Самюэль Диркс ван Хогстратен (ок. 1627 — 1678) - ученик Рембрандта

Хогстратен (Хоогстратен), Самюэль Диркс ван (Samuel Dirksz van Hoogstraten) (2 августа ок. 1627, Дордрехт — 19 октября 1678, там же) — голландский живописец, график, литератор и теоретик искусства.

Автопортрет (1645, Liechtenstein Museum, Vienna)

Хогстратен был старшим из семерых детей в семье. Первые уроки живописи получил у отца. Когда Дирк ван Хогстратен умер в 1640 г., Самюэл переехал из Дордрехта в Амстердам, где к 1642 г. стал учеником Рембрандта. Под руководством учителя Самюэл писал библейские и жанровые сцены, портреты и натюрморты в рембрандтовском стиле; ряд работ Хогстратена близок к манере Питера де Хоха и Габриеля Метсю; на более поздних сказалась манера Яна ван Баана. Помимо Рембрандта, Самюэл учился у Хиеронимуса Вирикса.

В одно время с Самюэлом в мастерской Рембрандта учился и Карел Фабрициус, благодаря общению с которым Хогстратен увлёкся перспективой и эффектами обмана зрения. В этой области он впоследствии прославился. Знаменитой стала его «перспективная коробочка», внутри которой можно через смотровое отверстие увидеть миниатюрное изображение интерьера типичного голландского дома (ок. 1655—1660). Да и традиционные живописные произведения, например, «Вид вдоль коридора», часто построены на эффектах, создаваемых перспективой.

Вскоре художник стал мастером и начал самостоятельную творческую деятельность как портретист. В 1648 г. он возвращается в Дордрехт, но ненадолго: в 1651 г. Самюэл отправляется в путешествие по Европе. Посетив в 1651-1653 гг. Вену (где он некоторое время провёл при королевском дворе и где написал вид Бургплаца, открывающийся со Швайцергофа) и Рим, художник познакомился с искусством Возрождения и с тем, как в нём используются пространственные иллюзии. В Риме Хогстратен под прозвищем «Батавьер» вступил в своего рода клуб фламандских и голландских художников «Шильдерсбент». В двадцать четыре года Самюэл удостоился награждения императорским медальоном и золотой цепью от императора Священной Римской империи Фердинанда III.

По возвращении на родину художник в 1656 г. женился и был назначен директором монетного двора. В 1662—1666 гг. состоялось путешествие в Лондон. Прожив ещё несколько лет в Гааге, Хогстратен в 1673 г. окончательно осел в Дордрехте.

При жизни Хогстратен получил признание как живописец, график, гравёр (примером может служить автопортрет, гравированный Самюэлом в возрасте пятидесяти лет), писатель, поэт и учёный. В своём городе он считался одним из самых почётных граждан. Диапазон жанров, в которых проявил себя живописец, чрезвычайно широк: портреты, пейзажи, жанровые и исторические сцены, анималистические произведения, натюрморты. В разные периоды творчества художник подражал разным стилям. Портрет, датированный 1645 г., вызывает в памяти картины Рембрандта; в этом ключе творчество Хогстратена двигалось приблизительно до 1653 г., когда появился его знаменитый «Еврей, выглядывающий из окна» — полотно, выписанное настолько скрупулёзно, что изображение кажется предметным.

Alter Mann im Fenster (1653, Kunsthistorisches Museum Wien)

далее

Художник Илья Остроухов.

http://www.artcontext.info/pictures-of-great-artis...-01-06/343-ilya-ostrouhov.html

Золотая осень

Илья Семёнович Остроухов (1858, Москва — 1929, там же), – русский художник, пейзажист, видный общественный деятель, библиофил, коллекционер, основатель частного художественного музея.

Илья Остроухов происходил родом из купеческой семьи. Окончил Московскую практическую академию коммерческих наук. Служил в Торговом доме Боткиных. Был гласным Московской городской думы, попечителем Арнольдо-Третьяковского приюта для глухонемых. Живописи учился частным образом у А.А. Киселёва, И.Е. Репина, П.П. Чистякова. С 1891 Остроухов – член Товарищества передвижных художественных выставок (ТПХВ), с 1903 — Союза русских художников, с 1906 – действительный член петербургской Академии художеств.

Картины Остроухова

Основная тема творчества Остроухова — пейзаж средней полосы России (картины: «Золотая осень», 1886—87, «Первая зелень», 1887—88, «Сиверко», 1890, все — в ГТГ). В своих картинах Остроухов мастерски воплощал эмоциональные образы русской природы. Подобно Левитану, создавал «пейзажи настроения».

Работа в Третьяковской галерее

Илья Остроухов был другом П.М. Третьякова. В 1898—1903 член Совета и фактический руководитель Третьяковской галереи, в 1905—13 попечитель Третьяковской галереи.

Портрет И.С.Остроухова. Художник: Илья Репин

ДАЛЕЕ

Великая княгиня Ольга Александровна Романова (1882-1960)... Тринадцать лет ожидания и Рай в шалаше с любимым...

О́льга Алекса́ндровна Рома́нова (1 (13) июня 1882 — 24 ноября 1960) — последняя Великая княгиня, младшая дочь императора Александра III Александровича и императрицы Марии Фёдоровны — после Николая, Александра, Георгия, Ксении и Михаила. Художница.

 Мария Фёдоровна - российская императрица, датская Принцесса Дагмара. пост о ней здесь... http://www.liveinternet.ru/users/4386710/post291219944/

Читать далее...

Стояла вечная Весна - Цветы в горшках, так, для души... Великая княгиня О. А. Романова (1882-1960) - ученица Маковского, Жуковского и Виноградова.

 

Пост о Великой княгине... здесь http://www.liveinternet.ru/users/4386710/post387535054/#



О́льга Алекса́ндровна Рома́нова (1 (13) июня 1882 — 24 ноября 1960) — последняя Великая княгиня, младшая дочь императора Александра III Александровича и императрицы Марии Фёдоровны — после Николая, Александра, Георгия, Ксении и Михаила. Художница.
Яркий художественный талант проявился в юной княжне очень рано, и папа-император нанял для его формирования ведущих преподавателей Академии художеств, включая Маковского, Жуковского и Виноградова.
"Даже во время уроков географии и арифметики мне разрешалось сидеть с карандашом в руке, потому что я лучше слушала, когда рисовала кукурузу или дикие цветы".
С детства Она была увлечена натурной живописью, и это осталось с Нею на всю жизнь, куда бы Её ни забрасывала судьба: пейзажи и натюрморты составили значительную часть Её творчества. Чистые, светлые акварели. Выполнены в простой технике, когда сразу понятно, что это акварельные рисунки.

Не каждый видит мир цветов - Лишь мир растений видит нас. Они растут, не тратя слов И радуют всегда наш глаз... Такой оживший уголок! Меж нас забытых на Земле. Где вместо неба – потолок, Средь белых стен, всегда в тепле... Молчат домашние цветы, Когда вокруг людей молва, Не замечая красоты, Несёт бессмыслицы слова... А где-то рядом у окна На подоконнике в тиши Стояла вечная Весна - Цветы в горшках, так, для души...

Тот малый островок цветов Особым счастьем расцветал. Меж стенок каменных оков Дух воли к жизни в них витал. Стекла касаясь у окна, К лучам тянулись лепестки. Играла с ними днём весна, А ночь скрывала сон тоски. И тихий шёпот между слов Журчал с утра под звон речей: Скорей бы зиму занесло При лунном свете средь ночей!... Хвала всем тем, кто сад взрастил, Смог напоить простой водой. Кто уголок свой полюбил, Весну впустив к себе домой...

© Copyright: Станислав Сухомлинов, 2013

Читать далее...

АЛЕКСЕЙ МУРЖЕНКО: ...Нами движет некая высшая нравственная сила...

АЛЕКСЕЙ МУРЖЕНКО:

"...Нами движет некая высшая нравственная сила..."

23 ноября - день рождения Алексея Мурженко, диссидента и защитника прав человека, участника известного ленинградского «самолетного» дела 1970 года. С этого дерзкого, отчаянного и, одновременно, мужественного дела, собственно, и  началась серьезная борьба советских евреев за право выезда из СССР. Оно привлекло внимание мировой общественности к бесправному положению евреев в СССР, вызвало бурю протеста во многих странах Запада, показало целеустремленность и готовность к самопожертвию его участников в борьбе за свои права. «Самолетное» дело также сыграло важную роль в истории демократизации бывшего Советского Союза. Есть некоторая заслуга его участников и в том, что пала Берлинская стена.  Движение «Let my people go» и ленинградское «самолетное» дело, в котором участвовал Алексей, приподняли железный занавес, а затем дали возможность эмигрировать из СССР миллионам евреев.

 

Далее

Новая публикация на портале "Золотое руно"

 

"Скелеты в шкафу".

Очерки из жизни А.Фета, А.Блока, И.Анненского, Ф.Лорки, М.Шкапской, В.Ходасевича, И.Одоевцевой, В.Соколова, Б.Окуджавы

("Критика. Эссе")

 

http://zolotoeruno.org/novoe/newsid/7899.aspx

 

 

Полностью и с иллюстрациями можно прочитать здесь: 

http://nmkravchenko.livejournal.com/389447.html

 

"Слагаются стихи навзрыд..."

Начало здесь.

 

 

10 февраля 1890 года родился Борис Пастернак.

Есть художники, отмеченные постоянными возрастными признаками. (Это не паспортный и не биологический возраст, а возраст души. То,что Тэффи называла «метафизическим возрастом»). Так, в Бунине, в Набокове есть чёткость ранней осени, они как будто всегда сорокалетние. Сологуб словно родился уже древним стариком. Пастернак же — вечный подросток. Он был — сама жизнь, само движение. «Он был как выпад на рапире» - эту его строчку можно отнести и к нему самому. Этот клокочущий огонь изнутри, белозубая улыбка, порывистые жесты...

 

 

Сколько нужно отваги,
чтоб играть на века,
как играют овраги,
как играет река. -

 

это прежде всего о нём самом сказано. Притом, что сам он никогда не играл, не лицедействовал в жизни, - жизнь в нём играла, вдохновение било ключом. Марина Цветаева писала ему: «Вы не человек, а явление природы. Бог по ошибке Вас создал человеком».
 В его ранних стихах есть всё, что мы называем Пастернаком: роскошь аллитераций, свежесть образов, непосредственность интонации. Образность в них порой избыточна, экспрессия хлещет через край, смысл ускользает, слово ведёт автора, звук правит сюжетом. У раннего Пастернака часто вовсе не поймёшь, о чём идёт речь, да это и не важно ... Читать его слишком трезвыми глазами нельзя. В каждой строке сияет фантастическая полнота жизни: эти тексты не описывают природу — они становятся её продолжением. Поэтому не стоит требовать от них логической связности, - они налетают порывами, как дождь, шумят, как листва...

 

Лодка колотится в сонной груди,
Ивы нависли, целуют в ключицы,
В локти, в уключины - о, погоди,
Это ведь может со всяким случиться!

 

Этим ведь в песне тешатся все.
Это ведь значит - пепел сиреневый,
Роскошь крошеной ромашки в росе,
Губы и губы на звезды выменивать!

 

Это ведь значит - обнять небосвод,
Руки сплести вкруг Геракла громадного,
Это ведь значит - века напролет
Ночи на щелканье славок проматывать!

 

Борис Щербаков. В лодке.

 

Удивительно, как возник, как смог выжить и сохраниться в рамках казённой эпохи этот поистине эллинского, античного размаха человек? Как смог сохранить в себе гармонию этот гармоничнейший поэт 20 века в своё дисгармоничное время? Чтобы понять это, понять корни поэтики Пастернака, необходимо обратиться к его биографии — и семейной, и литературной.

 

Живописное начало

 

Родился Борис Леонидович Пастернак (29 января) 10 февраля 1890 года в Москве, на  углу Оружейного переулка и Второй Тверской-Ямской улицы.

 

 

Поэт вырос в высококультурной еврейской семье.

 

Отец — известный художник портретист Леонид Осипович Пастернак, академик, преподавал в училище живописи, ваяния и зодчества, иллюстрировал книги, в частности, «Войну и мир» и «Воскресение» Л. Толстого. Мать, Розалия Кауфман, была профессиональной, весьма одарённой пианисткой, одной из самых популярных концертирующих пианисток в России, ученицей Антона Рубинштейна, но пожертвовала музыкальной карьерой ради семьи.

 

 

Артистическая обстановка дома, где бывали известные художники, музыканты, писатели, знакомство родителей с Л. Толстым, Серовым, Васнецовым, Ге, Скрябиным, Рахманиновым, рано воспитали у будущего поэта отношение к искусству как к норме, естественной части жизни.

С детства Борис увлёкся живописью. С шести до 12-ти лет он занимался рисунком.

 

Б. Пастернак в 1898 году. Рисунок Л. Пастернака

 

Их квартира позднее находилась в здании училища живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой, где часто устраивались выставки передвижников.

 

 

Отсюда, с детства — столь ярко выраженное в поэзии Пастернака живописное начало.

 

Душа — душна, и даль табачного,
какого-то, как мысли, цвета...

 

Цвет небесный, синий цвет
полюбил я с малых лет...

 

«Мир — это музыка, к которой надо найти слова»

 

С 13-ти лет на смену увлечению живописью приходит тяга к музыке.

 

Борис играет.  Рис. Л. Пастернака

 

Как сам поэт выразился, «музыкально лепетать» он начал намного раньше, чем «лепетать литературно». Пастернаку пророчат большое музыкальное будущее, лавры композитора, пианиста.
Его кумиром в музыке был А.Скрябин, по счастливой случайности — их сосед по даче.

 

В поэме «1905 год» об этой поре жизни Пастернак потом напишет:

 

Раздаётся звонок. Голоса приближаются: Скрябин.
О, куда мне бежать от шагов моего божества!

 

Позднее Скрябину будут посвящены страницы прозы в «Охранной грамоте», где Пастернак скажет: «Больше всего на свете я любил музыку, больше всех в ней — Скрябина».

 

Когда-то, ещё в юности у него вырвались замечательные слова, которые можно было бы поставить эпиграфом к его жизни: «Мир — это музыка, к которой надо найти слова».

 

Жилец шестого этажа
На землю посмотрел с балкона,
Как бы ее в руках держа
И ею властвуя законно.

 

Вернувшись внутрь, он заиграл
Не чью-нибудь чужую пьесу,
Но собственную мысль, хорал,
Гуденье мессы, шелест леса.

 

Раскат импровизаций нес
Ночь, пламя, гром пожарных бочек,
Бульвар под ливнем, стук колес,
Жизнь улиц, участь одиночек...

(«Музыка»)

 

 

Музыка была его культом. Современники рассказывали, что нередко Пастернак плакал, слушая шопеновские этюды. Если Скрябин — божество юности, то Шопен — его божество навсегда. Шопен пришёл и на страницы пастернаковской лирики.

 

...Гремит Шопен, из окон грянув,
А снизу, под его эффект,
Прямя подсвечники каштанов,
На звезды смотрит прошлый век.

 

Как бьют тогда в его сонате,
Качая маятник громад,
Часы разъездов и занятий,
И снов без смерти, и фермат!

 

Итак, опять из-под акаций
Под экипажи парижан?
Опять бежать и спотыкаться,
Как жизни тряский дилижанс?

 

Опять трубить, и гнать, и звякать,
И, мякоть в кровь поря, опять
Рождать рыданье, но не плакать,
Не умирать, не умирать?

 

Опять в сырую ночь в мальпосте
Проездом в гости из гостей
Подслушать пенье на погосте
Колес, и листьев, и костей?

 

В конце ж, как женщина, отпрянув
И чудом сдерживая прыть
Впотьмах приставших горлопанов,
Распятьем фортепьян застыть?

 

А век спустя, в самозащите
Задев за белые цветы,
Разбить о плиты общежитий
Плиту крылатой правоты.

 

Опять? И, посвятив соцветьям
Рояля гулкий ритуал,
Всем девятнадцатым столетьем
Упасть на старый тротуар.

 

Вскоре Пастернак обнаруживает, что у него нет абсолютного слуха, этот факт приводит его в полное отчаяние. Он запрещает себе состояться в этой профессии. Не помогли и ссылки Скрябина на Вагнера и Чайковского, которые отлично обходились без абсолютного слуха. Абсолютный слух, видимо, только у Бога да у настройщиков роялей. Однако Пастернак увидел в своём несовершенстве знак того, что его не желает музыка.

 

«Во всём мне хочется дойти до самой сути...»: http://video.mail.ru/mail/svv-home/11363/11370.html

Он решил, что здесь ему не дано было дойти до самой сути. И, значит, он не будет навязываться музыке. И вот эту музыку из какой-то мистической сверхчестности Пастернак стал вырывать из себя. Он перестал прикасаться к роялю, не ходил на концерты, избегал встреч с музыкантами. Порой ему казалось, что он убил в себе главное, и его охватывала тоска, он впадал в меланхолию... Однако потребность творчества не оставляла его, сама разноголосица жизни, жажда действительности быть изображённой требовали и ждали от Пастернака чего-то, какой-то иной, новой музыки. Он искал себя. Искал пути к идеалу.

 

Л. Пастернак. Муки творчества

 

Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.

 

До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.

 

Все время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.

 

О, если бы я только мог
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти.

 

О беззаконьях, о грехах,
Бегах, погонях,
Нечаянностях впопыхах,
Локтях, ладонях.

 

Я вывел бы ее закон,
Ее начало,
И повторял ее имен
Инициалы.

 

Я б разбивал стихи, как сад.
Всей дрожью жилок
Цвели бы липы в них подряд,
Гуськом, в затылок.

 

В стихи б я внес дыханье роз,
Дыханье мяты,
Луга, осоку, сенокос,
Грозы раскаты.

 

Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды.

 

Достигнутого торжества
Игра и мука
Натянутая тетива
Тугого лука.

 

«Тот удар — исток всего»

 

На пути от музыки к поэзии Пастернак испытает ещё одно увлечение — философией.

Он поступает в университет, на историко-филологический факультет, на философское отделение. Окончив курс в 1912 году, едет за границу, в Марбург, где был центр философских течений того времени.

 

 

Марбург – маленький средневековый город. Тогда он насчитывал 29 тысяч жителей. Половину составляли студенты.
Но там Пастернак вскоре понимает, что и философия — не его призвание. Когда глава марбургской школы профессор Коген одобрил два реферата Бориса и предложил остаться в Германии для защиты докторской степени, о чём Пастернак не смел и мечтать, отправляясь в Марбург — всё это было уже не нужно ему.

 

профессор Коген

 

Пастернак отказался от карьеры философа, как отказался ранее от композиторского поприща. «По-моему, - писал он, - философия должна быть скупой приправою к искусству и жизни. Заниматься ею одной так же странно, как есть один хрен».
Решающую роль в повороте судьбы поэта сыграла любовная история, случившаяся с ним в Марбурге, - история его первой любви, как это обычно бывает — неразделённой.

 

Ещё в Москве Борис давал репетиторские уроки юной девушке — Иде Высоцкой, дочери богатого владельца частной торговой фирмы.

 

особняк Высоцких в Москве

Ида Высоцкая после окончания гимназии поехала учиться в Кембриджский университет. Она много путешествовала по Европе. Проводам и прощанию с ней посвящено стихотворение Пастернака «Вокзал».

 

Вокзал, несгораемый ящик
Разлук моих, встреч и разлук,
Испытанный друг и указчик,
Начать – не исчислить заслуг.

 

Бывало, вся жизнь моя – в шарфе,
Лишь подан к посадке состав,
И пышут намордники гарпий,
Парами глаза нам застлав.

 

Бывало, лишь рядом усядусь —
И крышка. Приник и отник.
Прощай же, пора, моя радость!
Я спрыгну сейчас, проводник.

 

Бывало, раздвинется запад
В маневрах ненастий и шпал
И примется хлопьями цапать,
Чтоб под буфера не попал.

 

И глохнет свисток повторенный,
А издали вторит другой,
И поезд метет по перронам
Глухой многогорбой пургой.

 

И вот уже сумеркам невтерпь,
И вот уж, за дымом вослед,
Срываются поле и ветер, —
О, быть бы и мне в их числе!

 

Когда Ида с сестрой Жозефиной направлялась с родителями в Берлин, она решила навестить по пути своего московского учителя, зная, что он в Марбурге.

 

 

Увидев предмет своих тайных грёз, влюблённый Пастернак с маху делает ей предложение — сбивчиво, сумбурно, как это мог только он. Воспитанной барышне такое спонтанное выражение чувств показалось диким, она еле отбилась от бурного натиска поэта и решительно ему отказала. Потом эту свою первую трагедию души Пастернак выразил в гениальном стихотворении «Марбург»:

 

 

Я вздpaгивaл. Я зaгopaлся и гaс.
Я тpясся. Я сдeлaл сeйчaс пpeдлoжeньe, -
Нo пoзднo, я сдpeйфил, и вoт мнe - oткaз.
Кaк жaль ee слeз! Я святoгo блaжeннeй!

 

Я вышeл нa плoщaдь. Я мoг быть сoчтeн
Втopичнo poдившимся. Кaждaя мaлoсть
Жилa и, нe стaвя мeня ни вo чтo,
В пpoщaльнoм знaчeньи свoeм пoдымaлaсь.

 

Плитняк paскaлялся, и улицы лoб
Был смугл, и нa нeбo глядeл испoдлoбья
Булыжник, и вeтep, кaк лoдoчник, гpeб
Пo липaм. И всe этo были пoдoбья.

 

Нo, кaк бы тo ни былo, я избeгaл
Иx взглядoв. Я нe зaмeчaл иx пpивeтствий.
Я знaть ничeгo нe xoтeл из бoгaтств.
Я вoн выpывaлся, чтoб нe paзpeвeться.

 

"Шaгни, и eщe paз",- твepдил мнe инстинкт,
И вeл мeня мудpo, кaк стapый сxoлaстик,
чpeз дeвствeнный, нeпpoxoдимый тpoстник,
Нaгpeтыx дepeвьeв, сиpeни и стpaсти...

 

В тoт дeнь всю тeбя, oт гpeбeнoк дo нoг,
Кaк тpaгик в пpoвинции дpaму шeкспиpoву,
Нoсил я с сoбoю и знaл нaзубoк,
Шaтaлся пo гopoду и peпeтиpoвaл.

 

Кoгдa я упaл пpeд тoбoй, oxвaтив
Тумaн этoт, лeд этoт, эту пoвepxнoсть
(Кaк ты xopoшa!) - этoт виxpь дуxoты..
O чeм ты!! Oпoмнись! Пpoпaлo. Oтвepгнут...

 

Эти стихи, написанные поэтом в 26 лет — уже очень зрелые, из числа шедевров, ибо здесь уже есть его любимая внутренняя тема, - рождение через смерть, обретение через потерю. Чтобы заново родиться, надо было погибнуть, погибнуть себе прежнему. Тот отказ, разрыв стал для него вторым рождением и потому благом: 16 июня 1912 года — день становления Пастернака-поэта. Позже он напишет: «Тот удар — исток всего». Эта первая душевная боль помогла ему осознать, что его путь — поэзия, что он родился поэтом. Именно после того отказа Пастернак примет окончательное решение вернуться в Москву. «Прощай, любовь! Прощай, философия!» - напишет он по-немецки.

Ида Высоцкая стала истоком лиризма его души. (Много лет спустя, встретившись с Ольгой Ивинской, Пастернак признается, что полюбил её, потому что она была похожа на Иду Высоцкую). История безответной любви к этой девушке стала одной из тем прозаической книги «Охранная грамота», написанной им два десятилетия спустя. А улица в Марбурге, где жил некогда юный Пастернак, теперь носит его имя.

 

В России же такой улицы пока нет.
Ни живопись, ни музыка, ни философия не пропали для Пастернака бесследно. Уже первые его книги «Поверх барьеров», «Темы и вариации» (1914-1916) показали, что в литературу пришёл сильный художник, соединивший в себе пластику, мелодику, мысль.

 

«Любимая, - жуть! Когда любит поэт...»

 

А в 1917 году двадцатишестилетнего поэта неисповедимые пути господни завели в наш Балашов (районный центр саратовской области), где его ждала новая любовь - к Елене Виноград, будущей виновнице и адресатке знаменитой пастернаковской книги.

 

Он был знаком с ней ещё с 1909 года, в предыдущем сборнике “Близнец в тучах” есть посвященное ей стихотворение, где об их встрече и внезапно вспыхнувшем чувстве Пастернак сказал: “Как с полки жизнь мою достала и пыль обдула”. И вот через 8 лет — новая встреча, когда из искры первого робкого чувства разгорается пламя любви.

 

Известно, что Е. Виноград училась в Москве на высших женских курсах, где однажды вывесили объявление о наборе добровольцев для организации самоуправления на местах, в Саратовской губернии, и она поехала. Пастернак едет за ней. Несколько дней они провели в Балашове. Е. Виноград сохранила в памяти все подробности их встреч. Хорошо помнила медника около дома, где она жила, юродивого на базаре около Свято-Троицкого собора (на месте нынешнего Куйбышевского парка), упомянутых в стихотворении “Балашов”. Это было жаркое лето 1917 года.

 

 

Мой друг, ты спросишь, кто велит,
чтоб жглась юродивого речь?
В природе лип, в природе плит,
в природе лета было жечь.

 

И без того душило грудь,
и песнь небес: “твоя, твоя!”
и без того лилась в жару
в вагон, на саквояж.

 

И без того взошёл, зашёл
в больной душе, щемя, мечась,
большой, как солнце, Балашов
в осенний ранний час.

 

В основе романа Пастернака и Виноград (почти комическое сочетание фамилий: огородное растение влюбилось в садовое) лежало сильное физическое притяжение. В этих стихах каждое слово дышит страстью. В. Катаев называл чувственность — главной чертой поэзии Пастернака, цитируя врезавшиеся в память строки: «Даже антресоль при виде плеч твоих трясло».
Русская поэзия до некоторых пор была целомудренна. «Ах, милый, как похорошели у Ольги плечи! Что за грудь!» - это восклицание Ленского выглядело в своё время эталоном пошлости, несовместимой со званием романтического поэта, и пуританин Писарев обрушился тогда на эти строчки особо: «Плечи ему, видите ли, нравятся. Тоже мне любовь!» Однако Пастернак не стесняется именно этой откровенной, влекущей телесности.

 

 

Здесь прошелся загадки таинственный ноготь.
- Поздно, высплюсь, чем свет перечту и пойму.
А пока не разбудят, любимую трогать
Так, как мне, не дано никому.

 

Как я трогал тебя! Даже губ моих медью.
Трогал так, как трагедией трогают зал.
Поцелуй был как лето. Он медлил и медлил,
Лишь потом разражалась гроза.

 

Пил, как птицы. Тянул до потери сознанья.
Звезды долго горлом текут в пищевод,
Соловьи же заводят глаза с содроганьем,
Осушая по капле ночной небосвод.

 

Его поэтический дневник любви к Елене Виноград стал великой книгой любовной лирики.

 

 

Любимая,- жуть! Когда любит поэт,
Влюбляется бог неприкаянный.
И хаос опять выползает на свет,
Как во времена ископаемых.

 

Глаза ему тонны туманов слезят.
Он заслан. Он кажется мамонтом.
Он вышел из моды. Он знает - нельзя:
Прошли времена и - безграмотно.

 

Он видит, как свадьбы справляют вокруг.
Как спаивают, просыпаются.
Как общелягушечью эту икру
Зовут, обрядив ее,- паюсной.

 

Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто,
Умеют обнять табакеркою.
И мстят ему, может быть, только за то,
Что там, где кривят и коверкают,

 

Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт
И трутнями трутся и ползают,
Он вашу сестру, как вакханку с амфор,
Подымет с земли и использует.

 

И таянье Андов вольет в поцелуй,
И утро в степи, под владычеством
Пылящихся звезд, когда ночь по селу
Белеющим блеяньем тычется.

 

И всем, чем дышалось оврагам века,
Всей тьмой ботанической ризницы
Пахнет по тифозной тоске тюфяка,
И хаосом зарослей брызнется.

 

Это была любовь-соперничество, любовь-поединок.

 

По стене сбежали стрелки.
Час похож на таракана.
Брось, к чему швырять тарелки,
Бить тревогу, бить стаканы?

 

С этой дачею дощатой
Может и не то случиться.
Счастье, счастью нет пощады!
Гром не грянул, что креститься?

 

Эта любовь, казалось, управлялась силами высшего порядка, более серьёзными, чем их ссоры, ревность, взаимные обиды. Катастрофа назревала в небесах. Катастрофичны пейзажи в конце книги: горящие торфяники, буря, гроза. На читателя обрушивается словопад, в котором ощущение непрерывности речи, её энергии и напора, щедрости и избытка важнее конечного смысла. Сама энергия речевого потока передаёт энергию ветра, дождя, чувства.

 

 

Любить - идти,- не смолкнул гром,
Топтать тоску, не знать ботинок,
Пугать ежей, платить добром
За зло брусники с паутиной.

 

Пить с веток, бьющих по лицу,
Лазурь с отскоку полосуя:
"Так это эхо?" - И к концу
С дороги сбиться в поцелуях...

 

Так пел я, пел и умирал.
И умирал, и возвращался
К ее рукам, как бумеранг,
И - сколько помнится — прощался.

 

Разрыв

 

С марта по октябрь 1917-го - в эти полгода Пастернак пережил весь спектр тяжёлой любовной драмы, от надежды на полную взаимность до озлобления и чуть ли не брани, и возлюбленная, как и революция, в результате досталась другому: не тому, кто любил по-настоящему, а тому, кто выглядел надёжней. Елена интуицией умной девочки сознаёт, что ей нужен другой — более спокойный, твёрдый, зрелый, уравновешенный. Пастернак был чужд ей по своей природе. Отношения их окончательно испортились, и вскоре она выходит замуж за владельца мануфактуры под Ярославлем Александра Дородного. Пастернак в отчаянье:

 

 

А ночь, а ночь! Да это ж ад, дом ужасов!
Проведай ты, тебя б сюда пригнало!
Она - твой шаг, твой брак, твое замужество,
И шум машин в подвалах трибунала.

 

(При публикации он смягчил строку, заменив на «и тяжелей дознаний трибунала», убрав жуткую деталь: во время массовых расстрелов во дворе ЧК заводили грузовик, чтобы заглушить выстрелы). Бесповоротность её шага сравнивается тут с бесповоротностью «дознаний трибунала».

 

Увы, любовь! Да, это надо высказать!
Чем заменить тебя? Жирами? Бромом?
Как конский глаз, с подушек, жаркий, искоса
Гляжу, страшась бессонницы огромной.

 

 

В феврале 1918-го Пастернак прозревает — она его не любила, чему он не мог поверить, она выбрала другого, с чем он не в силах был примириться, она ему лгала — и это мешает ему проститься с ней чисто и рыцарственно. Об этом — его цикл «Разрыв» - лучший в его книге «Темы и вариации».

 

О ангел залгавшийся, сразу бы, сразу б,
И я б опоил тебя чистой печалью!
Но так — я не смею, но так — зуб за зуб!
О скорбь, зараженная ложью вначале,
О горе, о горе в проказе!

 

О ангел залгавшийся,— нет, не смертельно
Страданье, что сердце, что сердце в экземе!
Но что же ты душу болезнью нательной
Даришь на прощанье? Зачем же бесцельно
Целуешь, как капли дождя, и, как время,
Смеясь, убиваешь, за всех, перед всеми!

 

«О стыд, ты в тягость мне», «позорище моё»... Но за гордым обещанием «от тебя все мысли отвлеку» - отчаянное признание:

 

Пощадят ли площади меня?
Ах, когда б вы знали, как тоскуется,
Когда вас раз сто в теченье дня
На ходу на сходствах ловит улица!

 

 

О Елене напоминает всё, и отчаянье достигает такого градуса, что стыдиться нечего — не стыдится он и признать своё поражение:

 

Помешай мне, попробуй. Приди, покусись потушить
Этот приступ печали, гремящей сегодня, как ртуть в пустоте Торричелли.
Воспрети, помешательство, мне, – о, приди, посягни!
Помешай мне шуметь о тебе! Не стыдись, мы — одни.
О, туши ж, о туши! Горячее!

 

Завершается этот цикл строчками потрясающей мощи:

 

 

Рояль дрожащий пену с губ оближет.
Тебя сорвет, подкосит этот бред.
Ты скажешь: – милый! – Нет, – вскричу я, нет—
При музыке?! – Но можно ли быть ближе,
Чем в полутьме, аккорды, как дневник,
Меча в камин комплектами, погодно?
О пониманье дивное, кивни,
Кивни, и изумишься! – ты свободна.

 

Я не держу. Иди, благотвори.
Ступай к другим. Уже написан Вертер,
А в наши дни и воздух пахнет смертью:
Открыть окно – что жилы отворить.

 

Брак с владельцем мануфактуры большого счастья Елене Виноград не принёс. Тем не менее она благополучно дожила до 90 лет и скончалась в 1987 году. А Борис Пастернак, ещё долго мучимый этой любовной страстью, в 1922 году создаст свою лучшую книгу “Сестра моя жизнь”, где почти все стихи посвящены истории их любви.

 

«Сестра моя жизнь»

 

Необычное название раскрывает замысел книги: она о жизни, о великолепии жизни, о восторге перед ней.

 

Казалось альфой и омегой-
Мы с жизнью на один покрой;
И круглый год, в снегу, без снега,
Она жила, как alter еgo,
И я назвал ее сестрой.

 

Название это было навеяно строкой Поля Верлена: «Твоя жизнь — сестра тебе, хоть и некрасивая», которую Пастернак перевёл так: «Пусть жизнь горька, она твоя сестра».
Пастернак, казалось, не заметил революции, поглощённый своими чувствами. Лирика 17-18-го года - тревожнейшего периода русской истории - буквально дышит ощущением счастья и гармонии. На нас обрушиваются его грозы, сирени, вёсла, полдни, ночи, звёзды, мосты, сеновалы, времена года. Эта книга не о природе, она — сама природа, пожелавшая говорить устами поэта.

 

 

А. Луначарский, передавая впечатление от этой книги Пастернака, так выразил его: «Как будто прошёлся под черёмухами». «Собеседник рощ», - сказала о нём Ахматова. А Цветаева нашла для ранней лирики Пастернака замечательное определение: «Световой ливень».

 

 

Ты в ветре, веткой пробующем,
Не время ль птицам петь,
Намокшая воробышком
Сиреневая ветвь!

 

У капель-тяжесть запонок,
И сад слепит, как плес,
Обрызганный, закапанный
Мильоном синих слез.

 

Моей тоскою вынянчен
И от тебя в шипах,
Он ожил ночью нынешней,
Забормотал, запах.

 

Всю ночь в окошко торкался,
И ставень дребезжал.
Вдруг дух сырой продроглости
По платью пробежал...

 

 

Ощущение весенней свежести, дождя, плачущие сады, степи, грозы, рассветы, - всё это избыточно переполняет его стихи. У Владимира Соколова есть стихотворение, которое называется «Воспоминание о книге «Сестра моя жизнь», где он очень точно передаёт состояние, близкое многим читателям Пастернака:

 

Когда я прочёл эту книгу,
не зная, что будет в конце,
молчанье, подобное крику,
застыло на юном лице.

 

Огромные капли синели,
в них переливались миры.
И страшная ветка сирени
звала в проходные дворы...

 

И новая лунная фаза,
и веток седые штрихи,
и чья-то запавшая фраза:
«Ведь это же только стихи!»

 

Трудно поверить, читая, что это только стихи, а не сама жизнь. Лидия Гинзбург писала: «Сестра моя жизнь» - редчайший в мировой лирике случай декларативного, прямого утверждения счастья жизни. Это как бы растворившаяся в воздухе молитва благодарения».

 

Сестра моя - жизнь и сегодня в разливе
Расшиблась весенним дождем обо всех,
Но люди в брелоках высоко брюзгливы
И вежливо жалят, как змеи в овсе.

 

У старших на это свои есть резоны.
Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,
Что в грозу лиловы глаза и газоны
И пахнет сырой резедой горизонт...

 

 

«Старшие» в данном случае — это те, кто глухи резонам поэзии, кому не дано постигать мир. Высшая мудрость — мудрость ребёнка, который живёт душевными порывами, импульсами, а не скучным здравым смыслом, его непосредственное восприятие жизни сродни восприятию поэта. Недаром Ахматова сказала о Пастернаке: «Он награждён каким-то вечным детством».
Цветаева писала об этой книге: «Пастернак не говорит, ему некогда договаривать, он весь разрывается — точно грудь не вмещает — а-ах! Наших слов он ещё не знает: что-то островитянски-ребячески-перворайски невразумительное...» Это была особенность речи Пастернака — и поэтической, и устной, бытовой. Вспоминается, как однажды домработница, послушав сумбурные речи поэта, сказала сочувственно: «У нас в деревне тоже был один такой: говорит-говорит, а половина — негоже». Он говорил, как писал и мыслил: спонтанно, ассоциативно, хаотично. Гений и юродивый — это ведь всегда близко.

 

Счастье из ничего

 

Природа одарила Пастернака изначальным предрасположением к счастью. «Праздничность была у него в крови», - говорил о нём В. Каверин. Он всегда был переполнен внутренней радостью. И даже в тот зимний вечер 1952 года, когда его доставили с инфарктом в городскую больницу, в ту минуту, казавшуюся ему последней в жизни, единственное, что ему хотелось — это благодарить Бога за этот драгоценный подарок — свою жизнь.

 

 

Из письма Нине Табидзе: “Господи, — шептал я, — благодарю Тебя за то, что Ты кладешь краски так густо и сделал жизнь и смерть такими, что Твой язык — величественность и музыка, что Ты сделал меня художником, что творчество — Твоя школа, что всю жизнь Ты готовил меня к этой ночи”. И я ликовал и плакал от счастья”.

Впоследствии о той ночи Пастернак напишет одно из самых совершенных, пленительнейших стихотворений - «В больнице», где явственно ощутимы то благоговение и молитвенный восторг, которые он пережил, думая, что умирает.

 

Стояли, как перед витриной,
Почти запрудив тротуар.
Носилки втолкнули в машину.
В кабину вскочил санитар.

 

И скорая помощь, минуя
Панели, подъезды, зевак,
Сумятицу улиц ночную,
Нырнула огнями во мрак.

 

Милиция, улицы, лица
Мелькали в свету фонаря.
Покачивалась фельдшерица
Со склянкою нашатыря.

 

Шел дождь, и в приемном покое
Уныло шумел водосток,
Меж тем как строка за строкою
Марали опросный листок.

 

Его положили у входа.
Все в корпусе было полно.
Разило парами иода,
И с улицы дуло в окно.

 

Окно обнимало квадратом
Часть сада и неба клочок.
К палатам, полам и халатам
Присматривался новичок.

 

Как вдруг из расспросов сиделки,
Покачивавшей головой,
Он понял, что из переделки
Едва ли он выйдет живой.

 

Тогда он взглянул благодарно
В окно, за которым стена
Была точно искрой пожарной
Из города озарена.

 

Там в зареве рдела застава
И, в отсвете города, клен
Отвешивал веткой корявой
Больному прощальный поклон.

 

“О Господи, как совершенны
Дела Твои, — думал больной, —
Постели, и люди, и стены,
Ночь смерти и город ночной.

 

Я принял снотворного дозу
И плачу, платок теребя.
О Боже, волнения слезы
Мешают мне видеть Тебя.

 

Мне сладко при свете неярком,
Чуть падающем на кровать,
Себя и свой жребий подарком
Бесценным Твоим сознавать.

 

Кончаясь в больничной постели,
Я чувствую рук Твоих жар.
Ты держишь меня, как изделье,
И прячешь, как перстень, в футляр”.

 

Стихи эти датированы 1956 годом, но замысел их восходит именно к той ночи 52-го, когда Пастернак в больничном коридоре (мест в палате не было) мысленно прощался с семьёй, жизнью, творчеством — и обращался к Богу со слезами молитвенной благодарности.

 

 

Не всем под силу такая покорная и ликующая отдача на милость Творца, но многих эти стихи вытащили из отчаяния.
Вспоминается и «Август» Пастернака с его праздничным и торжественным отношением к смерти, с чудом посмертного преображения, с голосом, который не тронул распад, когда душу наполняет счастье наступившего наконец окончательного освобождения от всего второстепенного, когда безупречный узор судьбы становится важнее личного благополучия, важнее самой жизни, это христианское ощущение жизни как бесценного подарка.
Евгения Гинзбург, автор «Крутого маршрута», услышав, что приговор ей — не расстрел, а десять лет лагерей, еле сдерживается, чтобы не заплакать от счастья и твердит про себя строки из пастернаковского «Лейтенанта Шмидта»: «Шапку в зубы, только не рыдать! Вёрсты шахт вдоль Нерчинского тракта, Каторга, какая благодать!»
Для Пастернака смерть всегда была не только трагедией, но и таинством, и празднеством освобождённого человеческого духа. Это, конечно, не для всякого. Нужны фантастическая внутренняя сила и редкая душевная щедрость, чтобы ощутить в себе это.

 

Для благодарной радости Пастернаку нужно немногое, часто — и вовсе невидимое другим. Он способен сотворить счастье из ничего — из пейзажа, из музыки, из чьего-то случайного сочувственного слова. «Куда мне радость деть свою? В стихи, в графлёную осьмину?» Радость не умещается в стихи, потому что слишком живая — из света, из дуновения, из запахов. Не всем была понятная эта его духовная эйфория. Поэтому, когда он плакал, не скрывая и не стесняясь слёз, многие думали, что «это от слабости старик», а он плакал от переизбытка этой своей души, оттого, что он один мог так видеть, и слышать, и чувствовать. Виктор Шкловский в своей книге «Письма не о любви» писал о Пастернаке: «Счастливый человек. Он никогда не будет озлобленным. Он проживёт свою жизнь любимым, избалованным и великим».

 

«Художницы робкой, как сон, крутолобость...»

 

В 1922 году Пастернак женится на юной художнице Евгении Лурье, дочери  владельца писчебумажного магазина.  Она была миловидна: гордое лицо с тонкими чертами, лёгкий прищур узких глаз, большой выпуклый лоб, таинственная манящая улыбка, похожая на улыбку Моны Лизы.

 

 

Художницы робкой, как сон, крутолобость,
С беззлобной улыбкой, улыбкой взахлеб,
Улыбкой, огромной и светлой, как глобус,
Художницы облик, улыбку и лоб, -

 

воспоёт потом Пастернак её красоту в сборнике «Второе рождение» уже накануне ухода к другой. Что-то в ней было от итальянских мадонн кватроченто, что-то от женских образов Боттичелли...

 

Конечно, Пастернак не любил Женю Лурье так одержимо, как Елену Виноград, но находил в ней идеальную собеседницу, родственную душу, она принадлежала к его кругу, отвечала ему взаимностью, а большинство мемуаристов называли её одной из самых одухотворённых женщин, каких им случалось видеть.
В сентябре 1923 года у них родился сын Женя, необыкновенно похожий на отца и лицом, и голосом (сейчас ему 89).

 

Семья их просуществовала десять лет, с конца 1921-го до 1931-го года.

Отношения у них были неровные, порой весьма напряжённые. Евгения была крайне требовательной, нетерпимой, очень ценила свою творческую и личностную независимость. Она считала себя не меньшим талантом, чем Пастернак, и, хотя горячо любила, но не хотела ради этой любви жертвовать своим даром художника, посвящать жизнь интересам мужа, как это сделала когда-то мать Бориса, талантливая пианистка. Евгения заставляла его выполнять домашнюю работу: Пастернаку приходилось штопать сыну чулки, варить для всей семьи суп. Денег не хватало. Этот период жизни поэт отразил во вступлении к поэме «Спекторский»:

 

 

Я бедствовал. У нас родился сын.
Ребячества пришлось на время бросить.
Свой возраст взглядом смеривши косым,
Я первую на нем заметил проседь.

 

Пастернак и Цветаева

 

В 1926 году Пастернак знакомится с Мариной Цветаевой и между ними завязывается переписка, которая далеко завела их отношения. Это целая эпоха в русской эпистолярной прозе.

 

 

В 2000 году в издательстве «Вагриус» вышла книга «Переписка М. Цветаевой с Б.Пастернаком», куда вошли неопубликованные ранее письма, закрытые Ариадной Эфрон до 2000-го года. Читать их и сладко, и больно. Это язык небожителей, разговор душ, речь, переведённая в высший регистр, взявшая с первых же слов самые высокие ноты.

 

Пастернак писал за границу Цветаевой: «Я тебе написал сегодня пять писем. Не разрушай меня, я хочу жить с тобой долго, долго жить...»
Марина была влюблена в Пастернака, он единственный, кто соответствовал масштабу её личности, градусу её чувств и страстей.

 

В мире, где всяк сгорблен и взмылен,
знаю, один мне равносилен.
В мире, где столь многого хощем,
знаю, один мне равномощен.
В мире, где всё – плесень и плющ,
знаю, один ты равносущ
мне.

 

 

В письме Черновой-Колбасиной Цветаева пишет: “Мне нужен Пастернак – Борис – на несколько вечерних вечеров – и на всю вечность. Если меня это минует – то жизнь и призвание – всё впустую”. Но в этом же письме отрезвлённо сознаёт: “Наверное, минует. Жить я бы с ним всё равно не сумела, потому что слишком люблю”. Пастернак тоже сознавал их несовместимость (при всей «равновеликости», а, может быть, именно в силу её) и в ответ на шутливый совет жениться на Цветаевой с содроганием говорил: “Не дай Бог. Марина – это же концентрат женских истерик”. И это при всём их запредельном понимании душевных глубин друг друга, многолетней переписке на самой высокой ноте... И когда Пастернак несколько лукаво спрашивает у неё в письме, когда ему к ней приехать, сейчас или через год (когда любят – не спрашивают!), Цветаева великодушно отпускает его. (Знает – всё равно бы не приехал).

 

Из письма Пастернака Цветаевой: “Не старайся понять. Я не могу писать тебе, и ты мне не пиши... Успокойся, моя безмерно любимая, я тебя люблю совершенно безумно... Я тебе не могу рассказать, зачем так и почему. Но так надо”.
Из письма Цветаевой Пастернаку: “Уходя со станции, садясь в поезд – я просто расставалась: здраво и трезво. Вас я с собой в жизнь не брала”.

 

Эту историю их мучительной любви, «разъединённости близких душ» я попыталась отразить в стихах:

 

Жажда ангельского, ту-светного.
«Дай мне руку на весь тот свет!»
Вся тоска всего безответного
Этот вымолила ответ.

 

Всех затмивший живых и умерших,
Он был с нею душевно слит
Всеми помыслами и умыслами,
Как Адам со своей Лилит.

 

Бог простил бы за эту боль её
Грех беспутства и зло измен.
Дом был долей, а он был волею,
Той, что счастью дана взамен.

 

«Изначальные несовместимости –
Жить тобою и жить с тобой».
Пересиливала их мнимостью,
Высшей милостью и волшбой.

 

Осыпала, как снегом, стансами.
Целовала чернильный след.
Выколдовывала на станции,
Вызывая душу на свет.

 

И под всеми косыми ливнями,
Возле всех фонарных столбов –
Её оклик ночами длинными –
Его отклик на этот зов.

 

Довели до предела – спасу нет –
Одиночество и печаль.
Что ей делать, слепцу и пасынку,
Ночью плачущей без плеча?

 

Ей, незрячей, его, незримого,
По каким искать городам?
Сердце, посланное Мариною,
По стальным летит проводам.

 

Своего близнеца отыскивая
Средь штампованных постоянств, –
Страсть неистовая, неизданная,
Выше времени и пространств.

 

А свиданье висело в воздухе.
В далях таяло: «Где ты, друг?»
На том свете ей будет воздано
За крылатость воздетых рук.

 

Календарные даты путающая,
Срока ждёт она своего
И оглядывается в будущее
На несбывшегося его...

 

Жена Пастернака знала об их отношениях и очень страдала. Накал их эпистолярного романа был для неё нестерпим. Но ничего не вышло, не выросло из этого романа. Они перегорели в письмах. Повторение его в жизни уже оказалось невозможным. Когда в 1935 году Пастернак и Цветаева наконец увиделись — это были уже совсем не те люди, которые в 1926 году так любили друг друга.

 

При всей лавине сходств, при массе общих увлечений и привязанностей, в главном, в творчестве — они всегда были врозь. «На твой безумный мир ответ один — отказ», - вот манифест поздней Цветаевой. «Я тихо шепчу: «благодарствуй, ты больше, чем просишь, даёшь», - вот кредо позднего Пастернака. Они были антиподами в отношении к жизни.

 

Продолжение: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post205825576/

 

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/72888.html

"Слагаются стихи навзрыд..." (продолжение)

Начало здесь

 

Родители Пастернака жили в это время в Германии, в Мюнхене. Он не виделся с ними 12 лет после отъезда из Берлина, куда семья выехала в 1921 году. В 1935-ом Пастернака послали на антифашистский конгресс писателей в Париж. Родители надеялись, что на обратном пути из Парижа сын, конечно же, заедет в Мюнхен. Не заехал. И отца с матерью больше никогда не увидел. Это мучило его до конца жизни.

 

Б. Пастернак с родителями и сёстрами

Объясняли это по-разному: нервным состоянием поэта, депрессией, когда не хотелось никого видеть, слежкой органов... Марина Цветаева в октябре 1935 года писала Пастернаку: «Убей меня, я никогда не пойму, как можно проехать мимо матери на поезде, мимо 12-летнего ожидания. И мать не поймёт — не жди. Здесь предел моего понимания, человеческого понимания. Я в этом — обратное тебе: я на себе поезд повезу, чтобы повидаться». (А сама? А Ирина?!)
Но — их оправдание: только «такие» создают «такое». Примеры можно множить и множить. Размышляя над этим фактом, я написала тогда такое стихотворение:

 

Пастернак не заехал к родителям.
Тщетно ждали они в тоске.
Лет двенадцать его не видели.
Так и умерли вдалеке.

 

«Здесь предел моего разумения», —
от Марины дошла хула.
А сама-то в каком затмении
дочь на смерть свою обрекла?

 

Гёте не попрощался с матерью —
душу Фаусту сберегал.
Бродский сына оставил маленьким,
устремясь к другим берегам.

 

Вы — особые, вы — отмечены.
Что вам дружество и родство?
Как же в этом нечеловеческом
уживается божество?

 

Классик щёлкнет цитатой по носу:
«Мал и мерзок не так, как мы».
Вы — стихия, вы — выше кодексов,
выше совести и молвы.

 

Что мы смыслим с моралью куцею,
именуемые толпой?
Что поэту все конституции,
коль — запой или вечный бой?

 

Не стреножит поэта заповедь,
он — в полёте, певец, чудак...
Только что-то меня царапает.
Что-то в этом во всём не так...

 

(Опубликовав его в Сети, получила множество откликов, в том числе и гневных окриков от решивших, что я «нападаю» на Пастернака, осуждаю его. Они просто не поняли — ни смысла, ни интонации, отнюдь не обличающей, а скорее недоумевающей, сожалеющей. А. Кушнер написал мне тогда: «Понравилось стихотворение «Пастернак не заехал к родителям...» В нём высказана точная мысль и по-человечески верное недоумение, которое делает эти стихи очень достоверными»).

 

Между той, что любил, и той, что жалел

 

А потом в жизни Пастернака появилась Зинаида Нейгауз. Жена, казалось бы, тонкая интеллигентная женщина, узнав о существовании соперницы, повела себя странно — пошла в горком партии. Наверное, на такое можно было решиться только в полном отчаянье, потеряв голову, ибо надеяться вернуть таким способом Пастернака было, мягко говоря, наивно.

Хотя поэт был беспартийным, его вызвали для серьёзного разговора. К удивлению работницы горкома, Пастернак спокойно выслушал её увещевания и спросил, что ему надлежит делать. Ему предложили написать письменное обещание исправиться. Пастернак под диктовку написал это «обязательство» и ушёл.

 

 

Это было очень для него характерно: не спорить, не доказывать свою правоту, даже поддакивать брани, в него направленной, поступая при этом так, как он считал нужным.
Он не любил тех, кто «всегда прав». Позже в «Докторе Живаго» Пастернак скажет устами своего героя: «Я не люблю правых, не падавших, не оступавшихся. Их добродетель мертва и малоценна. Красота жизни не открывалась им».
Его мучило чувство жалости к покидаемой им женщине. Он мучительно искал слова, которые помогли бы ей достойно перенести этот удар.

 

Не волнуйся, не плачь, не труди
Сил иссякших, и сердца не мучай.
Ты со мной, ты во мне, ты в груди,
Как опора, как друг и как случай.

 

Верой в будущее не боюсь
Показаться тебе краснобаем.
Мы не жизнь, не душевный союз —
Обоюдный обман обрубаем.

 

Из тифозной тоски тюфяков
Вон на воздух широт образцовый!
Он мне брат и рука. Он таков,
Что тебе, как письмо, адресован.

 

Надорви ж его вширь, как письмо,
С горизонтом вступи в переписку,
Победи изнуренья измор,
Заведи разговор по-альпийски.

 

И над блюдом баварских озер,
С мозгом гор, точно кости, мосластых,
Убедишься, что я не фразер
С заготовленной к месту подсласткой.

 

Добрый путь. Добрый путь. Наша связь,
Наша честь не под кровлею дома.
Как росток на свету распрямясь,
Ты посмотришь на все по-другому.

 

Пастернак ещё долго метался между двумя женщинами — той, которую любил, и той, которую безумно жалел, так что готов был в иные минуты пожертвовать своим счастьем и счастьем любимой. Он писал стихи одновременно и той женщине, к которой уходил, и той, от которой уходил. И стихи той, которую он покидал, были сильнее и пронзительней.

 

 

Стихи мои, бегом, бегом.
Мне в вас нужда, как никогда.
С бульвара за угол есть дом,
Где дней порвалась череда,
Где пуст уют и брошен труд,
где плачут, думают и ждут.
Где пьют, как воду, горький бром
Полубессонниц, полудрем.
Есть дом, где хлеб как лебеда,
Есть дом, так вот бегом туда...

 

О, как она была смела,
Когда едва из-под крыла
Любимой матери, шутя,
Свой детский смех мне отдала,
Без прекословий и помех
Свой детский мир и детский смех,
Обид не знавшее дитя,
Свои заботы и дела...

 

Они разъехались. Евгения получила маленькую квартирку во дворе Дома Герцена на Тверском бульваре, где жила с сыном.

 

 

Она очень страдала. Потеря мужа была для неё горем, надломившим жизнь. После развода она несколько раз лежала в психиатрических клиниках. За всю жизнь у неё была лишь одна попытка сблизиться с кем-то, но и она осталась лишь попыткой.

 

 

Вся её жизнь была посвящена сыну Жене, которого она боготворила. Пастернак постоянно навещал их, дружески делился своими делами и заботами, материально обеспечивал до конца своих дней. Но чувство вины перед ними мучило его всю жизнь. Об этом чувстве вины, о воспоминаниях, от которых некуда деться — его пронзительное ностальгическое стихотворение:

 

Годами когда-нибудь в зале концертной
Мне Брамса сыграют - тоской изойду.
Я вздрогну, я вспомню союз шестисердый,
Прогулки, купанье и клумбу в саду.

 

Художницы робкой, как сон, крутолобость,
С беззлобной улыбкой, улыбкой взахлеб,
Улыбкой, огромной и светлой, как глобус,
Художницы облик, улыбку и лоб.

 

Мне Брамса сыграют, я вздрогну, я сдамся,
Я вспомню покупку припасов и круп,
Ступеньки террасы и комнат убранство,
И брата, и сына, и клумбу, и дуб.

 

Художница пачкала красками траву,
Роняла палитру, совала в халат
Набор рисовальный и пачки отравы,
Что "басмой" зовутся и астму сулят.

 

Мне Брамса сыграют, я сдамся, я вспомню
Упрямую заросль, и кровлю, и вход,
Балкон полутемный и комнат питомник,
Улыбку, и облик, и брови, и рот.

 

И вдруг, как в открывшемся в сказке сезаме,
Предстанут соседи, друзья и семья,
И вспомню я всех, и зальюсь я слезами,
И вымокну раньше, чем выплачусь я.

 

И станут кружком на лужке интермеццо,
Руками, как дерево, песнь охватив,
Как тени, вертеться четыре семейства
Под чистый, как детство, немецкий мотив.

 

 

«А ты прекрасна без извилин»

 

В конце 1929-го года Пастернак познакомился с Зинаидой Нейгауз, дочерью генерала, женой знаменитого музыканта Генриха Нейгауза.

 

 

Вспыхнувшее между ними чувство привело к распаду обеих семей. Нейгауз был кумиром и другом Пастернака. Приходилось «кроить по живому, до крови кроить», по словам самого поэта. В этой любви он тотчас признался Генриху. Нейгауз заплакал, плакал и Пастернак — они искренне любили друг друга. (Существует апокриф, восходящий к поздним ироническим рассказам Нейгауза об этой встрече, - как тот в первый момент страшно разозлился и ударил друга по голове тяжёлой партитурой — но тут же кинулся осматривать гениальную голову, не повредил ли он её ненароком).
Пастернак добивался этой женщины отчаянно. Даже пытался покончить с собой — выпил пузырёк йоду, после чего потрясённый Нейгауз уступил ему жену.

 

 

Пастернак и Зинаида соединили свои судьбы. Они сумели остаться в этой ситуации людьми — всячески залечивали раны, нанесённые своим бывшим любимым, - сохраняли с ними дружеские отношения, помогали, поддерживали, как могли. «Убийцами Жени и Гарика мы не будем», - писал Пастернак в одном из писем к Зинаиде Нейгауз.
Нелегко далось им это счастье. Но это было счастье.

 

 

Цветаева рассказывала, как Пастернак ходил по Парижу и всё выбирал для своей новой жены платье.
- Да какое же Вы хотите платье? - смеялась Цветаева, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло.
- Такое, какое носят красавицы, - отвечал Пастернак.
- А какая она, эта Ваша новая жена?
- Она — красавица, - отвечал влюблённый поэт и пытался изобразить, какой у ней бюст.
(Надо было плохо понимать Цветаеву, чтобы советоваться с ней по какому бы то ни было бытовому вопросу. Ей невыносима была сама мысль о том, что её — Поэта! - спрашивают о платье. К тому же она всё ещё продолжала считать себя «в состоянии романа» с Пастернаком).
Зинаида действительно была хороша: высокая, статная, яркая брюнетка. Удлинённый овал смуглого лица, матовая кожа, огромные сверкающие тёмно-карие глаза подсказывали сравнение с живописью итальянских мастеров. И в самом деле мать её была итальянкой.

 

 

Красавица моя, вся стать,
Вся суть твоя мне по сердцу,
Вся рвется музыкою стать,
И вся на рифмы просится...

 

Красавица моя, вся суть,
Вся стать твоя, красавица,
Спирает грудь и тянет в путь.
И тянет петь и — нравится.

 

«Никого не будет в доме» (видеоклип): http://video.mail.ru/mail/slaweli/2678/4910.html

 

 

В этой песне на стихи Пастернака — ощущение чуда, с которого жизнь начнётся с Нового года, как с чистого листа. В чувстве к Зине поэт в тот момент был совершенно искренен. В ней его пленяло всё — непосредственность, простота, прямота, - всё, от чего девять лет спустя он не будет знать куда деваться.
Все знают, что Лара из «Доктора Живаго» - это Ольга Ивинская. Но сначала Пастернак писал этот образ с Зинаиды Николаевны. И когда та прочла в какой-то публикации о том, что прототипом стала другая (Лара из брюнетки превратилась в блондинку с голубыми глазами), то стала пенять Пастернаку: «Как же так, Боря, ведь ты же говорил мне, что Лара — это я! И Комаровский — это мой первый роман». Пастернак покладисто соглашался: «Ну, если тебе это льстит, Зинуша, то ради бога, Лара — это ты». Позже он говорил, что это образ собирательный, вобравший в себя нескольких женщин.
Летом 1932 года вышла книга Пастернака «Второе рождение» - название, связанное с новым этапом в личной жизни. Эта книга — летопись зрелой и вместе с тем безумной любви, книга жизнеутверждающая, где поэт порывисто и восхищённо говорит о мире, где любовь осмыслена как животворящая сила, как высшая гармония.

"Любить иных — тяжёлый крест...»: http://www.youtube.com/watch?v=E3vqvibLHFQ

 

 

Любить иных тяжелый крест,
А ты прекрасна без извилин,
И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен.

 

Весною слышен шорох снов
И шелест новостей и истин.
Ты из семьи таких основ.
Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

 

Легко проснуться и прозреть,
Словесный сор из сердца вытрясть
И жить, не засоряясь впредь.
Все это — не большая хитрость.

 

«Любить иных — тяжёлый крест»

 

Роль красавицы была чужда Зинаиде. Она не гнушалась никакой работой, всё спорилось в её сильных и ловких руках.

 

 

Зинаида Николаевна прекрасно вела дом, умело организовывала быт, создавала необходимые условия для работы поэта, в доме царили чистота, идеальный порядок, неукоснительно соблюдался режим.

 

 

Вкусные обеды, хрустящее от крахмала бельё, ухоженный сад, послушные дети – всё было на её плечах.

 

 

 

Она была образцовой женой и хозяйкой, и Пастернак очень ценил это в ней. Настолько, что посвятил ей бессмертные строчки:

 

И я б хотел, чтоб после смерти,
как мы замкнёмся и уйдём,
тесней, чем сердце и предсердье,
зарифмовали нас вдвоём.

 

Это их-то зарифмовали?! – с ужасом думала я, когда читала насквозь бытовые, приземлённые письма Зинаиды Нейгауз Пастернаку. Контраст с его письмами – разителен. Никаких философских глубин, лирических всплесков, – бытовые заботы, демонстративная отстранённость от внутренней жизни мужа. Но Пастернак оставался Пастернаком. Он и Зинаиде продолжал писать на той же высокой духовной ноте, что и Цветаевой, нимало не смущаясь тем, что они говорят с ней на разных языках.
Когда на вечере поэта просили почитать стихи, он обращался поверх голов к своей Зине, сидевшей в зале: “Что мне почитать, Зинуша?” – “А я почём знаю?” – пожимала плечами жена.
Она тоже чувствовала, что Пастернак — не для неё. «Про меня говорят, что я умею удачно выходить замуж, - хвалилась знакомым. - Мой первый муж был знаменитый музыкант, второй — великий поэт. А мне бы, наверное, надо бы что-нибудь попроще...» Она пыталась и Пастернака приблизить к своему уровню, говоря ему, что не понимает его стихи, причём бесцеремонно говорила об этом при всех, безапелляционно советуя поэту писать “попроще”. А Пастернак только смеялся, обещая, что для неё он готов это сделать.
И ведь в самом деле! “Второе рождение” написано совсем другим языком – ясным, прозрачным. С этой книги начинается то, что мы зовём “поздним Пастернаком”, когда он впадает, “как в ересь, в неслыханную простоту”.

 

 

Ранний Пастернак – это сгущённая метафоричность, эксцентрика, упругий ритм, бурная стихия. Поздний будто порывается исправить раннего, словно стесняясь его бормотания, сумбура, непричёсанного словаря. Поздний Пастернак – строг и точен, подтянут и классичен. Он понятен. Понятно, как это сделано. Ушло ощущение чуда, волшебства, ушла непредсказуемость, обаяние юности. Появились дидактические нотки: “Быть знаменитым – некрасиво”, “не спи, не спи, художник”. Но и поздний Пастернак был для Зинаиды так же безнадёжно далёк, как и ранний.
Ахматова охарактеризовала её довольно жёстко: “Зина – дракон на восьми лапах, грубая, плоская, воплощённое антиискусство”). Она могла бесцеремонно выпроводить друзей Пастернака, не делая исключений ни для Ахматовой, ни для Цветаевой. (Об Ахматовой она говорила, что та «нафталином пропахла»). Особенно люто ненавидела Зина Мандельштама, считая, что тот компрометирует её лояльного мужа. Заставляла Пастернака ходить на собрания, выступать там, подписывать клеймящие письма («подумай о детях!»), не понимая, что это гибельно для него, для его души, совести. И детей воспитывала в верноподданическом духе. «Мои мальчики, - гордилась Зинаида, - больше всех любят Сталина, а потом уже меня». (У них с Пастернаком был общий сын Лёня. И сыновья Адик  и Станислав — от Нейгауза).

 

В конце 30-х это была уже грузная женщина с тяжёлым огрубелым лицом, самоуверенными манерами. Пастернак испытывал страх перед её железным характером, вздрагивал от металлического звука её голоса. «Что делать, - вздыхал он, - она из семьи жандармского полковника».

 

Из записок Лидии Чуковской: «У Б. Л. главная беда — дом. Смертельно его жаль… Зина целыми днями дуется в карты. Все кругом с самого начала видели, что она груба и вульгарна, но он не видел, он был слепо влюблен. Так как восхищаться решительно нечем было, то он восхищался тем, что она сама моет полы… А теперь он все видит, все понимает ясно и говорит о ней страшные вещи… Он понимает все, но не уйдет, конечно. Из-за Ленечки... А в такой обстановке разве можно работать? Рядом с пошлостью? Нищета еще никогда никому не мешала. Горе тоже. Рембрандт все свои лучшие вещи написал в последние два года жизни, после того, как у него все умерли: жена, сын, мать… Нет, горе не мешает труду. А вот такая Зина может все уничтожить…»
Пастернак принадлежал к тем совестливым натурам, что не могут разводиться дважды. И продолжал нести свой крест.

 

 

«Любить иных — тяжёлый крест». Увы, в данном случае крест оказался не знавшим исключений.

 

«Не жертвуйте лицом ради положения»

 

Пастернака принято было называть то внутренним эмигрантом, то субъективным идеалистом, то отщепенцем, и, конечно же, «чуждым народу».

 

 

Его изображали человеком не от мира сего, отрешённым одиночкой, обитающим в башне из слоновой кости. Мол, как это в нашу бурную эпоху он смеет спрашивать: «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» Но это была попытка подключиться к вечности, без которой нет большого поэта.
Ещё на Первом съезде писателей в 1934 году Пастернак сформулировал норму поведения художника: «Не жертвуйте лицом ради положения», - сказал он, предупреждая об опасности стать литературным сановником.

 

 

Его слова не расходились с делом. Пастернак не пошёл на заседание, где должна была состояться травля Ахматовой и Зощенко, за что его вывели из правления СП. Когда арестовали его друга Тициана Табидзе, Пастернак открыто помогал деньгами его вдове, приглашая её в свой дом, в то время как другие боялись подать руку жене арестованного.
Пастернака всегда мучило чувство вины перед теми, кто стал жертвой сталинского террора. Эта вина не давала ему жить. Он регулярно отсылал деньги Ариадне Эфрон в Туруханскую ссылку. Многие заключённые из лагерей писали ему. И Пастернак отвечал им, посылал продовольственные посылки, книги, стихи.
Драматург Александр Гладков, отсидевший срок в лагере, однажды встретил Пастернака и рассказал ему, что его томик стихов он возил с собой все годы заключения и читал его по утрам в бараке, просыпаясь раньше всех остальных. «Если мне что-то мешало это сделать, то я чувствовал себя потом, как будто не умывался».
- О, если бы я знал это тогда, в те тёмные годы! - воскликнул Пастернак. - Мне бы легче жилось от одной мысли, что я тоже там.
Обо всех этих годах и печалях он писал:

 

Душа моя, печальница
О всех в кругу моем,
Ты стала усыпальницей
Замученных живьем.

 

Тела их бальзамируя,
Им посвящая стих,
Рыдающею лирою
Оплакивая их,

 

Ты в наше время шкурное
За совесть и за страх
Стоишь могильной урною,
Покоящей их прах.

 

Их муки совокупные
Тебя склонили ниц.
Ты пахнешь пылью трупною
Мертвецких и гробниц.

 

Душа моя, скудельница,
Всё, виденное здесь,
Перемолов, как мельница,
Ты превратила в смесь.

 

И дальше перемалывай
Всё бывшее со мной,
Как сорок лет без малого,
В погостный перегной.

 

Нравственная чистоплотность не позволяла ему подписывать подмётные письма, даже когда это представляло угрозу для жизни. В 1937 году, когда был процесс по делу Якира, Тухачевского и других, среди писателей собирали подписи под письмом, одобряющим смертный приговор. Пастернак единственный отказался его подписать. Когда к нему приехали в Переделкино с этим «документом», он гневно заявил, что он не судья этим людям, что он не давал им жизни и не ему её отнимать. «Это Вам не контрамарки в театр подписывать!» - кричал он посыльному.

Зинаида была беременна, она валялась в ногах у мужа, умоляя подписать и не губить её и ребёнка. Но Пастернак ответил, что если он подпишет — это уже будет не он, и ребёнок от такого человека ему не нужен. Всю ночь они ждали ареста. А наутро вышла газета с опубликованным письмом, где среди других подписей стояла и подпись Пастернака. Он рыдал от отчаянья: «Они меня убили!» Хотя его, можно сказать, этим спасли. Подпись Пастернака подделал В. Ставский, побоявшийся, что его обвинят в том, что СП — гнездо оппортунизма и расплачиваться придётся и ему.

 

Друзья, родные, милый хлам,
Вы времени пришлись по вкусу!
О, как я вас еще предам,
Глупцы, ничтожества и трусы! -

 

писал поэт. Пророческие строчки.

 

Б. Пастернак на Первом съезде писателей

Ещё факт. Когда в Москве стало известно об аресте Бухарина, Пастернак послал его жене письмо, где заявлял, что у него нет ни малейшего сомнения в невиновности Бухарина. Этот поступок граничил с самоубийством. И это не было смелостью, безоглядной лихостью — это было естественно для Пастернака, как дышать, как «достать чернил и плакать».
Трудно сказать, почему преследования поэта ограничились публичными поношениями, почему с ним не покончили, как с миллионами других сограждан. Известно только, что в 1956 году один прокурор, занимавшийся делом реабилитации Мейерхольда, был поражён, что Пастернак на свободе и не арестовывался: по материалам дела, лежавшего перед ним, он проходил соучастником некоей вымышленной диверсионной организации работников искусства, за создание которой погибли Мейерхольд и Бабель.
По одной версии — когда Сталину принесли на подпись список авторов, долженствующих составить вредительский центр в советской литературе, он якобы вычеркнул Пастернака, сказав: «Нэ будем трогать этого нэбожителя». По другой — более вероятной — отвлёкся на заговор военных, куда более реальный. Так или иначе Бог миловал поэта. Но ни душой, ни совестью он для этого не поступался.

 

Пётр Белов. Пастернак.

 

« Ты - благо гибельного шага»

 

В октябре 1946 года Пастернак знакомится с Ольгой Ивинской — сотрудницей журнала «Новый мир», куда поэт принёс первую книгу своего романа «Доктор Живаго», называвшегося тогда «Мальчики и девочки». Ольге было 34 года, она была очень хороша собой, и прелестный образ молодой золотоволосой женщины в беличьей шубке, шагнувшей навстречу поэту, был сразу же «нарезом» проведён по его сердцу.

 

Из воспоминаний О. Ивинской: «Я была просто потрясена предчувствием, пронизавшим меня взглядом моего Бога. Это был такой требовательный, такой оценивающий,такой мужской взгляд, что ошибиться было невозможно: пришёл человек, единственно необходимый мне».

 

О женщина, твой вид и взгляд
Ничуть меня в тупик не ставят.
Ты вся как горла перехват,
Когда его волненье сдавит.

 

Ты создана как бы вчерне,
Как строчка из другого цикла ,
Как будто не шутя во сне
Из моего ребра возникла .

 

И тотчас вырвалась из рук
И выскользнула из объятья,
Сама смятенье и испуг
И сердца мужеского сжатье.

 

 

Пастернаку тогда было 56. Он был старше Ольги на 22 года. Но ни он, ни она этой разницы не замечали. Удивительно, каким молодым был Пастернак не только в этом возрасте, но и в 60, и в 70 лет, - всегда с блестящими глазами, всегда увлечённый, по-детски безрассудный.
Секрет его вечной молодости был в том, что он с юношеских лет развивал в себе способность обновления. Он не старел. Волосы побелели, но это был просто седой юноша. Всё тот же! «Сестра моя жизнь».

 

 

Через несколько дней Пастернак позвонит Ивинской в редакцию и вызовет её к памятнику Пушкина. «Я хочу, чтобы Вы говорили мне «ты», - скажет он ей, - потому что «Вы» — уже ложь».

 

1948 год

Потом были бесконечные блуждания по старым московским улочкам и какое-то нагрянувшее, обрушившееся, кромешное счастье...

Из воспоминаний Ивинской: «Это было счастье ежедневного общения с любимым, наших утренних свиданий, зимних вечеров, приёмов милых для нас гостей — длился какой-то непреходящий праздник...»
Она часто отворяла ему дверь в семь утра в японском халате с кистями, и это увековечено в стихотворении Ю. Живаго «Осень»:

 

Я дал разъехаться домашним,
Все близкие давно в разброде,
И одиночеством всегдашним
Полно все в сердце и природе.

 

И вот я здесь с тобой в сторожке.
В лесу безлюдно и пустынно.
Как в песне, стежки и дорожки
Позаросли наполовину.

 

Теперь на нас одних с печалью
Глядят бревенчатые стены.
Мы брать преград не обещали,
Мы будем гибнуть откровенно.

 

Мы сядем в час и встанем в третьем,
Я с книгою, ты с вышиваньем,
И на рассвете не заметим,
Как целоваться перестанем.

 

Еще пышней и бесшабашней
Шумите, осыпайтесь, листья,
И чашу горечи вчерашней
Сегодняшней тоской превысьте.

 

 

Привязанность, влеченье, прелесть!
Рассеемся в сентябрьском шуме!
Заройся вся в осенний шелест!
Замри или ополоумей!

 

Ты так же сбрасываешь платье,
Как роща сбрасывает листья,
Когда ты падаешь в объятье
В халате с шелковою кистью.

 

Ты - благо гибельного шага,
Когда житье тошней недуга,
А корень красоты - отвага,
И это тянет нас друг к другу.

 

Как-то Ольга заколола черепаховым гребнем волосы вокруг головы и родилась «женщина в шлеме», смотрящая в зеркало... «Я люблю эту голову вместе с косами всеми...»

 

 

Вот этот деревянный мостик, перекинутый через Самаринский пруд, связывавший деревню Измалково с Переделкинским шоссе — был местом их свиданий.

 

 

Ольга чувствовала себя порой капитаном шхуны, высматривая в условленное время на этом мостике знакомую фигуру Пастернака.
На самом краю деревни Измалково, на отлогом берегу пруда Ивинская по просьбе Пастернака сняла крохотную комнатушку с террасой. Эти три квадратных метра тёплого и уютного жилья, освещаемого оранжевым шёлковым абажуром, стали приютом влюблённых.

 

 

Здесь родилось стихотворение «Недотрога»:

 

 

Недотрога, тихоня в быту,
Ты сейчас вся огонь, вся горенье.
Дай запру я твою красоту
В темном тереме стихотворенья.

 

Посмотри, как преображена
Огневой кожурой абажура
Конура, край стены, край окна,
Наши тени и наши фигуры.

 

Ты с ногами сидишь на тахте,
Под себя их поджав по-турецки.
Все равно, на свету, в темноте,
Ты всегда рассуждаешь по-детски.

 

Замечтавшись, ты нижешь на шнур
Горсть на платье скатившихся бусин.
Слишком грустен твой вид, чересчур
Разговор твой прямой безыскусен.

 

Пошло слово любовь, ты права.
Я придумаю кличку иную.
Для тебя я весь мир, все слова,
Если хочешь, переименую.

 

Разве хмурый твой вид передаст
Чувств твоих рудоносную залежь,
Сердца тайно светящийся пласт?
Ну так что же глаза ты печалишь?

 

Из романа «Доктор Живаго»: «О какая это была любовь, вольная, небывалая, ни на что непохожая! Они думали, как другие напевают. Они любили друг друга не из неизбежности, не "опаленные страстью", как это ложно изображают. Они любили друг друга потому, что так хотели все кругом: земля под ними, небо над их головами, облака и деревья. Их любовь нравилась окружающим еще, может быть, больше, чем им самим. Незнакомым на улицах, выстраивающимся на прогулке далям, комнатам, в которых они селились и встречались».
В этой крохотной комнатке, в переделкинских зарослях около Сетуни, возле серебристых ив и берёз Измалковского пруда родилось столько стихов, их общее достояние и гордость. Буквально на коленях, на разостланном под редкими ветками переделкинских кущ пастернаковском плаще был написан «Хмель»:

 

 

Под ракитой, обвитой плющом,
От ненастья мы ищем защиты.
Наши плечи покрыты плащом,
Вкруг тебя мои руки обвиты.

 

Я ошибся. Кусты этих чащ
Не плющом перевиты, а хмелем.
Ну, так лучше давай этот плащ
В ширину под собою расстелим.

 

Судьбы скрещенья

 

Однажды в рождественскую метель Пастернак с Ивинской поехали в гости к пианистке Марии Юдиной. Они заблудились по дороге, долго плутали среди одинаковых домиков и никак не могли найти нужный дом. И вдруг они увидели мигающий огонёк канделябра в виде свечи. Это оказалось окно, где их ждали.

 

 

Этот огонёк свечи, промелькнувший в ночи сквозь метель, сыграл символическую роль во всей их дальнейшей жизни. На следующий день Пастернак принёс в редакцию стихотворение: про любовь, про вековечную метель, про негасимый огонь свечи. Стихотворение «Зимняя ночь», вошедшее в сокровищницу мировой лирики.

 

 

«Свеча горела» (видеоклип): http://www.youtube.com/watch?v=5Nlvruv3Vbg&feature=related

 

 

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

 

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

 

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

 

 

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

 

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

 

И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

 

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

 

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

 

 

Их встречи чередовались мучительными объяснениями, ссоры — примирениями. Ивинская пыталась предъявлять на Пастернака какие-то свои «бабьи права» (по её выражению), требуя, чтобы он ушёл из семьи. А он ненавидел семейные сцены, за свою жизнь их достаточно хлебнул. На её упрёки он отвечал: «Нет, не, это уже не ты! Это уже из плохого романа». А она упрямо твердила: «Нет, это именно я! Я живая женщина, а не выдумка твоя!»
Пастернак считал, что они не должны подталкивать жизнь, она сама подскажет им нужное решение, как в ту рождественскую ночь подсказал им нужное окно огонёк свечи. Он считал, что они должны жить в некоем высшем измерении и ждать неведомой силы, которая могла бы их соединить. Он надеялся на Бога, что тот за него разберётся в путанице их отношений. Но Бог бездействовал, жизнь шла своим чередом, и им самим приходилось искать какие-то формы существования.

 

Не плачь, не морщь опухших губ.
Не собирай их в складки.
Разбередишь присохший струп
Весенней лихорадки.

 

Сними ладонь с моей груди,
Мы провода под током.
Друг к другу вновь, того гляди,
Нас бросит ненароком.

 

Пройдут года, ты вступишь в брак,
Забудешь неустройства.
Быть женщиной — великий шаг,
Сводить с ума — геройство.

 

А я пред чудом женских рук,
Спины, и плеч, и шеи
И так с привязанностью слуг
Весь век благоговею.

 

Но как ни сковывает ночь
Меня кольцом тоскливым,
Сильней на свете тяга прочь
И манит страсть к разрывам.

 

В октябре 1949-го Ольгу Ивинскую арестовали. Как говорилось в приговоре суда, «за близость к лицам, подозреваемым в шпионаже». Этим близким лицом был Пастернак. Он попал не просто в крамольные поэты, но в английские шпионы. В этом была своя «логика»: в Англии жил и умер его отец, остались сёстры. Значит — шпион. На Ивинскую хотели оказать давление, чтобы собрать на поэта компромат.
Допрашивал лично министр госбезопасности Абакумов.
- Ну что Вы Магдалиной представляетесь! - вопрошал он её, видимо, перепутав Магдалину с мадонной. - Уморили двух мужей, честных коммунистов, а теперь бледнеете, когда об этом подлеце разговор идёт. А он ест русское сало и садится за английский стол.
Ивинская пыталась объяснить, что сало это давно окуплено всем тем, что написал и перевёл Пастернак, всем его вкладом в отечественную и мировую культуру.
- Ну что у вас общего! - раздражался следователь. - Как Вы, русская женщина, могли полюбить этого старого еврея! Не можете Вы его любить, у Вас расчёт.

В литературных кругах не сомневались, что арест Пастернака предрешён, но этого не произошло. На каком-то этапе изготовления этой зловещей инсценировки было решего ограничиться арестами Мейерхольда и Бабеля.
Ивинской дали пять лет лагерей с отбыванием их в Мордовии.

 

 

Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.

 

И в нем навек засело
Смиренье этих черт,
И оттого нет дела,
Что свет жестокосерд.

 

И оттого двоится
Вся эта ночь в снегу,
И провести границы
Меж нас я не могу.

 

 

Пастернак писал ей, всё это время помогал её семье: матери, детям. Если бы не он — те бы не выжили.
В 53-м Ольгу освободили. Их любовь и близость воскресли. И вновь превыше всего было «живое чернокнижье» горячих рук и торжество двоих в мировой «вакханалии»:

 

 

Все в ней жизнь, все свобода,
И в груди колотье,
И тюремные своды
Не сломили ее...

 

Перед нею в гостиной
Не встает он с колен.
На дела их картины
Смотрят строго со стен.

 

Впрочем, что им, бесстыжим,
Жалость, совесть и страх
Пред живым чернокнижьем
B их горячих руках?

 

Море им по колено,
И в безумьи своем
Им дороже вселенной
Миг короткий вдвоем.

 

 

«Бессердечная женщина, которая умело притворялась сердечной»

 

 

Не хочется разрушать прекрасный поэтический образ Ольги Ивинской, созданный Пастернаком в его бессмертной лирике, но правду всё-таки сказать надо. Всю правду об этой женщине, которую Пастернак не знал или не хотел знать, но которая тем не менее уже объективная реальность. Можно не доверять воспоминаниям Зинаиды Нейгауз, где та пишет о сопернице нелицеприятные вещи — всё-таки лицо пристрастное, но как не верить кристально честной и совестливой Лидии Чуковской, Варламу Шаламову («Знамя» № 2, 1992), Борису Ливанову («Москва» № 10, 1993), Сухомлиновой А.П. («Дорогие сердцу имена». - СПб: Ника, - 2011. - с. 4-26), свидетельствам многих других порядочных людей?
Лидия Чуковская работала несколько лет с Ольгой Ивинской в отделе поэзии в редакции «Нового мира».

 

 

Она пишет, что потом отдалилась от неё, так как её оттолкнули лживость Ольги, её интриги, безответственность, алчность. Позже эти её качества проявили себя в полной мере.
Чуковская высказывает сомнения в общепризнанной версии ареста Ивинской, так как та накануне сама рассказывала ей, что её таскают ежедневно на допросы в милицию по делу зам. главного редактора журнала «Огонёк» Осипова, с которым Ольга была близка многие годы. Осипов присвоил казённые деньги, попал под суд, и во время следствия выяснилось, что в махинациях с фальшивыми доверенностями принимала участие и Ивинская. В лагере она сочла более эффектным и выгодным для себя объяснять причину своего ареста близостью с великим поэтом. Она показывала сокамерницам фотографии своих детей и говорила, что это дети Пастернака. Но самое ужасное её преступление не в этом.
Вместе с Ивинской сидела подруга Чуковской Надежда Адольф-Надеждина. Когда Ивинская освободилась, она заняла у неё плащ и другие вещи, которые обещала выслать, как только доедет домой. Но ничего не выслала. Она присвоила вещи и другой женщины - Улановской — шерстяные свитера и связанную ею кофточку, которую та просила передать её дочери. И в течение пяти(!) лет брала у Чуковской деньги и продукты для передачи в лагерь Надеждиной, но, как выяснилось, всё присваивала.
Таким образом, – делает Чуковская свой вывод об Ивинской, — «она крала у лагерниц не только то, что им посылали из Москвы, но и то, что они через нее посылали в Москву. Улановской она потом объяснила свой поступок потерей адреса, а Надежде Августиновне созналась, рыдая, что отправлять мои посылки препоручила будто бы одной своей подруге, а та, злодейка, не отправляла их. Пастернак отправлял деньги и вещи своим друзьям в лагерь, Ивинская же относительно своих лагерных друзей поступала иначе». (Чуковская, т. 2, с. 660—661).
Когда разрешили переписку и Надеждина ни словом в письмах Чуковской не обмолвилась о её посылках, она заподозрила неладное и сказала Ивинской, что будет теперь их отправлять сама. Но та уверяла, что ей это сделать легче, ссылаясь на нездоровье Чуковской. Когда же она попросила показать квитанции — под разными предлогами увиливала. В конце концов всё раскрылось. Ивинская плакала, изворачивалась, как могла, говорила, что ей нужно было кормить детей. Надеждина её великодушно простила. Но Чуковская и Ахматова навсегда вычеркнули Ивинскую из числа порядочных людей. Ахматова ни разу не приняла её у себя, несмотря на многочисленные просьбы Пастернака, на которые она, по её выражению, «притворялась оглохшей». («... я держу границу на замке. Не желаю встречаться с этой бандиткой" - из «Записок об А. Ахматовой»).

 

А. Ахматова и Л. Чуковская

Когда летом 1956 года Лидия Чуковская впервые рассказала о том, что знала про Ивинскую, Анне Ахматовой, реакция той была яростной: «Такие всегда прирабатывали воровством. Но обворовывать человека в лагере! Самой находясь при этом на воле! И на щедром содержании у Бориса Леонидовича... и не у него одного, надо думать... Обворовывать подругу, заключенную, которая умирает с голоду... подобного я в жизни не слыхивала. Я надеюсь, вы уже объяснили Борису Леонидовичу, кого он поёт, о ком бряцает на своей звучной лире? Образ «женщины в шлеме»! - закончила она с отвращением цитатой из стихотворения Пастернака».

 

Пастернаку Чуковская всего этого не стала рассказывать, так как считала, что « он все равно не поверит... он свято поверит тому, что наврет ему Ольга». «Это бессердечная женщина, которая умело приворялась сердечной», - писала она о ней.
Крайне удивило меня, что Д. Быков в своей книге о Пастернаке все эти факты замял и «отмыл» под предлогом того, что всё это вроде как «недоказано», а Лидия Чуковская Ивинской просто «завидовала». Понятно, что ему, пользуясь архивными документами, любезно предоставленными дочерью Ивинской Ириной Емельяновой, неловко было бы писать плохо о её матери, тут как бы этический момент, но с другой стороны — нарушается не только этика, но и правда, истина. Платон мне друг, но,  как говорится...

 

На это обратила внимание не только я. Вот цитата из книги журналиста Ивана Толстого «Отмытый роман Пастернака. "Доктор Живаго" между КГБ и ЦРУ» (М., Время, 2009):
«Можно, конечно, и не разделять страстной ахматовской нетерпимости, но довольно странно делать вид, что причины ее гнева тебе не известны, если ты – пастернаковский биограф. Вот как Дмитрий Быков, автор в целом очень талантливой ЖЗЛовской книги, невинно пишет о казусе Ольги:
«Ахматова отказалась ее принять, когда Ивинская была в Ленинграде; Лидия Чуковская с ней раззнакомилась. Может быть, виновата была своеобразная ревность, а может быть, сыграли свою роль сплетни. Ходил слух, что Ивинская присваивала деньги, переданные ей для арестованной подруги. Поэты и их возлюбленные вечно витают в облаках, забывают о бытовых обязанностях, долгах и обещаниях – все это легко выдать за злонамеренность, а то и нечистоплотность» (Быков, с. 688—689).
И дальше Быков в той же манере потешается над читателем:
«Лидия Корнеевна принадлежит к числу столь безупречных людей, что, право же, для придания ее облику милых человеческих черт хочется иной раз вообразить ее не столь твердокаменной, придумать ей хоть какую-нибудь слабость вроде курения или пристрастия к анекдотам! Ничего подобного: моральная твердыня. Что удивительно, в быту она была проста, весела, остроумна, – но когда писала, ее пером водила Немезида. Нам неизвестно, действительно ли Ивинская присваивала деньги, предназначенные для арестованной подруги. Она всю жизнь отрицала это» (там же, с. 689).
 А Дмитрий Быков хотел бы – чтобы признала? Впрочем, лукавство пастернаковского биографа глубже, чем кажется на первый взгляд. Он не только прикрывает от читателя чуковско-ахматовские свидетельства («нам неизвестно»), но и по-мелкому передергивает библиографию в конце своего повествования: предлагает желающим двухтомник «Записок об Анне Ахматовой» (где примечаний Лидии Чуковской об Ольге Ивинской нет) вместо трехтомника (где они есть). И не потому, что трехтомник вышел недавно (он появился за целых восемь лет до быковской книги), а потому что задача Быкова – сделать сальдо Ивинской положительным».
После смерти Пастернака Ивинская, как бы в ответ на все эти обвинения, писала в стихах:

 

 

И скажу я тебе, вздыхая,
в беспощадном сверканье дня:
пусть я грешная, пусть плохая,
ну а ты ведь любил меня!

 

Да, он любил, не верил плохому, что ему говорили о ней. Поэты способны любить созданный в их воображении образ, мало имеющий общего с реальностью. Как пел Вертинский: “Я могу из падали создавать поэмы, я могу из горничных делать королев”. Он продолжал видеть в ней своё.
Когда наше пушкиноведение клеймило Наталью Гончарову как недостойную подругу поэта, Пастернак, видимо, находя в этом какую-то аналогию с собой, писал: «Бедный Пушкин! Ему следовало бы жениться на Щёголеве и позднейшем пушкиноведении, и всё было бы в порядке. А мне всегда казалось, что я перестал бы понимать Пушкина, если бы он нуждался в нашем понимании больше, чем в Наталье Николаевне». Эти строки Пастернак, казалось, написал в защиту своей любимой. Что ж, гений вправе сам выбирать себе героинь, и тут мы ему не судьи.
Воспоминания Ольги Ивинской «У времени в плену» вышли в 1978 году в Париже, потом в 91-ом — в Литве и в 92-ом — в Москве. Читаются они легко, с интересом, особенно тогда, когда не было ещё других мемуарных источников, но, как понимаешь сейчас, - там много лжи, сведений счётов с разоблачавшими и не принимавшими её людьми, неубедительных оправданий. Бог ей судья.

Окончание : http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post206318611/