет, а потом, конечно, что-то происходит, и ты то ли просыпаешься, то ли что ещё, и ты подходишь к окну и долго-долго глядишь на волны, катящиеся по мутным водам Темзы.
И, в общем-то, сам не понимаешь, что это было такое и что на тебя нашло.
Но ещё очень долго не можешь забыть, как это — жить в мире, где никогда не существовало города со звучным именем Лондон.

Нет, нет, нет, ещё не всё кончилось. Мне ещё жить и жить.
Я не знаю, что будет завтра, но завтра обязательно будет.


Listen or download Les uns contre les autres for free on Prostopleer
http://soundtrack.lyrsense.com/starmania/les_uns_contre_les_autres

В общем-то, это ещё один пост, который я давным-давно собиралась написать.
Скажите, любимые, а вы никогда не замечали общей озабоченности окружающего мира?
Я сейчас не о сексе даже, точнее — не только о нём. Хотя завышенный интерес к нему меня тоже порой раздражает, но ладно, пусть, в конце концов, организмы у всех разные и потребности — тоже. Пускай. Я не об этом.
Я буду здесь юзать это обобщённое „люди”; ты, %username%, скорее всего, к их числу не относишься, но какие-то эти обобщённые тенденции — они-таки есть, и они настолько сильны, что пробиваются даже в мой уютный информационный вакуум. Так вот, вам никогда не казалось, что эти самые люди до безобразия зациклены на отношениях?
Я как-то чрезмерно часто сталкиваюсь с этой позицией: пока у тебя нет „второй половинки” — ты не полноценный человек. Сам этот пошленький термин, кстати, предполагает именно такое отношение: и ведь соглашаются же люди считать себя половинкой человека. У тебя нет парня? Ка-а-ак? А почему ты не „в активном поиске” (тоже, кстати, замечательный термин)? Почему ты не бегаешь сломя голову и не бросаешься на грудь первому встречному, чтобы только не быть одной?
Ты не одна? Как это? А с кем?
Я уже не говорю о жутко в своё время меня задолбавших аргументах типа „кто тебя такую замуж возьмёт”. Это клинический случай; впрочем, ведь встречается и такое. И ведь — даже не удивляет.
А смешнее всего, что все эти люди, искренне беспокоящиеся о твоей „личной жизни”, кажется, понятия не имеют, что отношения, как и секс, не равняются любви. Пересекаются, да, завязываются как-то на неё (как правило), но не равняются.
О том, что любовь — это много больше, чем вот эти стандартные схемы, — стоит ли говорить?

Впрочем, всё это, конечно, не более чем частный случай. Знаете, меня оно пугает иногда — это желание всё унифицировать, назвать и обвести рамкой, а тех, кто в них не помещается, — впихнуть силой.

— Какая хорошая лав-стори, — слабо улыбнулся Митя.
— Не уверен, что именно „лав”. Романа у них никогда не было. Я бы знал.
— Любовь не так уж часто принимает форму романа. Хотя порой, конечно, случается. И это сбивает всех с толку. В смысле, универсальная формула „и так тоже бывает” автоматически подменяется заведомо ошибочной „всегда бывает только так”.

© Макс Фрай. Ключ из жёлтого металла.

Achtung! Под катом нытьё и про выборы. Я предупредила.

Больше всего меня пугает то, что я перестаю узнавать себя.
Та я, которую любили мои прекрасные и светлые, и больше всех, конечно, я сама, — где она, ради всего святого?
Я мечтала быть светлой и весёлой, лёгкой на подъём, постоянно занятой чем-то прекрасным, вечновлюблённой и очень счастливой. И у меня получалось, честное слово, у меня получалось. И это было так замечательно — быть мной.
А сейчас я просто комок соплей и ничего более. Я стала гроссмейстером прокрастинации, я исключила из треугольника high grades — social life — enough sleep вторую составляющую, но времени всё равно не хватает ни на нормальную учёбу, ни на сон. Заставить себя сдвинуться с места и что-то сделать — тот ещё квест, но мелочь по сравнению с тем, чтобы заставить себя встать с утра. Когда я прихожу домой, я падаю обратно спать. Я прячусь под одеяло, просиживаю в интернете сутками и — видите вот — жалуюсь на жизнь.
Хуже всего, что это уже давно. Больше месяца, кажется. Ещё с сентября, да.
При этом я ещё ищу работу. А точнее — делаю вид, что ищу, ибо иначе давно нашла бы.
Отсутствие оной меня напрягает, но это как раз ерунда.
По сравнению с тем, что я теряю эту девочку, которой так любила быть.
Верните мне её. Я хочу её обратно.

Зато теперь я знаю, в каком направлении мне нужно развиваться.
Я тут вспомнила, что ещё недавно я такую себя — любила. В смысле — вот именно такую, все эти истерики и пограничные состояния. Я ценила их как проявление чувствительности и не хотела расставаться.
А сейчас как-то вдруг стала чувствовать, что фигня это всё и к чувствительности не имеет никакого отношения. Все эти болезненные реагирования на малейший внешний раздражитель, все эти слёзы и тяжести, — всё это балласт и ничего больше. Радости по мелочам — это прекрасно, но цепляние за каждую мелочь, как за соломинку, чтобы хоть как-то поднять падающее в бездну настроение — это же совсем другое. И совершенно неправильно.
Я не хочу больше. Я хочу быть такой, как была этим летом, а ещё точнее — такой, как в Крыму. Там всё было таким живым и таким — в каждой мелочи — настоящим. Там не было не только срывов, но и времени на них, и мыслей о нереальности происхордящего тоже — не было. И это одна из причин, почему я хочу туда обратно: не именно в Крым, а просто — на трассу, надолго.
Я знаю, чем я хочу быть. И буду искать способы стать этим.
А пока — меня спасает валерьянка. Замечательная, между нами, вещь.

Мне интересно, как выглядел бы в эти дни мой твиттер, если бы у меня был интернет. У меня и тут-то будет бессвязное и боле для себя.
Я же здесь отсутствовал дней несколько, и — ну — иначе как обострением (чего?) это действительно не назвать.
Я успел за это время вспомнить, до какой примерно глубины я могу уходить в собственную тоску (а так хотелось забыть совсем), испугаться, что эта осень убьёт меня окончательно, и понять заодно, что я себя терпеть не могу — такую: дёрганую, истеричную, срывающуюся по любому поводу и — страдающую, постоянно, куда же без того.
Кто бы мог допустить, что я снова буду слабой, свет — слишком ярко светить, а вода — слишком громко капать...
Дошло даже до того, что я задалась (не ржать!) вопросом о смысле жизни. Причём звучал он как-то в духе "ну и нахуя я тут вообще существую, если я такой хуйнёй занимаюсь?". Проскользнула даже было мысль о том, что, может быть, Вселенной будет легче, если ей не придётся носить такое никчёмное создание.
Ещё я успел переставить винду; делал я это, вестимо, как блондинко, в следствие чего комп дней несколько жил без сети, и о том, что во вторник ещё можно сдать домашнее чтение, я узнал только в понедельник и случайно. Отсутствие твиттера и лирушечки, что характерно, не тяготило совсем: наоборот, временами доходило до "ну наконец-то отдохнуть от всей этой ереси". Зато теперь компьтер много быстрее включается, нормально показывает видео и не заставляет меня юзать гуглхром вместо мозиллы.
Ещё я осознал, что доделывания чего бы то ни было в ночь перед сдачей порой жизненно необходимы: они дают ощущение, что ты занимаешься делом. Когда-то это были корсеты и подъюбники, вчера вот — домашнее чтение, но неважно же.
И — совсем последнее, сегодняшнее: как же меня задолбало, наконец, зависеть от времён года.

Если уж писать о смене сезонов — то вот так, с опозданием, не первого, а двадцать уже второго сентября, ну или где-то там же; писать о смене сезонов — это капитанство и страшный моветон, хуже, чем подводить итоги года; но дайте я всё-таки попрощаюсь с летом.
Сейчас, когда я с таким скрипом вылезаю по утрам из-под тёплого одеяла и кутаюсь в плащ на парах, когда в десять вечера я возвращаюсь уже по темноте и со страхом ожидаю времени, когда я буду и уходить так же по темноте, я особенно хочу обратно в те месяцы, когда в двенадцать было ещё светло, когда асфальт и камни под ногами были тёплыми, а спина после Яшмового пляжа — болезненно-красной. Я хочу обратно в лето, когда всем нам никуда не надо ходить каждый день; когда уходят куда-то на задний план болезни, нервы, истерики, и все мы внезапно становимся спокойней, счастливей — легче, да, самое правильное слово. Я хочу обратно туда, где даже собственные воспоминания о том, как мне может быть плохо, кажутся страшными детскими сказками.
Я хочу туда, где холодно может быть только теми ночами, когда от земли тебя отделяет только пенка и пол палатки, и никакие Очень Важные Дела не мешают в этой палатке находиться. Не зовут срочно возвращаться в какое-нибудь очередное домой. Туда, где я только я решаю, где мне быть и с кем.
Я хочу туда, где тепло.
Я хочу в лето.

Последние недели особенно сильно ощущаю течение времени. Меня почему-то особенно сильно заботит то, что каждое из пережитых мной мгновений - ушло, стало всего лишь частью прошлого, точно так же как частью прошлого станет и вот это, существующее сейчас. Особенно остро чувствую, что - и это пройдёт, всё проходит и всё кончается, осыпается песком сквозь пальцы.
Я не знаю, как это сказать, просто - было это, а потом будет то, и оно пройдёт так же. Мы - помните - никогда ниоткуда не возвращаемся. Мы умираем, каждую секунду, здесь и сейчас, и я - сейчас - не то, чем была месяц, неделю, час назад; и не то, чем буду через час.
И нет, в этом нет ничего плохого, ничего страшного, просто осознание этого - постоянно со мной, и, наверное, я не привыкла ещё к нему.

Я люблю, когда меня любят.
И если заходят какие-то разговоры на эту тему, всегда говорю: ну дааа, надо меня любить, надо меня боготворить, надо на меня подсаживаться, надо мною восхищаться, это прекрасно же, разве нет.
Разве.
Я люблю, когда меня любят. Но - со мной пару раз случалось это самое: у меня на свете никого, кроме тебя. Были люди, для которых я действительно была одна в целом мире или как минимум одна из немногих. И, знаете, это ужасно.
Хуже всего, что и люди - хорошие, и я их люблю, но вот как-то отведена им в моей жизни роль второго плана; а пусть бы даже и первого, они мне всё равно - одни из.
А я им - единственная. И, чёрт побери, мне от этого стыдно и тяжело, и мы в ответе за тех, кого, и нельзя обижать любимых людей, и, и...
...но невозможно, попытки любить кажутся попытками связать крылья, и я вырываюсь и улетаю, теряя перья, потому что невозможно.
И: нет, ты здесь ни при чём: это я - слишком ветер, слишком огнен и светел, и слишком ничей...

Эти две недели заставили меня осознать, как же всё-таки сильно человек зависит от своего тела. И как меня это злит.
Мы не можем не есть, поэтому нам надо обязательно зарабатываать деньги.
Мы не можем не спать, под это подгоняются все возможные планы.
Когда плохо тушке - плохо нам.
На наши эмоции влияет не только то, что с нами происходит в жизни, но и банальные гормоны и состояние здоровья. Есть и обратная закономерность, но насколько же она слабее.
Это зависимость. И она - ужасна. Она страшно меня злит. Человек - животное биосоциальное, но боже, как хочется быть именно тем, чем являешься социально.
Но нет, тушка предъявляет свои права. И я не знаю, что с этим делать.

 В колонках играет - Notre Dame de Paris - Florence

Тут произошло одно малозначительное по сути обстоятельство, заставившее меня проникнуться зелёной завистью к некоторым людям.
Если точнее - к тем, кому регулярно и в подробностях рассказывают, какие они хорошие.
Мне такого не говорят, даже когда я начинаю жаловаться на то, что я бездарность.
На самом деле я замечательная, конечно, и местами даже офигенная. И я-то знаю это, конечно. И все знают, что я знаю и мне не нужно это постоянно напоминать.
Однако, любимые, "не нужно" не означает, что я не буду рада комплиментам в свой адрес и лишним подтверждениям того, что я лучше всех.
Навыками телепатии в этом мире не обладает никто, ну вот: говорю прямым текстом.)

Я сплю по 8, по 10 часов в сутки. Так какого, спрашивается, чёрта я не могу встать по утрам?
Я просыпаюсь, на третьем или чётвёртом звонке будильника вытаскиваю тушку за шиворот из-под одеяла, пошатываясь, иду выключать будильник, пью молоко - больше я ничего не хочу, я вообще ничего не хочу, только спать, и почти ничего не чувствую, - перставляю будильник и падаю обратно. Порой я и вовсе не в состоянии встать к первой паре.
И состояние затяжное, и даже несмотря на то, что сплю я вообще-то много. И потом хожу сонная весь день, unless* бегаю, как ошпаренный заяц.
Надоедает, наконец. Покупать турку срочно, потому что кофе помогает, но только свежесваренный. И, наверное, сходить в поликлинику, пусть хоть давление измерят...

---

*unless - если не. Похоже, уже пора вносить в глоссарий.

Называть себя сумасшедшим - модно. И круто. И приятно. Чувствуешь себя, знаете ли, человеком из другой вселенной, мол, они тут все такие, а я вот такая.
Но чёрт же побери.
Меня называли психом одноклассники в первом классе. Меня называет психом мой квартирный хозяин сейчас. Ещё и говорит, мол, я психологию изучал и могу отличить. Да, я, наверное, сама виновата. Я действительно не всегда могу себя сдержать. Есть вещи, которые бесят меня до зубовного скрежета.
Может быть, как раз они все и правы.
Но как же задолбало. Не ходите, дети, в психи.

Кто бы мог допустить, что я снова буду слабой,
Свет - слишком ярко светить и вода - слишком громко капать...

Дамы из Flёur имеют свойство иногда выдавать очень точные строчки. Да, вот именно так я начинаю воспринимать мир, когда холодно, больно и плохо, или даже просто я не выспалась и сижу не могу поднять ногу. Совершенно обыденные вещи, которых я обычно не замечаю вовсе, а иногда - и те, которые обычно нравятся, начинают вызывать болезненные реакции. Повышение голоса на полтона расценивается как агрессия и вызывает защитные рефлексы. Когда-то, когда я только переехала в Питер, звуковая реклама в метро злила меня так, что хотелось плеваться ядом и убивать. Это потом я осознала, что вполне могу её терпеть - просто не тогда, когда мне плохо. Тогда, сразу после поступления, мне было плохо постоянно, вот и всё.

А ещё бывают истерики. Я не люблю их сдерживать: мне легче выкричать сразу, чем носить в себе. Порой оно бывает просто сидением в углу в состоянии "я на всех обижусь, в Африку уеду", порой случаются крики, слёзы и битьё о стены. Иногда хватает и пятнадцати минут, но час или два - это ещё вполне в пределах нормы. Плохо - когда больше суток. Личный рекорд - два месяца.
И я каждый раз бываю невероятно благодарна Май за её умение не реагировать. Она лучше всех знает, что я прокричусь сама и ничего страшного, как правило, не происходит.

Мало того, что мои стихи тоннами умирают в чреве от голода, и если по каждому плакать, никаких слёз не хватит.
Я ещё и ваших половину не понимаю.

*а ещё я не умею петь, не умею рисовать, ни на чём не играю, не танцую и даже камеру в руки уже больше года не брала.*