В 1985 году глубоководный ныряльщик Анри Коске (Cosquer) в каланке Моржю близ Марселя обнаружил на глубине узкую щель в скале. Это оказался вход в тоннель.  Обнаружив на глубине тридцати семи метров вход в заполненный водой подземный коридор, Анри Коске и не предполагал, какие удивительные открытия ждут его внутри.

До этого, однако же, было ещё далеко. Коридор оказался поднимающимся вверх и очень длинным – длина его составляла около 175 м. Чтобы преодолеть это расстояние, дайверу пришлось погружаться раз за разом в течение шести лет.

Когда же в 1991г. он наконец достиг противоположного конца коридора, то оказался в подземном зале c шириной больше пятидесяти метров. Зал находился выше уровня моря и был лишь слегка подтоплен. Там он обнаружил множество нарисованных и процарапанных в стене изображений – здесь были лошади, олени, бизоны, отпечатки рук… С противоположной от входа стороны Коске обнаружил шахту, тёмную пропасть. Глубина её составляла порядка 14-ти метров.

Теперь эта пещера известна во всём мире как пещера Коске. Но как попасть туда специалистам, если даже опытному ныряльщику понадобилось шесть лет, чтобы преодолеть 170-метровый проход?  Выход был найден. В пещеру отправилась группа аквалангистов, которой с пришвартовавшегося неподалёку судна руководил крупнейший французский эксперт по наскальной живописи – Жан Клотт.

Аквалангисты доставили в подземный зал необходимую аппаратуру, с помощью которой оператор сделал множество прекрасных фотографий. Ещё были взяты пробы краски, чтобы можно было провести радиоуглеродный анализ и установить возраст рисунков.

Так на археологической карте Франции появился новый объект.

Вновь открытая пещера притягивала искателей приключений, но не все страницы истории её изучения были радостными. Летом 1992г. трое аквалангистов, желавших добраться до палеолитических чудес, погибли. После этого случая вход в пещеру закрыли. Сегодня доступ туда могут получить лишь специалисты, занимающиеся изучением первобытного искусства.

 Зачем замачивают орехи и семечки? 

Знаете ли вы, что семечки и орехи, которые мы видим в продаже — находятся в спящем состоянии. В таком виде они хуже усваиваются и выводятся из организма в неизменном виде.

В состоянии покоя сухие орехи и семечки удерживают содержащиеся внутри вещества, которые называются ферментными ингибиторами (вещества, угнетающие активность ферментов), чья функция – защищать семя и сдерживать его прорастание в неблагоприятных условиях.

Именно они дают горечь во вкусе.

Когда семя падает с дерева, лишившись источника влаги, оно высыхает и зародыш засыпает, чтобы весной, при таянии снега, вновь проснуться и дать новую жизнь.

Австралия горит почти каждый год. Сухой сезон, жара, молнии — и вот уже бушует пожар. Животные бегут от огня, птицы улетают. Логично.

Но в 2016 году аборигены Северной Австралии рассказали учёным то, что знали веками: некоторые птицы не убегают от огня. Они его разносят. Целенаправленно.

Коршуны, чёрные коршуны и соколы-свистуны хватают горящие ветки из огня и переносят их на новое место. Бросают в сухую траву в километре от пожара. Трава вспыхивает. Начинается новый очаг.

Зачем? Охота.

Когда огонь идёт по саванне, мелкие животные выбегают на открытое место. Ящерицы, грызуны, змеи, насекомые — всё, что пряталось в траве, вынуждено бежать. А птицы ждут на границе пожара и ловят всё, что движется.

Но если птица просто ждёт у естественного пожара — добычи на всех не хватит. Конкуренция высокая, место одно.

А если взять горящую ветку и унести в другое место — ты создаёшь свой личный пожар. Своё личное место охоты. Без конкурентов.

Биолог Боб Госфорд собирал свидетельства аборигенов, пожарных, рейнджеров. Оказалось: такое поведение наблюдали сотни раз. В разных регионах, в разные годы. Это не случайность, не городская легенда.

В 2017 году это засняли на видео: чёрный коршун подлетает к горящему кусту, хватает тлеющую ветку когтями, летит 50 метров и бросает её в сухую траву. Трава загорается. Коршун садится на дерево рядом и ждёт, пока из огня начнут выбегать ящерицы.

Это не инстинкт. Это осознанное использование инструмента. Огонь — инструмент для охоты. Птица понимает причинно-следственную связь: огонь = паника добычи = лёгкая еда.

И вот что меня пугает: человек тысячелетиями думал, что только он умеет контролировать огонь. Это была наша уникальная черта, наше преимущество перед животными. Огонь дал нам тепло, защиту, приготовленную еду.

А тут птица использует огонь как пастуха. Она не боится его, не убегает. Она управляет им.

Аборигены говорят, что их предки всегда это знали. Что коршуны — «поджигатели», что нужно следить за ними во время пожаров, потому что они могут разнести огонь туда, куда он не дошёл бы сам.

Больше того: аборигены считают, что именно наблюдая за этими птицами, древние люди научились использовать огонь для загонной охоты. Птицы показали принцип: подпали траву с одной стороны,

Река Тарн на юге Франции, мелководье у берега. Голуби слетаются на отмель попить воды, покупаться. Обычная мирная сцена.

Из воды выстреливает европейский сом — рыба полтора метра длиной, весом килограммов тридцать. Выбрасывается на берег наполовину, хватает голубя, бьётся на гравии несколько секунд, разворачивается и сползает обратно в реку. Голубь исчезает под водой.

Вся операция занимает секунд десять.

Первый раз это засняли на камеру в 2011 году исследователи из Университета Тулузы. Сначала подумали — случайность, аномалия, единичный сом-псих. Потом понаблюдали системно. Оказалось, это не случайность. Это охота.

В реке Тарн несколько десятков сомов специализируются на ловле голубей. Они патрулируют мелководье, запоминают места где птицы регулярно приходят пить, ждут подходящего момента и атакуют. Успешность около 30% — каждая третья атака заканчивается добычей.

Это радикально необычное поведение для рыбы. Сомы — водные хищники, их добыча всегда была в воде: другая рыба, раки, лягушки. Выход на сушу — это выход за пределы среды обитания, огромный риск. На берегу сом беспомощен, не может дышать нормально, перегревается за минуты, становится добычей для наземных хищников.

Но голуби на берегу — это доступный ресурс, которого никто не эксплуатирует. Водные хищники до них не достают, наземные хищники охотятся иначе. Ниша свободна.

И несколько сомов научились туда лезть.

Вот что меня зацепило: это локальная культурная инновация. Сомы в других реках Франции так не делают. Сомы в Дунае, Волге, Днепре — не делают. Только популяция в Тарне. Знание передаётся горизонтально, молодые сомы наблюдают за успешными охотниками и копируют метод.

Исследователи проследили распространение поведения: сначала охотилось два-три сома, через несколько лет — уже два десятка. Техника улучшалась — первые атаки были неуклюжими, много промахов. Сейчас сомы точно рассчитывают траекторию, скорость, момент захвата.

Подумайте о том, что это значит эволюционно. Рыба вышла из воды не на миллионы лет постепенной адаптации, а за несколько поколений ради доступа к новой пище. Это поведенческая пластичность на уровне, который обычно ассоциируется с млекопитающими и птицами.