февраль здесь побудет пока — из вежливости,
но — слышишь?— звон нарастает,
то март по карманам ищет
завалявшиеся ключи;

рёбра ноют — так прорастает нежность
тёплым цветком на истоптанном пепелище,
застит глаза, щекочет горло,
горчит.

край мой, рай мой, где тебя носит?

мне хочется света и воздуха,
мая позднего,
грозного;

а с остальным —
Бог с ним.

(с)

Куда заведут нас дороги-пути кривые –
никто не предскажет, никто не наворожит.
Смотри на меня – я живее, чем все живые,
хотя и не то чтобы очень умею жить.
И если рискуешь – тогда я рискую тоже,
давай выбираться из этой слепой возни.
И вот тебе – силы, мурашки бегут по коже,
и новое,
     новое,
          новое,
               чёрт возьми!

(с)

Приснись мне, обязательно приснись мне...
В какую-нибудь ласковую среду,
Когда зима почти сойдёт на нет,
Не важно - ночью или же к обеду
(Я выходная. Буду спать в обед)
Приснись мне, обязательно приснись мне...

Приснись мне в чёрно-белом, как тогда.
Нет, не в костюме, просто в чёрно-белом.
Как те, кто ниоткуда в никуда,
Которым всё на свете надоело...
Приснись мне в чёрно-белом, как тогда...

Приснись мне. Я давно не вижу снов.
И это страшно. Вниз, как по касательной,
Не ощущая остроты углов,
Сквозь пустоту. Без мыслей и без слов.
Приснись мне! Слышишь?!
Только обязательно...

(с)

Мы ползём в темноте – куда заведёт кривая –
И живём навзрыд, до конца, доходя до точки,
Потому как то, что нас в жизни не убивает,
Зачастую просто ломает нам позвоночник.

(с)

как только придёт весна, я раскрою настежь все окна и двери,
оставлю свой дом: я ничего не должна этим глиняным кирпичам;
переставший страшиться — неуязвим для печали, стихии и зверя,
переставший ждать — выходит искать себе новый причал;

но, Господи, можно — в меня кто-нибудь будет верить?
кто-нибудь, кто никогда меня не встречал.

(с)

Когда-нибудь я вспомню эту зиму –
И улыбнусь, и вовсе не пойму,
С чего мне было так невыносимо
И так печально было почему.

И сосчитаю все твои улыбки,
Что расточались щедро и светло –
Как этот снег, вещественный и зыбкий,
Летящий прямо в чёрное стекло...

Когда-нибудь, из будущего лета,
Из небывалых дней я загляну
В больной февраль прощающийся этот,
В его зрачков немую глубину –

И не пойму, за что такое счастье
Так незаметно было мне дано,
И захочу опять сюда попасть – и
Лететь, как снег в раскрытое окно...

(с)

Почему моё имя не Кай?
убегай от меня в тёплый май,
моя Герда,
всегда горда,
в города
такие, как этот,
мальчик смотрит и видит лето.
Вместо сердца кусочек льда.
Почему я не в тёплый дом?..
Почему под её зонтом
много снега и запах груш?
На рубашке осталась тушь.
Кто ты? Где ты?
Но ты не Герда.
Ты - осколки ночного бреда,
незаметный её побег.
Мальчик смотрит и видит лето
за окном,
где летает снег.

(с)

Погляди, он скажет, шар голубой и воздушный колокол,
молоко тумана, ранние сумерки вдоль берегов.
Господи, нет ничего тяжелее облака.
Горше мёда нет ничего.

Погляди, он скажет, набело перелистаны
перелески, выселки, двери с пустых петель.
Дети мои осины, синицы, лиственницы.
Не плачь, не пугай детей.

Погляди, он скажет, водоросли и волосы,
корни и руки, золото и шитьё.
Господи, нет печальней воды, поющей о воздухе.
Нет счастливей её.

(с)

утекает лишнее, испаряется сложное,
растворяется всё в восхитительной пустоте,
так не нужно, наверное, просто – так можно, и
при этой, заполняющей полости, доброте
вызревает – сама собою – стальная решимость.
(столько дней "я сам-себе-пряник-и-кнут" впереди)
ты не можешь дать мне новую одержимость? –
мимо иди,
иди-иди.

(с)

Почти что нежность, только на грани хамства:
Поглаживать заряженный пистолет.
Но мне хватает выдержки и упрямства.
И сигарет.

Я сочиняю даже контрольный выстрел,
Под грохот Muse в наушниках шаг дробя.
Прости, что я придумываю так быстро.
И не тебя.

На эту скорость нужен особый почерк.
Я на часы смотрю с тревогой не просто так.
Меня там ждут. Париж. Лиссабон. Цвет ночи.
И Пустота.

Мне мир чеканит: детка, послушай, хватит.
Ты знаешь цену каждой своей минуте.
И помни, что не дернутся, не заплатят,
Они ведь - люди.

И мир откроет дверь, и за этой дверью
Орлы вернутся в небо, а овцы - в стойло.
Тебе вот этот текст читать, поверь мне, -
Не стоило.

Мы можем миру жаловаться и хвастать,
Да, вызывая ревность, обиду, зависть.
Но я готова слышать однажды: "Баста!
Мы доигрались".

Усталый голос в трубке. Нажать отбой.
И быть собой.

(с)

Слишком много в тебе зеркал...

Слишком мало во мне имён...

Промежуток безбожно мал
Между сердцем и февралём...

По ту сторону тонких век,
Невесомый, как свет и звук,
Слишком громко ложится снег
На твою и мою судьбу,
Так похожий на белый флаг...

Даже ветер сегодня стих...

Белый шум снегопада - как
Колыбельная для двоих...

В отражении глаз твоих...

(с)

По сигналу тревоги - из сна назад, бесполезно любимый будильник кидать в окно; я сплю, я очень крепко зажмуриваю глаза, - но утро опять начинается всё равно... слишком много слов, - как в дурном кино; больше не важно - суббота или среда, потому что главное нами сказано так давно, что можно умолкнуть разом и навсегда.

Слишком много света, слишком много людей... подгоняя часы, минуты бесценные торопя, жду который день, когда закончится этот день, - но новый опять начинается без тебя.

(с)

...и петляет путь, и плутает бес,
серебрится озера тихий омут.
Ледяной, ледяной заповедный лес,
не ходи в него, оставайся дома.

(с) Светлана Лаврентьева


У неё в глазах колдовской туман; у него под сердцем - своя тюрьма.
Он раздвинул прутья, замок сломал, чтоб вдыхать лесной её аромат.
У неё в глазах колдовской огонь за туманом - грейся, садись к огню,
только пламя, пламя само - не тронь - не поддастся, ласковое. Отнюдь:
обожжёт несбывшимся изнутри, станешь бесом маетным одержим.
Он сломал замок, и земля горит - ни вернуться больше, ни потушить...

Слушай сказку: жил он с женой вдвоём, но мечтал о лесе - не о тюрьме.
Не бросай того, что всегда твоё;
Не проси о том, что не мог иметь.

(с)

самолётик в обморочной сини
на холщовой ниточке-обманке
упорхнувший из молочной стыни
за дождей пугливые помарки
там глаза огромные как вишни
вешний город с облачной таможней
сердце глуше. самолётик выше.
глуше. тише. выше. невозможней.

(с)

будучи девочкой от рождения доброй,
более всего в жизни ценя покой,
предпочитаю быть ручной,
пусть не коброй,
а просто гранатой
с выдернутой чекой...

и будет страшно оставить
и страшно бросить,
не менее жутко забыть
да и выронить невзначай...
да с таким отношением как твою голову плечи носят,
а? вопрос риторический. можешь не отвечать.

(с)

Лиши меня сна. Навсегда лиши.
Бессонные январи.
Смотри, этот день, как и я, фальшив.
Снаружи меня. Внутри
Случается повод сыграть вничью,
Поставленный на зеро,
Твой город привык к моему вранью.
Вранью с четырёх сторон.
Холодные стены: ни греть, ни ждать.
Прикуривать у зеркал.
Как вовремя начатая вражда
Спешит осушить бокал.
Свобода взаимна. Любовь скверна,
Но дьявольски хороша.
Меня обнимает твоя война,
И я не могу дышать.

(с)

себе на письмо сочиняет ответ
смеётся как только утром из дома выйдет
походка легче чем ветер в густой траве
танцует с тем кто её не видит

те кто всё дальше всего ей ближе
не прочь своих и чужих покормить с руки
поёт тому кто делает вид что её не слышит
учит мёртвые языки

играет с любым кто играет с ней
всем верит не разбирается вовсе в людях
ей как-то привычнее видеться с ними во сне
живёт для того кто её не любит

идёт а за ней не расти трава
свои слёзы считает поводом для веселья
из всех видов транспорта выбирает трамваи
и старые карусели

(с)

i am milk, i am red hot kitchen
and i am cool, cool as the deep blue ocean
i am lost, so i am cruel
but i'd be love and sweetness, if i had you
i'm waiting, i'm waiting for you

Garbage


линию горизонта помню - до мелочей, плечи озябшие кутаю зимним ветром...
я так давно уже не-живу ничьей, я не боюсь не-новых как мир сюжетов.
всё уже было: принц мой, сон золотой... сказка - в которой жизни глупая проза.
я была пеной, солёной пеной морской. я теперь бронза, от времени тёмная бронза.

сколько их было - всех, после той, другой... той, что смеялась звонче и пела лучше.
ради твоей любви - да, не быть собой - только моя награда, моя лишь участь.
знаю, ты - есть. ведь есть океан, закат... знаю, однажды зайдёт твой корабль в гавань.
(мысли русалки, лёгкие, как облака. сердце русалки, тёплое, точно лава).

бронзой расплавленной время течёт, течёт... всё изменяется - так нас учили, помнишь?
всё повторяется. прост колдовской расчёт: если полюбишь - я оживу. всего лишь.
бронза умеет помнить, умеет ждать. я получила ответы, убив вопросы.
я буду петь, смеяться и танцевать. если полюбишь - я буду жить. так просто.

(с)

Pure_Prince,

Как откликнется – так аукнется,
Пой, кукушечка, дочь дрозда...
Где ты, вера, моя заступница,
Позолоченная беда?

Всё раздавшая, раздарившая,
За какой крепостной стеной
Ты в снегу схоронила бывшее
Меж любовью, тобой и мной?

Все летучие сказки рыжие
И большой-пребольшой секрет:
Если мы разошлись и выжили –
Значит, смерти и правда нет.

(с)

Виснет снег над самой серединой
Белого задумчивого дня...
Сколько в этом смыслов ни найди, но —
Здравый ускользает от меня,

Напрочь перепутанный со скрытым.
Что ж они друг с другом не в ладу?
Новое разбитое корыто
У порога старого найду.

Ни воды не будет в нём, ни неба —
Муторного неба января.
Друг мой, ты опять закинул невод
В чьи-то средизимние моря,

Где одна — не то чтоб золотая —
Рыба наподобие трески
Всё что хошь исполнит, не вникая —
Сдуру, или, может быть — с тоски?

Снег перевалил за середину
Белого мучительного дня...
Мысли рыбы, бьющейся о льдину,
Больше не касаются меня.

(с)

А в доме пахнет чёрствым хлебом, горелой кашей, молоком. Стоит толпа, глядит на небо, вдыхает влажно и легко. Вскипевший чайник сиплым хрипом пускает пар под потолок. В ушах гудит людского крика надсадный жалостный комок. Сейчас, он снимет только чайник, заварит в кружке жестяной, посмотрит робко и печально на тот толпящийся конвой, вздохнёт украдкой, скрыв ладонью нещадно ноющий висок. И в полутьме глубинной тонет людской просящий голосок.
И не отвертишься, куда там, благоразумия ли ждать, у них расписано по датам, кого клянуть, куда прощать, в каких количествах, насколько и, будь любезен, выдавай, бесшовно склеивай осколки, останки в памяти стирай. Зимой подай немедля лето, не этот пол, не та страна... Но разве солнце на рассвете не умывает вам дома?
Он трёт ладони, согреваясь, и смотрит с нежностью на них, теснее шеею вжимаясь в высокий смятый воротник. Они галдят. Сереет небо, роняет искорки на снег. Свечи потухшей жёлтый слепок, тупая боль зудящих век.

Отгородив себя несмело стеной кирпичной,
морем, сушею.
Он выпрямляется, тихо выдохнув привычное
"Я вас слушаю".

(с)

как, говорит, чем мне тебя заполнить -
сколько ни лей, всё проваливается в пустоту:
музыка, крестик нательный, все книги с полок,
слово, почти прозрачное на лету.

голод подкожный, голоса оперенье,
воздух, и в нём немного совсем огня:
хватит согреться, пока убывают тени,
словно вода, бегущая от меня, -

не удержать ни в пальцах уже, ни в слове,
не удержаться в воздухе негустом.
...птичий язык, в котором так мало крови, -
всё, что останется тем, кто придут потом.

(с)

Happy_karma,

Я хотела считать, что зима - это так условно
и не стоит внимания: выдумать - зачеркнуть.
Из туманного утра день движется вверх по склону,
чтобы стать этой ночью, в которой я не усну.
Чтобы краски темнели, как пролитые чернила,
с наступлением света способные лишь бледнеть.
Я не верила, что зима - это всё, что было
у таких же, как я, кто сейчас отчуждён и нем.
Так бывает, когда стоишь, поражённый ложью:
ждал тепла, но зима вбивает меж вами клин.

Я хотела считать: мы можем... Конечно, можем...
Хорошо, что мы этого всё-таки не смогли.

(с)

Старец14,

А в тёплых ладонях не тают ночные сумерки,
И след у подъезда - он вовсе не твой, и всё же
Мы жили с тобой вчера, но... вчера же - умерли,
И прошлого память становится не дороже,

Чем фантик от сласти, на ветер тобою брошенный,
Хранящий не запах даже, а так - намёки...
Мы, знаю, когда-то были с тобой хорошими,
Но, видно, любви даются такие сроки,

Что хочешь не хочешь, падай. А в окнах застится,
Смелеет тоска, подбирается ближе, ближе...
Ты помнишь, как я умела, хотела ластиться,
Когда был на Кошку за что-то свою обижен?

И ты, прикрывая глаза ладонью, душой оттаивал,
Горячую радость скрывая в суровость взгляда,
Поддразнивал чуть - "неземная моя Цветаева",
И гладил по спинке, чтоб дольше лежала рядом...

Я вечно его торопила, то наше времечко,
Меж рифмами в строках таинственность смысла пряча...

Я так и осталась котёнком твоим и девочкой.
Но это теперь ничего для тебя не значит.

(с)

Тебе ли вручили тебя до утра,
игрушку тебя с кровотоком подкожным,
тебе ли сказали – пойди поиграй
с ключом, и кувшином, и зеркалом тоже.
Тебе ли, чей выдох бессмертней стократ,
которая смотрит на свет и не знает –

тебе. Ибо ты догорающий сад,
мерцающий плод и вода слюдяная.

Вода ледяная, распавшийся плот.

О, как выходили, не помня, за кем,
и долго стояли, и молча смотрели,
где ты – невеличка, душа налегке,
не губы, не волосы, не ожерелье.

Бесценное яблоко в смертной руке.

(с)

О чём бы он ни говорил –
О звоне башенных часов,
О скрипе лестниц и перил,
Дверях, закрытых на засов,

Об окнах, выходящих в сад,
В котором вьются сорняки,
О не вернувшихся назад
Птенцах, кормившихся с руки,

О тихих сумерках втроём
С луной и стареньким котом,
О снах, сдающихся внаём,
Об отраженьях под мостом,

О самом ярком из огней,
Что не пошёл слепому впрок –
Всё выходило лишь о ней,
Живущей где-то между строк...

(с)

нового постоянного читателя
CHechirska
и нового подписчика simnia@***** )

Ну, вот и всё... Пора, окончен бал.
Спасибо всем, кто был и танцевал,
Кто натирал паркет и плавил свечи.
Спасибо флейтам, скрипкам и альтам,
Портным – за туалеты милых дам.
И времени – за то, что бал не вечен.

Все были и прекрасны, и добры –
Учитывая правила игры
И явный недостаток стен и крыши...
Зато сиял фонарь над головой,
Изменчивый – а стало быть, живой –
Свидетельством, что есть миры и выше.

Спасибо тем, кто вместе был и врозь,
За то, что здесь сбылось и не сбылось.
Уходит ночь – и мне пора за нею...
И если не хватала с неба звёзд,
Виной тому не слабость и не рост –
А просто звёзды нА небе нужнее.

(с)

Кусочек Рождества. Войти в другую реку
На много вёрст назад. Забыться и простить.
Полночная звезда. Полуночная Мекка.
На скользких мостовых кружочки конфетти.

Кусочек Рождества. Свеча не догорела.
Рождение и смерть. И тени на стене.
По снегу босиком идёт в хрустально-белом
Рождественская ночь на огонёк ко мне.

(с)



Фото Валерии Никулиной

Помилуй их, оставивших меня –
И мной из тьмы не выведенных тоже.
Позволь простить друг друга, не кляня
За то, что позабыть никак не можем –

За имя, прозвучавшее в бреду,
За руки, продолжающие сниться...
За годы, что безжалостно идут,
Меняя представления и лица.

Прости нас – так по-детски горячась
Считающих сердечные ушибы –
За каждую мечту, что не сбылась...
За тех, кого не любим – а могли бы.

Мне нравится, как пугается снег тепла,
Как комнат умеет съёживаться нутро...
Мне нравится, что всё устроено так хитро,
Как раствориться могут во тьме тела.

Как осторожно пробует мышцу боль,
Словно слепые пальцы - гитарный гриф...
Мне снится чёрной памяти /Маль/стрёмный сбой,
Мне нравятся саксофоны её игры.

Мне нравится, как качается темнота,
Пригревшаяся в дельфиньем ковчеге сна.
Мне нравится очень осень - а не весна;
Её саргассы, Гримпены и вода.

Мне нравятся скверы, садики и сады,
И пение птичье, и рокерский грай ворон,
И как отползает выщербленный перрон,
И дождь четверговый смывает следы среды.

(с)

Оставь меня на Марсовом, ничком,
посередине января и мира
в ослепшем этом городе, ничьём,
пока бушует серая пальмира
вокруг, от декабря до января.
Оставь меня и прошепчи: "Всё зря".

Оставь меня, мой город пуст, как пуст
мой выдох этот; но решётка сада -
сплетенье рук (зачёркиваю "уст")
запомнит (бестолковая тирада):
от буквы к букве тянется строка,
но всё же не кончается пока.

Оставь хотя б затем, что здесь не ждёт
никто нас больше, чем мы можем сами.
Всё крошится, как этот первый лёд,
лишь терпеливый некто под часами
гвоздИками к Литейному прибит,
и ангел сна над городом летит.

(с)

Ты знаешь, сегодня вроде бы Новый год,
но дождь идёт и лужицы во дворе,
и нам, по-моему, слишком сейчас везёт,
чтоб быть ещё счастливее в январе.

И каждый, кто встречается на пути, -
не более чем абстрактный мешок с котом,
и ты пытаешься вникнуть и обрести,
не зная, как кот будет дорог тебе потом.

И ты разбираешься в тайнах его души,
и если с тобой случается вдруг беда,
он, бросив всё, без оглядки к тебе спешит.
Он постепенно становится навсегда.

Мне хочется верить, что каждый из вас готов
нести моё сердце, годами его храня,
и я благодарна Богу за всех котов,
которые строят счастье вокруг меня.

(с)

Вечер декабрьский салютами весь расшит.
Мира. Любви. И не болеть никому.
Я говорю за тех, кто сейчас молчит
и у окна всматривается в тьму.

Я говорю за тех, кто всегда один,
с кем бы ни жил и ни растил детей,
тех, кто сейчас выдыхает в форточку дым,
тех, кто сейчас молчаливей речной воды,
за одиночек всех полов и мастей.

И наклонился город, который свят,
пусть уже тем, что полон живых людей,
люди за окнами режут на стол салат,
ёлка стоит, гирлянды висят на ней,

и обнимает, берёт к себе на ладонь,
город качает и песню тихо поёт:
как же уютно светит живой огонь,
как будет новый, хороший и светлый год.

Вот я стою у окна, выпускаю дым,
вот я дышу на стекло и рисую тут.
Я говорю за тех, кто всегда один.
Пусть нас услышат.
Пусть сегодня придут.

(с)

Летняя бабочка вдруг закружилась над лампой полночной:
каждому хочется ввысь вознестись над фортуной непрочной.
Летняя бабочка вдруг пожелала ожить в декабре,
не разглагольствуя, не помышляя о Зле и Добре.

Может быть, это не бабочка вовсе, а ангел небесный
кружит по комнате тесной с надеждой чудесной:
разве случайно его пребывание в нашей глуши,
если мне видятся в нём очертания вашей души?

Этой порой в Салослове - стужа, и снег, и метели.
Я к вам в письме пошутил, что, быть может, мы зря не взлетели:
нам, одуревшим от всяких утрат и от всяких торжеств,
самое время использовать опыт крылатых существ.

Нас, тонконогих, и нас, длинношеих, нелепых, очкастых,
терпят ещё и возносят ещё при свиданьях нечастых.
Не потому ли, что нам удалось заработать горбом
точные знания о расстоянье меж Злом и Добром?

И оттого нам теперь ни к чему вычисления эти.
Будем надеяться снова увидеться в будущем лете:
будто лишь там наша жизнь так загадочно не убывает...
Впрочем, вот ангел над лампой летает... Чего не бывает?

(с)

Дай, Господи, мне сил не прогибаться
Ни перед кем, а быть такой, как есть,
За трудные дела без страха браться,
Забыть, что существует слово "месть".
На людях никогда не ставить штампы,
Не портить лестью мной рождённый стих,
Не петь с другими хором дифирамбы
Тому, кто не заслуживает их.
Когда смеюсь – то искренне смеяться,
Когда молчу – то искренне молчать,
Детьми гордиться, попусту не клясться
И уважать не всякую печать.
Дай, Господи, мне не просить пощады –
Пусть надо мной не тешатся враги –
И, если мне придётся... если надо,
Дай умереть, вернув свои долги.
И, Господи, храни от всех напастей
Моих друзей; и всем, кто дорог мне,
Насыпь в ладони хоть немного счастья,
Ведь Ты не скуп на счастье на Земле...

(с)

прошлую ночь, как скользкое одеяло,
я в пододеяльник сворачивала и вставляла,
переставляя местами: окно-луна-
книга-торшер-подсвеченная стена,

всё представляла себя в неприличном платье,
тесно зажатой в капкане твоих объятий
в парке, не в парке, а может быть, на берегу
тёплого моря - но так же, в кольце твоих рук.

чайки на части рвались на заднем плане,
вплотную луна приближалась к оконной раме,
утро ворвалось в спальню - простывший блик...
за ночь родился, лучше бы умер -
стих.

(с)

Ты вернулся, Кай, ты вернулся в наши края,
В наш двухцветный, снежный, алый и белый мир.
А пока ты брёл, собирала ледышки я,
А пока ты брёл, уходили твои друзья,
Завернувшись в холод, болезни, гордость, тоску и мор.

Как там вечность, Кай? Незыблема, как скала?
Ты считал до ста, чтоб увидеть меня во сне?
Я замёрзла, правда, я долго тебя ждала,
Закрывала ставни, а там - силуэт в окне.

Я топила печь, дурачок, я топила лёд.
У реки, где ты никогда не топил котят,
Я пустила алые туфли по воле вод,
Я реке подарила туфли свои - и вот
Ты вернулся. Кай, а снежинки летят, летят.

Серый ветер осени дует тебе в ребро,
Ты вернулся, Кай, замороженный, как судак.
Ты, забыв дорогу, топчешься у метро,
Ты считаешь мелочь, - бедный, иди сюда.

Ты вернулся, Кай, на ресницах твоих вода,
Ты считаешь мелочь, голову опустив.
Ты бродил, а вечность тихо вошла сюда,
И сложились сами кубики изо льда
В мой любимый, алый и белый, простой мотив.

(с)

Emilly,

Жемчуг, ленты, бантики, кружева.
Розовый, серебряный и прозрачный...
Чуть кокетства, чуточку плутовства
И одна горошина: на удачу.

На витрине выставлен новый сон:
Девушкам для радости и надежды.
Как весною облачко, невесом,
Как дыханье дождика, свеж и нежен.

Паруса таинственных кораблей
Возникают медленно из тумана.
Заходите, барышни, поскорей.
Каждой – сон особенный, без обмана.

А в чуланном сумраке звёздный свет,
Лунный блеск и солнечный в сны вплетая,
Трудится без отдыха сотни лет
Женщина усталая и седая.

(с)

Natella-,

Собирайся, уходим. Как раз подходящий момент
Для того, кто не хочет прощаться и врать, что вернётся –
Там на лунную трассу пролили горчащий абсент
И теперь поджигают лучом отсыревшего солнца.

Допивай свой ликёр из бессонниц, страстей, полумер,
Оставляй за спиной и врагов, и любимых, и судей.
Нас крылатый таможенник выпустит в ночь, за барьер,
Где стирают беспошлинно линии жизней и судеб.

На ладонь положу двадцать семь недоверчивых лун,
Двадцать семь расстояний до неба, до чуда, до смерти,
Постою у дверей, докурю, прислонившись к стеклу –
И курьеру отдам нашу память в измятом конверте.

Это дьявольски больно – свобода от старых имён,
Забытьё иероглифы шрамов рисует на теле.
Мне талоны на счастье сегодня принёс почтальон
И бессрочную визу до вечности. Что ж, полетели?

(с)

Три-четыре -
И пальцы коснутся безмолвия клавиш,
В этом мире,
В котором уже ничего не исправишь,
Кратковременность наших гастролей -
Большая удача,
Отчего ж, как от боли,
Внезапно по-детски заплачет
Моё сердце, которому вечно всего не хватало -
От стихов до любви, да и солнца по-прежнему мало
В нашем северном лете, что с каждым сезоном короче...
Три-четыре -
И снова пронзят эти белые ночи
Голоса кораблей,
Голоса, что навеки простыли
В этом мире потерь,
Ослепительном, временном мире.

(с)

впереди теперь только зима, как большой перевал,
как окоп, как траншея, как длинный туннель без просветов,
я ложусь рано утром, встаю по будильнику — в два
и смотрю, как темнеют остатки ушедшего лета.

нет для грусти причин, нет причин для уныния, слёз,
я не плачу, нисколько, смеюсь, изнутри леденея,
этот холод как квест, как один бесконечный вопрос:
как в такой темноте становиться хоть каплю светлее?

разве печь пироги, разве чашкой круги вырезать
из пластичного теста, заваривать чай с бергамотом,
и весны самой лучшей, теплейшей, надёжнейшей ждать, —
нет приятнее дела,
главнее нет в жизни заботы.

(с)

...и только любить, только ель наряжать...

Белла Ахмадулина


Мы будем переписываться снегом -
пусть от меня к тебе летят снежинки.
Ноябрь уже собрал свои пожитки,
по первопутку незаметно съехал.

От холода сильнее пахнут ёлки,
декабрь сусальным золотом богатый,
не хватит снега - мы нанижем ваты
на нити и достанем с верхней полки

стеклянные шары - лежат там с детства,
которые разбиться не успели,
добавим яблок краснобоких, спелых
и мандаринов - так готовят средство,

чтоб просто больше ни о чём не думать,
за окнами не слышать ветер хлёсткий,
все дни пустые разобрать на блёстки,
и чтобы праздник получился в сумме.

А в декабре печалиться кто хочет?
...Но почему, с печалью незаконной,
в мелькании снежинок заоконном
читаю неразборчивый твой почерк?

(с)

095, для чего вы это сделали?

http://www.liveinternet.ru/community/rss_imaginaryone_rss/blog/