Ты в свете неоновом жизнь прожигаешь,
Лишь ветер гламура ласкает твой взор.
Рождённый иным сам себя принимаешь,
Пусть в спину кричат: «Ты ошибка, позор!»

Ты мира иного посланец беспечный,
Ты ангел иль дьявол? Ты явь или сон?
Источник блаженства и чувств бесконечный.
В постели тебя ни она ждёт, а ОН!

Он - нежность цветочной пыльцы аромата,
Ты - гибкий. Ты - чуткий, и в нужный момент
Подобно игристым лучам Арарата
Обнимешь его, как скрипач инструмент!

Никто, только он сам себя презирая,
Разделит и радость, и горе, и грусть.
Губами скользит по губам, не взирая
На сплетни и страхи, обманы. И пусть!

Пусть кто-то жалеет, пусть многие злятся -
Гордись силой духа и будь счастлив назло.
Они для тебя лишь в подметки годятся.
Ты - гей, ты МАЭСТРО! Тебе повезло!

Автор Никита

Про родное ЛГБТ. Мы с девчонками тут разговаривали уже об этом, но для всех остальных, чтобы понятно было, в рамках недели против гомофобии во многих городах (если не в большинстве) проходят мероприятия по поводу. В моём Воронеже это выглядит так (о других городах, если хотите, в личные сообщения пишите, могу дать данные ещё об Астрахани, Архангельске, Екатеринбурге, Кемерово, Москве, Мурманске, Новосибирске, Санкт-Петербурге, Томске, Тюмени) -

• 29 марта, 19.00. Кинодискуссия по фильму «Параграф 175».
Параграф 175 – норма уголовного права Третьего рейха, направленная против гомосексуалов. В фильме рассказывают свои истории жертвы нацистского террора. Свидетельства пяти из более чем ста тысяч представителей гомосексуальной ориентаций, прошедших через концлагеря.
Обсудятся проблема признания гомосексуалов жертвами Холокоста, тема преследования гомосексуалов в Германии и СССР и другие вопросы, связанные с ксенофобией и её преодолением. Контакт: +7 (951) 566-96-63 – Любовь

• 31 марта, 19.00 – Моноспектакль «Камыши-дружбаны». Современное прочтение классической гомо-патриотической поэзии Уолта Уитмана. В этом камерном шоу однополая любовь к родине меняет эпохи и культуры в образе местного поэта гея Вольтки Витманова. Авторский перевод с английского и постановка – Алексей Тимбул. Контакт: +7 (951) 566-96-63 – Любовь

• 1 апреля. Открытие выставки фотографий, коллажей и других поделок «Красота однополой любви». (Перенесена на май)
19.00 – «В рай по радуге, или Евангелие от гомофоба» – лекция Алексея Тимбула, опытного гида, проработавшего активистом за права секс-меньшинств в США и Европе последние пять лет и занимавшегося, в том числе, вопросом религии и ЛГБТ. Контакт: +7 (961) 183-01-02 – Марфа

• 2 апреля, 18.00 – Кинодискуссия по фильму «Детки в порядке».
Кино о том, как ребёнок из лесбийской семьи хочет найти биологического отца, и что из этого получается (комедия). После просмотра обсуждение ЛГБТ-родительства и возможностей стать мамами/папами в Воронеже. Контакт: +7 (961) 183-01-02 – Марфа

Гертруда Штайн (про Элис)

«..» Я поймала взгляд прекрасной миссис. У неё есть платочки и поцелуи. У неё есть глаза и жёлтые ботинки, у неё есть для выбора всё, но она выбрала меня. Проезжая по Франции, она носила китайскую шляпку, а с ней и я. Выглянув на солнце, она смотрела на карту. А с ней и я. Поедая рыбу и свинину, она растолстела. А с ней и я. Любуясь синим морем, она испытывала тоску. А с ней и я. Любя меня, она всегда думает первой. А с ней и я. Как чудно мы плаваем. Не в воде. Не на земле. Но в любви. Как часто нам нужны деревья и холмы? Не часто. А как часто нам нужны птицы? Не часто. А как часто нам нужны желания? Не часто. А как часто нам нужны бокалы? Не часто. Мы пьём вино, и мы творим, нет, мы это ещё не завершили до конца. Как часто нам нужен поцелуй? Очень часто, и мы добавляем ещё, когда нежность переполняет нас «..»

Ps Она вышла из душа вся в пене, как Гермафродита.
Pps У меня новая компьютерная мышь (то ещё говно) и 1050 читателей (спасибо каждому, с п а с и б о)

Приветствуйте новое видео, нарезанное мной из «Фигаро»:
Милаша Верка Сердючка (со своим истинным лицом) и рапсод-акын божественный Филипп

^{(Не забываем о рядах картинок внутри каждого поста)}

Посвящение

Для него я пою,
Я выращиваю настоящее на прошлом
(Как многие неувядаемые деревья вырастают из своих корней, так настоящее вырастает из прошлого),
Во времени и в пространстве я его простираю и выплавляю вечные законы,
Создавать с их помощью себя — его закон.

Это был проблеск в обыденной жизни.
Тогда в таверне среди суеты рабочего люда в поздний зимний вечер, когда я заметил сидящего в углу
Юношу, который любит меня и я его люблю, когда я молча подошёл и сел с ним рядом и он мог взять мою руку,
Не обращая внимания на шум вокруг, на хлопанье дверей, на звон стаканов, на ругань и проклятья.
Мы были там лишь двое и почти не говорили, к чему нам были лишние слова.

<sup>Когда его лицо, бледнее обычного, появилось в дверях, Морис испытал приступ безысходности. Он старался вспомнить, на чём они остановились в том триместре, и вновь взять в руки нити давно начатой компании. Он казался себе слабаком, деятельность его пугала. На поверхность всплыло худшее, что в нём было, и заставило пожертвовать радостью во имя удобства.

— Привет, старик,— с трудом выговорил он.

Дарем вошёл в комнату, не ответив на приветствие.

— Что случилось?

— Ничего,— был ответ, и Морис понял, что потерял с ним контакт. До каникул он догадался бы, что означает молчаливый приход Дарема.

— Садись, чего стоишь?

Дарем сел на пол поодаль от Мориса. Вечерело. Звуки майского триместра, запахи Кембриджа в цвету вплывали через окно в комнату и говорили Морису: «Ты нас недостоин». Он знал, что он на три четверти мёртв, что он — чужак, мужлан в Афинах. Здесь ему делать нечего, даже с таким другом.

— Знаешь, Дарем...

Дарем придвинулся ближе. Морис протянул руку и почувствовал, как голова прильнула к ладони. Он позабыл, что хотел сказать. Те же звуки и запахи шептали: «Ты — это мы, мы — это юность». Он несмело погладил волосы Дарема и, перебирая их пальцами, погрузился в них, словно хотел приласкать самый мозг.

— Дарем, как ты?

— А ты?

— Плохо.

— А писал, что хорошо.

— Мне было плохо.

Сказанная правда заставила его затрепетать. «Каникулы пропали, а я и не понял»,— подумал он и удивился, как много времени ему потребовалось, чтобы это понять. Он боялся, что туман спустится вновь, и, горестно вздохнув, он положил голову Дарема на колени как талисман, обещавший безоблачную жизнь. Голова лежала у него на коленях, а он с новой нежностью гладил и гладил её от виска к подбородку. Потом, убрав обе руки и прижав их к бокам, он сидел и вздыхал.

— Холл.

Морис посмотрел на Дарема.

— Что-то случилось?

Морис погладил Дарема и снова отдёрнул руку. То, что у него нет друга, казалось ему столь же несомненным, как и то, что друг у него есть.

— Что-нибудь с той девушкой?

— Нет.

— Ты писал, что она тебе нравится.

— Нет, теперь — нет.

Глубокие вздохи вырывались из груди. Они клокотали у него в горле, обращаясь в стон. Морис запрокинул голову и забыл о тяжести Дарема на его коленях, забыл о том, что Дарем видит его вязкую муку. Он смотрел в потолок, у глаз и губ собрались морщинки, и не думалось ему ни о чём, кроме того, что человек этот создан, чтобы нести ему страдания и одиночество, когда нельзя ждать даже помощи сил небесных.

Теперь Дарем потянулся к нему и погладил его волосы. Они обнялись и вот уже лежали грудь к груди, голова на плече другого, но как только они соприкоснулись щеками, кто-то позвал со двора Холла, и тот ответил: он всегда отвечал на зов. Оба страшно перепугались, Дарем отскочил к камину и застыл, оперевшись рукой о каминную полку.

Э.М. Форстер «Морис»</sup>

<sup>Итак, я сидел и перелистывал справа налево страницы альбома, их оставалось уже совсем немного. И вдруг взору моему открылся образ, созданный специально для меня и давно меня дожидавшийся.

Это была репродукция «Святого Себастьяна» кисти Гвидо Рени, из картинной галереи генуэзского Палаццо-Россо.

Святой Себастьян был привязан к чёрному кривому стволу дерева; за его спиной виднелся по-тициановски мрачный фон: тёмный лес, вечернее небо, тусклый ландшафт. Обнажённое тело божественно прекрасного юноши было прижато к дереву, но кроме верёвок, стягивавших высоко поднятые руки, других пут видно не было. Бёдра святого Себастьяна прикрывал кусок грубой белой ткани.

Я догадался, что это какой-то христианский мученик. Однако в творении Гвидо Рени, мастера позднего Ренессанса и последователя эклектизма, даже чисто христианский сюжет обрёл аромат язычества. Тело Себастьяна, не уступавшего красотой самому Антиною, прекрасно; на нём не видны следы истязаний, как у других святых, над ним не властна старость. Оно излучает лишь сияние молодости, красоты и наслаждения.

Это ослепительно белое тело, оттенённое мрачным, размытым фоном, светоносно. Мускулистые руки преторианца, привыкшие владеть луком и мечом, грубо заломлены над головой; запястья их стянуты верёвкой. Лицо поднято вверх, широко раскрытые глаза созерцают свет небесный, взгляд их ясен и спокоен. В напряжённой груди, тугом животе, слегка вывернутых бёдрах - не конвульсия физического страдания, а меланхолический экстаз, словно от звуков музыки. Если б не стрелы, впившиеся одна слева, под мышку, другая справа, в бок, можно было бы подумать, что этот римский атлет отдыхает в саду, прислонившись спиной к дереву.

Но стрелы глубоко вонзились в его напряжённую, юную, благоуханную плоть, обожгли её пламенем невыносимой муки и невыразимого наслаждения. Нет потоков крови, как на других картинах святого Себастьяна, да и стрелы всего две; их мирные грациозные тени легли на мрамор кожи мученика, словно тени ветвей на ступени античной лестницы.

Естественно, все эти мысли и наблюдения относятся к более позднему времени. Когда же я увидел картину впервые, всего меня охватило просто какое-то языческое ликование. Кровь закипела в жилах, и мой орган распрямился, будто охваченный гневом. Казалось, он вот-вот лопнет от чрезмерной раздутости; на сей раз он настойчиво требовал от меня каких-то действий, клял хозяина за невежество и возмущенно задыхался. И моя рука неловко, неумело задвигалась. Тут из самых глубин моего тела стремительно поднялась некая тёмная, сверкающая волна. И не успел я прислушаться к новому ощущению, как волна эта разлетелась брызгами, ослепив и опьянив меня.

Юкио Мисима (японский писатель и драматург)</sup>

Сегодня перепечатываю стихи близкого друга, позднее сожителя и любовника Чайковского поэта А. Н. Апухтина. В 1862 году они вместе с Чайковским оказались замешаны в гомосексуальный скандал в ресторане «Шотан» и были, по выражению Модеста Чайковского, «обесславлены на весь город под названием бугров»

К отъезду музыканта-друга
Мой стих минорный тон берёт,
И нашей старой дружбы фуга,
Всё развиваяся, растёт...

Мы увертюру жизни бурной
Сыграли вместе до конца,
Грядущей славы марш бравурный
Нам рано волновал сердца;

В свои мы верили таланты,
Делились массой чувств, идей...
И был ты вроде доминанты
В аккордах юности моей.

Увы, та песня отзвучала,
Иным я звукам отдался,
Я детонировал немало
И с диссонансами сжился;

Давно без счастья и без дела
Дары небес я растерял,
Мне жизнь, как гамма, надоела,
И близок, близок мой финал...

Но ты - когда для жизни вечной
Меня зароют под землёй, -
Ты в нотах памяти сердечной
Не ставь бекара предо мной.

Ps (ибо не могу не постебаться в такой день) - Ну что, спас серенького козлика?
- Нет, спас волка от серого козла! (Самый Маленький Гном)

# Голубой, голубой, не хотим играть с тобой
# Ах, как я зол, ух как я зол
# Я обижен злой судьбой, ах, зачем я голубой (Голубой Щенок)

Нередко мужчина думает об одном, а женщина - о другой

Если концы сходятся, значит, ты - среди геев (Георгий Александров)

Мы с Колем встречались трижды. Вот такая мужская любовь (Борис Ельцин)

Ну и что здесь такого, муж - гомосексуалист? (Дмитрий Нагиев)

Прелюбо-геи и прелюбо-гейши пошли погулять в лес Бианки и там заблудили (Степан Балакин)

Говорят, что Адам был голубым. И с этим трудно спорить: согласитесь, ну какой нормальный мужик стал бы есть яблоко, когда перед ним стоит голая женщина и умоляет об искушении

В России дорога геев проходит мимо храма. Но виноваты ли в том геи? (Игорь Красновский)