Оскорблённая любовь
Начало здесь
Одесса-Житомир-Петербург
Саша Чёрный (Александр Гликберг) родился в Одессе, городе, подарившем нам немало весёлых талантов. Одесса помнит, что в ней родились Бабель и Катаев, Ахматова и Ильф и Петров. Но самым-то первым из знаменитых писателей в ней родился Саша Чёрный.
Потом волею обстоятельств Саша очутился в Житомире - городе, ставшем для него второй родиной.
Там он сотрудничал в газете "Волынский вестник". Тогда-то и начал писать стихи, где поведал о скуке и рутине провинциальной жизни.
Чем в следующем номере
Заполнить сотню строк?
Зимою жизнь в Житомире
Сонлива, как сурок.
Живет перепечатками
Газета-инвалид
И только опечатками
Порой развеселит.
Ах, жизнь полна суровости,
Заплачешь над судьбой:
Единственные новости —
Парад и мордобой!
Потом Гликберг, обуреваемый честолюбивыми мечтами, перебирается в Петербург, где удалось устроиться на Службу сборов Варшавской железной дороги. Канцелярская работа: балансы, счета — всё это мало увлекало его. В канцелярии Саша исподтишка наблюдал типы - персонажей своих будущих сатир и памфлетов.
Духовной жаждою томимый,
Он грыз перо по вечерам…
Язык мечты невыразимый
Мешал балансам и счетам…
Утратив сон, худой и бледный,
Он стал хулить весь божий свет,
А про него шептались: «Бедный,
Плохой конторщик и поэт». -
так он писал тогда о себе.
Первая слава к Саше Чёрному пришла в 1905 году, когда он стал сотрудничать в петербургском еженедельнике «Зритель». Первое же опубликованное там под никому не ведомым литературным именем стихотворение «Чепуха» было подобно разорвавшейся бомбе и разошлось в списках по всей России. Номер этот тут же был конфискован «за подрыв государственных устоев и оскорбление личности государя», а сам поэт только потому не подвергся репрессиям, что ему чудом удалось бежать за границу.
Возвратившись через 3 года, Саша Чёрный становится постоянным сотрудником «Сатирикона», редактором которого был Аркадий Аверченко. Здесь-то и расцвёл его талант.
В первом номере еженедельника под никому не известным литературным именем были напечатаны то ли смешные, то ли грустные стихи:
Все в штанах, скроённых одинаково,
при усах, в пальто и в котелках.
Я похож на улице на всякого
и совсем теряюсь на углах.
Но всем сразу стало ясно: такой не затеряется.
Вот несколько ранних юмористических миниатюр Саши Чёрного из цикла «Вешалка дураков»:
***
Ослу образованье дали.
Он стал умней? Едва ли.
Но раньше, как осел,
Он просто чушь порол,
А нынче - ах злодей -
Он, с важностью педанта,
При каждой глупости своей
Ссылается на Канта.
***
Дурак рассматривал картину:
Лиловый бык лизал моржа.
Дурак пригнулся, сделал мину
И начал: «Живопись свежа...
Идея слишком символична,
Но стилизовано прилично».
(Бедняк скрывал сильней всего,
Что он не понял ничего).
Узнаваемо, не правда ли?
Почему Чёрный, а не Белый?
Для многих имя Чёрного ассоциировалось тогда с автором известного романса «Ох, эти чёрные глаза...» Кто-то связывал его с чёрными днями России. И в самом деле, почему Чёрный, а не Белый?
Белый в литературе уже был. Андрей Белый к тому времени был хорошо известен как символист, то есть поэт, весьма далёких от проблем не только Житомира, но и самого Петербурга. А поэт Александр Гликберг был близок к этим проблемам. Так, может быть, для контраста с возвышенным — Андреем Белым — возникло это приземлённое, будничное, не из книг, а из житейских разговоров.
Кругом, кругом
зрю отблеск золотистый
закатных янтарей,
а над ручьём
полёт в туман волнистый
немых нетопырей.
Это А. Белый.
Жизнь всё ярче разгорается:
двух старушек в часть ведут.
В парке кто-то надрывается -
вероятно, морду бьют.
А это, конечно, С. Чёрный.
Эпохе черной нашей нужен
не демон Лермонтова - нет,
он только б ею был сконфужен, -
ведь гордый демон был эстет.
Веселый немец Мефистофель,
попав в российские пески,
брезгливо сморщив умный профиль,
пожалуй, запил бы с тоски.
О нет, эпохе нашей жалкой
совсем особый нужен чёрт -
чёрт Геркулес с железной палкой,
с душою жёсткой, как ботфорт.
Особое обаяние стиху Саши Чёрного придаёт доверительность тона, умение устанавливать доверительные, чуть ли не закадычные отношения с читателем. Поэт запросто, по-свойски приглашает его в гости:
Кто желает объясненья
этой странности земной,
пусть приедет в воскресенье
побеседовать со мной.
Венедикт Ерофеев в эссе, посвящённом Саше Чёрному, выделил в нём именно эту особенность: «Все мои любимцы начала века все-таки серьёзны и амбициозны... Когда случается у них у всех, по очереди, бывать в гостях, замечаешь, что у каждого чего-нибудь нельзя. Ни покурить, ни как следует поддать, ни загнуть не-пур-ля-дамный анекдот, ни поматериться. С башни Вячеслава Иванова не высморкаешься, на трюмо Мирры Лохвицкой не поблюешь. А в компании Саши Черного все это можно: он несерьезен, в самом желчном и наилучшем значении этого слова».
Читатель, может статься, потому доверился Саше Чёрному, что едва ли не впервые в отечественной поэзии тот заговорил от его имени — самого обыкновенного, заурядного, ординарного человека, человека «как все».
Всё течёт и ничего не меняется
Главная книга Саши Чёрного - «Сатиры». Первый том его «Сатир» вышел в 1910 году и в течение 7 лет выдержал 4 издания. Поэт надел в них на себя маску ненавистного ему обывателя и стал писать от имени этой отвратительной маски. Кто были объектами этой сатиры? Так называемый интеллигент новой формации:
Квартирант и Фекла на диване.
О, какой торжественный момент!
"Ты - народ, а я - интеллигент,-
Говорит он ей среди лобзаний,-
Наконец-то, здесь, сейчас, вдвоем,
Я тебя, а ты меня — поймем..."
(«Крейцерова соната»)
Антисемит:
Они совершают веселые рейсы
По старым клоакам оплаченной лжи:
«Жиды и жидовки... Цибуля и пейсы...
Спасайте Россию! Точите ножи!»
Надевши перчатки и нос зажимая
(Блевотины их не выносит мой нос),
Прошу мне ответить без брани и лая
На мой бесполезный, но ясный вопрос:
Не так ли: вы чище январских сугробов
И мудрость сочится из ваших голов, —
Тогда отчего же из ста юдофобов
Полсотни мерзавцев, полсотни ослов?
(«Юдофобы»)
Эмансипированные дамы («Городская сказка»), жертвы политизированного отношения к жизни («Жалобы обывателя»), мещанский быт («Обстановочка»), лицемерие и ханжество («Факт»), продажная любовь («В Александровском саду»)...
Надо сказать, что многие сатиры Чёрного на злобу дня вовсе не однодневки, раз они способны вызвать в сердцах читателей иных исторических эпох горячий эмоциональный отклик и сопереживание. Метил-то он в конкретную цель, но подлинная сатира потому и жива, и актуальна в веках, что затрагивает явление в целом. Вот что он писал в 1906 году:
Дух свободы... К перестройке
Вся страна стремится,
Полицейский в грязной Мойке
Хочет утопиться.
Казалось бы, больше ста лет прошло!
Но это ещё не всё. У Саши Чёрного, оказывается, не только знание нашей сегодняшней жизни, но и сегодняшние наши опасения. Сообщив, что полицейский, узнав о перестройке, хочет утопиться, автор успокаивает его:
Не топись, охранный воин, -
воля улыбнётся!
Полицейский! Будь спокоен -
старый гнёт вернётся...
Всё течёт, всё изменяется. Но сатира неизменна во все времена.
В 1911 году Саша Чёрный сатирически вопрошал: «Во имя чего казнокрады гурьбою бегут в патриоты?» Вопрос о патриотах злободневен и сейчас, поскольку многие из них оказались обычными казнокрадами.
На стихи С.Чёрного, хлёстко высмеивающие мещанский быт и интеллигентного обывателя, Д. Шостакович в 60-е годы создал музыкальный цикл из пяти сатир. Правда, цензура — даже в то оттепельное время не разрешила композитору назвать цикл именно так. Он вышел с подзаголовком: «Картинки прошлого», хотя у Чёрного этой надписи не было. Вроде бы всё это было не у нас, давно и неправда. Но всё правда и посейчас.
В книгах гений Соловьевых,
Гейне, Гете и Золя,
А вокруг от Ивановых
Содрогается земля.
На полотнах Магдалины,
Сонм Мадонн, Венер и Фрин,
А вокруг кривые спины
Мутноглазых Акулин.
Где событья нашей жизни,
Кроме насморка и блох?
Мы давно живем, как слизни,
В нищете случайных крох.
Спим и хнычем. В виде спорта,
Не волнуясь, не любя,
Ищем бога, ищем черта,
Потеряв самих себя...
(«Под сурдинку»)
Поёт Ефим Шифрин:
От любви до ненависти...
Критик П. Пильский писал о Чёрном: «В этом тихом с виду человеке жила огненная злоба».
Но далеко не все догадывались, что «заклятие смехом» - не что иное, как рыцарская защита своих идеалов. Саша Чёрный писал в статье о Бунине: «Иногда его страницы неожиданно жестоки, но такая ненависть не родная ли сестра поруганной любви, встающей над щитом? Пора бы это понять». Эти слова могли бы быть отнесены и к нему самому.В стихотворении «В пространство» - своего рода визитной карточке поэта — Чёрный пишет:
Конечно, это свойство взоров!
Ужели мир так впал в разврат,
Что нет натуры для узоров
Оптимистических кантат?
Вот редкий подвиг героизма,
Вот редкий умный господин.
Здесь — брак, исполненный лиризма,
Там — мирный праздник именин...
Но почему-то темы эти
У всех сатириков в тени,
И все сатирики на свете
Лишь ловят минусы одни.
Ужель из дикого желанья
Лежать ничком и землю грызть
Я исказил все очертанья,
Лишь в краску тьмы макая кисть?
Я в мир, как все, явился голый
И шел за радостью, как все...
Кто спеленал мой дух веселый —
Я сам? Иль ведьма в колесе?
А в другом стихотворении он сам дал предельно чёткую и поэтически ёмкую формулу своего необычного дарования:
Кто не глух, тот сам расслышит,
сам расслышит вновь и вновь,
что под ненавистью дышит
оскорблённая любовь.
В сущности, всё творчество Саши Чёрного — это изъявление любви, и надо только уметь разглядеть её. И недаром поэт уподоблял свою лирику райской птице, привязанной на цепочке, которую «свирепая муза» сатиры хватает время от времени «за голову и выметает её великолепным хвостом всякого рода современную блевотину».
Время «огарков»
Понятия «чёрного юмора» тогда ещё не существовало, но самого чёрного юмора в стихах Саши Чёрного, что называется, хоть отбавляй.
Как молью изъеден я сплином...
Посыпьте меня нафталином.
За лёгкий миг плачу глухой тоской.
Не упрекай меня, что я такой.
«Скучно жить на белом свете!» - это Гоголем открыто,
до него же — Соломоном, а сейчас — хотя бы мной.
Россия напоминает ему «Жёлтый дом»:
Семья - ералаш, а знакомые - нытики,
Смешной карнавал мелюзги.
От службы, от дружбы, от прелой политики
Безмерно устали мозги...
... Каждый день по ложке керосина
Пьем отраву тусклых мелочей...
Под разврат бессмысленных речей
Человек тупеет, как скотина...
Петр Великий, Петр Великий!
Ты один виновней всех:
Для чего на север дикий
Понесло тебя на грех?
Восемь месяцев зима, вместо фиников - морошка.
Холод, слизь, дожди и тьма - так и тянет из окошка
Брякнуть вниз о мостовую одичалой головой...
Негодую, негодую... Что же дальше, боже мой?!
Есть парламент, нет? Бог весть.
Я не знаю. Черти знают.
Вот тоска - я знаю - есть,
И бессилье гнева есть...
Люди ноют, разлагаются, дичают,
А постылых дней не счесть...
Эпоху, последовавшую за крушением революции 1905-1907 годов, именовали временем «огарков»: одни бросились прожигать жизнь, другие не видели иного выхода, как загасить свою свечу. Эпидемия самоубийств захлестнула в первую очередь учащуюся молодёжь. Газетные страницы той поры пестрели сообщениями о самоубийствах, публикаций посмертных записок и досужих рассуждений по этому поводу. Саша Чёрный пишет стихотворение «Больному», где пытается удержать самоубийц от гибельного шага, напоминая им о ценности жизни:
Есть горячее солнце, наивные дети,
Драгоценная радость мелодий и книг.
Если нет — то ведь были, ведь были на свете
И Бетховен, и Пушкин, и Гейне, и Григ...
Есть незримое творчество в каждом мгновенье —
В умном слове, в улыбке, в сиянии глаз.
Будь творцом! Созидай золотые мгновенья —
В каждом дне есть раздумье и пряный экстаз...
Оставайся! Так мало здесь чутких и честных...
Оставайся! Лишь в них оправданье земли.
Адресов я не знаю — ищи неизвестных,
Как и ты неподвижно лежащих в пыли.
Если лучшие будут бросаться в пролеты,
Скиснет мир от бескрылых гиен и тупиц!
Полюби безотчетную радость полета...
Разверни свою душу до полных границ.
Будь женой или мужем, сестрой или братом,
Акушеркой, художником, нянькой, врачом,
Отдавай — и, дрожа, не тянись за возвратом:
Все сердца открываются этим ключом.
Многими современниками в эпоху повальных самоубийств эти стихи были восприняты как панацея. Их посылали тем, кто готов был наложить нас себя руки, с настоятельной просьбой прочесть и образумиться. Я их тоже отложила в свою «копилку».
Это — из тех стихотворений-рецептов, как я их называю, которые очень помогают в критические моменты. После лекции ко мне многие подходили, переписывали их...
Оптимизм пессимизма
Сашу Чёрного считали пессимистом, но когда поэт говорит о себе, что он «как семь аллигаторов зол», или что в гости к нему пришёл человек «чужой, как река Брахмапутра», сама неожиданность этих озорных и энергичных сравнений — а их у Саши множество — свидетельствует, что наряду с негодованием и болью, его творчество обильно питается юмором, а юмор — это животворящая сила, несовместимая с душевной депрессией. Это был оптимистический пессимист.
Бодрый туман, мутный туман
Так густо замазал окно -
А я умываюсь!
Бесится кран, фыркает кран...
Прижимаю к щекам полотно
И улыбаюсь.
Здравствуй, мой день, серенький день!
Много ль осталось вас, мерзких?
Все проживу!
Скуку и лень, гнев мой и лень
Бросил за форточку дерзко.
(«Утром»)
Вот это великолепное чёрно-юморное «много ль осталось вас, мерзких — все проживу!» так бодрит — вы не представляете, сколько раз эти строчки в разные моменты жизни меня за волосы вытаскивали. Никакие «оптимистичные» стихи мне не помогали так.
Карикатура на «любовь»
Ненавистные формы зла часто у Саши Чёрного выступают в женском обличье. Торжествующую пошлость он любил воплощать в монументальном образе омерзительно-наглой и уродливой женщины:
Лиловый лиф и жёлтый бант у бюста.
Безглазые глаза как два пупка.
К теме любви Саша подходил как бы с тыла: это чаще всего карикатура на «любовь», суррогат любви, её обывательская имитация. В этом деформированном, «нормальном» мире первое амурное признание более походит на деловой сговор партнёров о сожительстве: «Мой оклад полсотни в месяц, Ваш оклад полсотни в месяц, - на сто в месяц в Петербурге можно очень мило жить». Пучина страстей сводится к сытому, равнодушному удовлетворению похоти:
Как жизнь прекрасна
с тобой в союзе! -
рычит он страстно,
копаясь в блузе.
Всего ужасней, что при этом стираются неповторимые черты любимого существа, и вот нет уже ни его, ни её, а вместо любвеобильного франта на скамейке в Александровском саду донжуанствует безликий «котелок», склоняющий «шляпку с кокаду» - известно, к чему:
На скамейке в Александровском саду
Котелок склонился к шляпке с какаду:
«Значит, в десять? Меблированные "Русь"...»
Шляпка вздрогнула и пискнула: «Боюсь».
— «Ничего, моя хорошая, не трусь!
Я ведь в случае чего-нибудь женюсь!»
Засерели злые сумерки в саду,
Шляпка вздрогнула и пискнула: «Приду!»
Мимо шлялись пары пресных обезьян,
И почти у каждой пары был роман.
Падал дождь, мелькали сотни грязных ног,
Выл мальчишка со шнурками для сапог.
«О любовь, земное чудо, приспособили тебя!» - в сердцах восклицает поэт. Надо было обладать непосредственностью андерсеновского мальчика, чтобы, отбросив покров привычного, во всеуслышание крикнуть: «А король-то голый!»
«Горький мёд» - так назвал один из стихотворных циклов Саша Чёрный, посвящённый этой теме. Это как бы вариант блоковского «разве так суждено меж людьми?!» В этих стихах звучит обида за попранный идеал — воистину «оскорблённая любовь». И в первую очередь это горько-смешная «Колыбельная», которая была положена тогда на музыку А. Вертинским, в 30-е годы — В. Козиным, а в наши дни — французским композитором Ги Беаром (в переводе на французский Эльзой Триоле).
Это песня о незадачливом муже неверной жены, укатившей от него в Париж к любовнику. Её любил исполнять в домашней обстановке Шаляпин. Поёт её и А. Градский.
Без любви
Сашу Чёрного при жизни часто обвиняли в женоненавистничестве (уж очень много непривлекательных женских типов встречалось в его стихах). В критических статьях пускались в ход такие выражения, как «душевный дальтонизм», учёные словечки типа «мисогиния». Обвиняли поэта в том, что у него вообще нет любовной лирики. Так ли это?
Да, стихов о любви у Чёрного очень мало. Есть о мечте полюбить, встретить свою единственную. В 1914 году (в 34 года) он пишет стихотворение «В Тироле», где описывает немецкое кладбище:
Над кладбищенской оградой вьются осы...
Далеко внизу бурлит река.
По бокам – зелёные откосы.
В высоте застыли облака.
Крепко спят под мшистыми камнями
кости местных честных мясников.
Я, как друг, сижу, укрыт ветвями,
наклонясь к охапке васильков.
Не смеюсь над вздором эпитафий,
этой чванной выдумкой живых –
и старух с поблёкших фотографий
принимаю в сердце, как своих.
Но одна плита всех здесь мне краше –
в изголовье старый тёмный куст,
а в ногах, где птицы пьют из чаши,
замер в рамке смех лукавых уст...
Вас при жизни звали, друг мой, Кларой?
Вы смеялись только 20 лет?
Здесь в горах мы были б славной парой –
Вы и я – кочующий поэт...
Я укрыл бы Вас плащом, как тогой,
мы, смеясь, сбежали бы к реке,
в Вашу честь сложил бы я дорогой
мадригал на русском языке.
Вы не слышите? вы спите? – Очень жалко...
Я букет свой в чашу опустил
и пошёл, гремя о плиты палкой,
вдоль рядов алеющих могил.
Значит ли это стихотворение, что Чёрный не надеялся встретить любимую здесь, на этом свете, что она навсегда осталась для него несбыточной мечтой?
Мария Ивановна - жена Саши Чёрного — была старше поэта, став ему не столько женой, сколько матерью, нянькой, наставницей, пожертвовав ради него своей научной карьерой, и Саша был ей благодарен, признателен, но любви не было.
Он как-то обмолвился в шутку в стихах:
Ты, Господь, хотя бы в праздник
мог столкнуть меня с другой.
Ах, ты, жизнь, скупой лабазник,
хан жестокий и нагой!
Фокусы-покусы
Многие сатиры Саши Чёрного на литературные темы и сейчас не потеряли актуальность. Например, те, где он высмеивал «словесные тонкие-звонкие фокусы-покусы» декадентов, считавших, что писать нужно не для толпы, а для избранных, умеющих понимать туманный язык символов:
Стилизованный осёл
(ария для безголосых)
Голова моя - темный фонарь с перебитыми стеклами,
С четырех сторон открытый враждебным ветрам.
По ночам я шатаюсь с распутными, пьяными Феклами,
По утрам я хожу к докторам.
Тарарам.
Я волдырь на сиденье прекрасной российской словесности,
Разрази меня гром на четыреста восемь частей!
Оголюсь и добьюсь скандалёзно-всемирной известности,
И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей.
Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется,
У меня темперамент макаки и нервы как сталь.
Пусть любой старомодник из зависти злится и дуется
И вопит: "Не поэзия - шваль!"
Врешь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии,
Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ,
Прыщ с головкой белее несказанно-жженой магнезии,
И галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ.
Ах, словесные, тонкие-звонкие фокусы-покусы!
Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу.
Кто не понял - невежда. К нечистому! Накося - выкуси.
Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу...
Попишу животом, и ноздрей, и ногами, и пятками,
Двухкопеечным мыслям придам сумасшедший размах,
Зарифмую все это для стиля яичными смятками
И пойду по панели, пойду на бесстыжих руках...
И таких ли «стилизованных ослов» на инетпорталах подчас встретишь! Только теперь всё это, давно отошедшее, высмеянное и Сашей Чёрным, и Ходасевичем, и Бродским, и Кушнером — вновь поднимает голову под гордым именем «авангарда», «перворманса», «сейшна», «новой современной поэтики». Поистине амбициозная бездарность бессмертна.
А вот ещё одно на близкую всем пишущим тему:
Переутомление
(Посвящается исписавшимся "популярностям")
Я похож на родильницу,
Я готов скрежетать...
Проклинаю чернильницу
И чернильницы мать!
Патлы дыбом взлохмачены,
Отупел, как овца,-
Ах, все рифмы истрачены
До конца, до конца!..
Мне, правда, нечего сказать сегодня, как всегда,
Но этим не был я смущен, поверьте, никогда -
Рожал словечки и слова, и рифмы к ним рожал,
И в жизнерадостных стихах, как жеребенок, ржал.
Паралич спинного мозга?
Врешь, не сдамся! Пень — мигрень,
Бебель - стебель, мозга — розга,
Юбка - губка, тень — тюлень.
Рифму, рифму! Иссякаю -
К рифме тему сам найду...
Ногти в бешенстве кусаю
И в бессильном трансе жду.
Иссяк. Что будет с моей популярностью?
Иссяк. Что будет с моим кошельком?
Назовет меня Пильский дешевой бездарностью,
А Вакс Калошин - разбитым горшком...
Нет, не сдамся... Папа — мама,
Дратва - жатва, кровь — любовь,
Драма - рама — панорама,
Бровь - свекровь - морковь... носки!
Эпиграммы
Саша Чёрный писал и эпиграммы: в 1924-м, в Париже. В России они никогда бы не были опубликованы — настолько дерзки и хлёстки.
Вот эпиграмма на М. Горького:
Пролетарский буревестник,
укатив от людоеда,
издаёт в Берлине вестник
с кроткой вывеской «Беседа».
Анекдотцы, бормотанье, -
(буревестник, знать, зачах!) -
и лояльное молчанье
о советских палачах.
На Есенина:
«Я советский наглый «рыжий»
с красной пробкой в голове.
Пил в Берлине, пил в Париже,
а теперь блюю в Москве.
На А. Толстого:
В среду он назвал их палачами,
а в четверг, прельстившись их харчами,
сапоги им чистил в «Накануне».
Служба эта не осталась втуне:
граф, помещик и буржуй в квадрате -
нынче издаётся в «Госиздате».
Любимая аудитория
В эмиграции главной и любимой аудиторией Саши Чёрного становятся дети. Он практически полностью посвящает себя детской теме: пишет сказки, стихи, рассказы для маленького читателя.
Не имея своих детей, Саша любил их безумно, и они отвечали ему такой же любовью. Об этом — одно из самых прелестных его стихотворений «Мой роман»:
Кто любит прачку, кто любит маркизу,
У каждого свой дурман, —
А я люблю консьержкину Лизу,
У нас — осенний роман.
Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой, —
Смешна любовь напоказ!
Но всё ж тайком от матери строгой
Она прибегает не раз.
Свою мандолину снимаю со стенки,
Кручу залихватски ус…
Я отдал ей всё: портрет Короленки
И нитку зелёных бус.
Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу,
Грызём солёный миндаль.
Нам ветер играет ноябрьскую фугу,
Нас греет русская шаль.
А Лизин кот, прокравшись за нею,
Обходит и нюхает пол.
И вдруг, насмешливо выгнувши шею,
Садится пред нами на стол.
Каминный кактус к нам тянет колючки,
И чайник ворчит, как шмель…
У Лизы чудесные тёплые ручки
И в каждом глазу — газель.
Для нас уже нет двадцатого века,
И прошлого нам не жаль:
Мы два Робинзона, мы два человека,
Грызущие тихо миндаль.
Но вот в передней скрипят половицы,
Раскрылась створка дверей…
И Лиза уходит, потупив ресницы,
За матерью строгой своей.
На старом столе перевёрнуты книги,
Платочек лежит на полу.
На шляпе валяются липкие фиги,
И стул опрокинут в углу.
Для ясности, после её ухода,
Я всё-таки должен сказать,
Что Лизе — три с половиною года…
Зачем нам правду скрывать?
Четвероногое утешение
И ещё одна особенностей музы Саши Чёрного — это его тяга ко всяческой живности, к братьям нашим меньшим. Один из его циклов называется «Утешение»: в нём собраны стихи о детях и животных — тех, в ком поэт всегда находил утешение и отраду, особенно на чужой стороне. Открывается раздел стихотворением «К пуделю»:
Черный пудель, честная собака!
Незнаком тебе ни Кант, ни Лев Толстой,
И твое сознанье полно мрака:
Кто учил тебя быть доброй и простой?
Любишь солнце, человека, игры,
К детворе во всю несешься прыть…
Если люди стали все, как тигры,
Хоть собаке надо доброй быть...
"Человек - звучит чертовски гордо" -
Это Горький нам открыл, Максим.
Ты не веришь? Ты мотаешь мордой?
Ты смеешься, кажется, над ним?
А в 1927 году выходит книга Саши Чёрного «Дневник фокса Микки» - одна из самых светлых и улыбчивых его книжек.
Повествование здесь ведётся от имени собачьего недоросля. Разве неинтересно узнать, что думают о нас наши четвероногие друзья? Это ещё одно из перевоплощений поэта.
Надо сказать, что литературный Микки имел своего прототипа — небольшую шуструю собачку из породы гладкошёрстных фокстерьеров, которая стала равноправным членом семьи Саши и сопровождала хозяина во всех прогулках и поездках.
Саша Чёрный посвятил любимому щенку много стихов. Вот одно из них:
Иногда у консьержки беру напрокат
Симпатичного куцего фокса.
Я назвал его "Микки", и он мой собрат -
Пишет повести и парадоксы.
Он тактичен и вежлив от носа до пят,
Никогда не ворчит и не лает.
Лишь когда на мандоле я славлю закат, -
"Перестань!" - он меня умоляет.
***
В углу сидит в корзинке фокс -
Пятинедельный гномик.
На лбу пятно блестит, как кокс.
Корзинка - теплый домик.
С любой туфлей вступает в бокс
Отважный этот комик.
В корзинке маленький апаш
Зарыл свои игрушки:
Каблук, чернильный карандаш,
Кусок сухой ватрушки,
И, свесив лапки за шалаш,
Сидит, развесив ушки.
Понять не может он никак, -
Притих и кротко дышит:
Там у окна сидит чудак
И третий час все пишет
Старался фокс и так и сяк,
Но человек не слышит…
Рычал, визжал, плясал у ног
И теребил за брюки,
Унес перчатку за порог
И даже выл от скуки,
Но человек молчит, как дог,
К столу приклеив руки.
Жить на вершине голой...
Всю жизнь Саша Чёрный мечтал переехать из города в какую-нибудь тихую, мирную, живописную глушь. Когда-то давно он выразил затаённое желание, казавшееся несбыточным:
Жить на вершине голой,
писать простые сонеты
и брать у людей из дола
хлеб, вино и котлеты.
И вот на склоне лет его мечтам было суждено исполниться. Они с женой приобрели клочок земли на юге Франции в посёлке Ла Фавьер близ Средиземного моря, где обосновалась колония русских эмигрантов.
Вскоре на холме вырос домик, ставший последними пенатами поэта.
Жизнь, казалось бы, налаживалась.
Но недолго длился этот спокойный и относительно благополучный период жизни Саши. Трагическое происшествие послужило причиной его внезапной смерти.
Случилось это 5 августа 1932 года. Саша Чёрный помогал тушить лесной пожар (это было не редкостью в Провансе в жаркую пору). Уставший и взволнованный, он после этого ещё трудился на своём участке, на самом солнцепёке, не прикрыв голову неизменной шляпой-канотье.
Соседские дети заметили, что он упал, помогли внести его в дом, где Александр Михайлович скончался до прибытия доктора. Хоронили Сашу Чёрного всем посёлком — и русские, взрослые и дети, и местные фермеры-французы. Даже теми, кто знал Сашу только по книгам, эта утрата была воспринята как личное горе.
Обстоятельства скоропостижной кончины поэта вскоре обросли домыслами и мифами. Говорили, что Саша Чёрный спасал из горящего дома ребёнка. Будто фокс Микки с горя бросился на грудь хозяину и тоже умер от разрыва сердца. Но легенды на пустом месте не рождаются...
Тихое народное горе
Похоронили Сашу Чёрного на небольшом сельском кладбище Лаванду. Могила его была уничтожена фашистами в годы войны. Это фото 1933 года.
А в 1978 году друзья и поклонники поэта водрузили памятную доску на том месте, где предположительно он был похоронен.
Мне хочется закончить отрывком из заметки А. Куприна 1932 года «О Саше Чёрном»:
«Но вот пришла по телеграфу нежданная и горькая весть: «Саша Черный скоропостижно скончался». И ходят по Парижу русские люди и говорят при встречах: «Саша Черный умер — неужели правда? Саша Черный скончался! Какое несчастье, какая несправедливость! Зачем так рано?» И это говорят все: бывшие политики, бывшие воины, шоферы и рабочие, женщины всех возрастов, девушки, мальчики и девочки — все!
Тихое народное горе. И рыжая девчонка лет одиннадцати, научившаяся читать по его азбуке с картинками, спросила меня под вечер на улице:
- Скажите, это правду говорят, что моего Саши Черного больше уже нет?
И у нее задрожала нижняя губа.
Нет, Катя,— решился я ответить.— Умирает только тело человека, подобно тому как умирают листья на дереве. Человеческий же дух не умирает никогда. Потому-то и твой Саша Чёрный будет жить ещё много сотен лет, ибо сделанное им — сделано навеки и обвеяно чистым юмором, который — лучшая гарантия для бессмертия».
В.Набоков в прощальном слове сказал с грустью и нежностью: «Осталось несколько книг и тихая прелестная тень».
Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/40320.html
