- Сына, иди-ка на улицу! – прямо в сапогах заскочив с
улицы в горницу, где за столом делал уроки пятиклассник Антоха, сердито
позвал его отец.
- А чё надо? – буркнул Антоха, не отрываясь от тетрадки –
задачка по математике шла сегодня очень
трудно, а помочь ему в доме было некому, и мать, и отец Антохи закончили всего по три-четыре класса («Такое
время было, сынок – вздыхала мама. – А
ты учись, учись. Может, агрономом или зоотехником станешь»).
- Через плечо! – гаркнул злой с похмелья батя. – Пошли,
говорю! Борьку своего нам из сарая позовешь! Не идет, зараза!
Батя выматерился и выскочил из дома, хлопнув дверью.
- Иди, сынок, иди, помоги папке-то, - перестав греметь
посудой, из кухни выглянула мама с
озабоченным лицом.
- А зачем им Борька? – с подозрением спросил Антоха.
- Ну, зачем, зачем, - уклончиво вздохнула мама, откидывая за
ухо прядь поседевших волос. – Что ты как ребенок, ей-Богу? Сам же все знаешь.
Пришло Борькино-то время.
У Антохи заныло под ложечкой. Конечно, он был не маленький,
и прекрасно знал и видел, что батя время
от времени делает с той живностью, которая блеет, мычит, хрюкает, квохтает и гогочет в
разномастных клуньках, сараях, денниках, налепленных друг к дружке в разных уголках их большого
сельского подворья.
Семья Панкиных, к которой имел честь принадлежать и Антоха,
считалась в Моисеевке одной из хозяйственных. Батя Антохи хоть и
попивал, но дело свое знал. В сарае у них всегда переминалась с ноги на ногу и
грустно вздыхала корова и один-другой
теленок; в свинарнике похрюкивали штук с
пяток подрастающих к закланию поросят; по двору шлялись несколько меланхоличных
овечек и пара коз с бесовскими желтыми глазами; собравшись в тесную компашку,
деловито клевали высыпанный прямо на землю корм куры; чертя по земле распущенным
крылом, боком ходил злобный индюк,
болтая свисающей с носа красной кожаной «сосулькой» и высматривая, кого бы
клюнуть; скандально гоготали крупные бело-серые гуси.
Батя, когда мама просила его об этом, ловко выхватывал любую пернатую тварь за
шею, шел
к специальной колоде и в секунду
оттяпывал на ней птице голову топором и отбрасывал ее, еще хлопающую крыльями, в сторону. И, как
ни в чем не бывало, шел заниматься
другими делами, потому что дальше была
уже мамина забота – ошпарить перепачканную кровью тушку птицы и ощипать ее.
С овцами отец тоже разделывался на раз. Поймав за заднюю
ногу несмело брыкающуюся ярку, он, попыхивая торчащей из уголка жесткого сухого
рта папироской, волок ее под специально сооруженный навес у дровяника. Собрав в
кучку все четыре ноги овцы, связывал их бечевкой, потом, потом брал в правую
руку острый нож, и… И через пять минут уже освежёвывал подвешенную за задние
ноги тушу.
Больше возни было со свиньями. Одному с раскормленным хряком
или уже отслужившей своё и потерявшей репродуктивные способности свиньей весом
килограммов с полтораста, а то и двести, отцу
было не справиться. С Антошки, хотя и старшего из двух братьев, толку еще не было, и батя приглашал помочь
совершить свинское смертоубийство дядю Колю, женатого на его сестре Соне.
Дядя Коля, худой, с
вечно спадающими с тощей задницы
штанами, приходил обычно с
похмелья, жаловался, что у него трясутся руки, и они, прежде чем взяться за
дело, распивали с отцом бутылочку, а то и другую, за которой отец посылал в
магазин маму.
Мама ворчала, но отцу перечить не смела – тот, очень сильный,
вспыльчивый и всю свою сознательную деревенскую жизнь бестрепетно губивший домашних
животных, и с людьми-то был скор на
расправу.
Потом они, раскрасневшиеся после выпитого, выходили во двор
с неизменными папиросками во рту, дружно наваливались на выманенную из
свинарника каким-нибудь запашистым кормом свинью – особенно те велись на сваренную в мундире мелкую картошку,
- укладывали ее, истошно визжащую, на
спину, и отец коротко и сильно бил длинным лезвием ножа в бледнокожее углубление
под левой передней и короткой ногой, отведенной его безжалостной рукой в
сторону. Если удар был точен и холодная сталь сходу пробивала свинское сердце,
то визгу было немного.
Ну а если рука ошибалась и лезвие останавливалось в
сантиметре-другом от сердца, истошный
крик неудачно забиваемой свиньи слышался
далеко окрест. Антоха в такие моменты
затыкал уши и убегал в дом или со двора куда подальше, чтобы не видеть и
не слышать всего этого.
Такие жесткости на дворе
Панкиных происходили регулярно, как, впрочем, и во всех остальных дворах Моисеевки, и
считались делом хоть и малоприятным, но обычным. Не сделав больно животным и не
убив их, нельзя было отнять у них сало, мясо для пропитания семей и для продажи
излишек. На этом живодерстве, в основном,
и строилось благополучие деревенских
жителей. И все дети сызмальства знали,
откуда берутся вкусные куриные ножки в супе или толстые сочные котлеты на
большой скворчащей сковороде, и относились к кровопролитиям на задних
дворах если не равнодушно, то с
пониманием.
Но при этом в деревенских семьях случались и трагедии – это
когда родители неосмотрительно дозволяли своим малолетним детям полюбить
выращиваемых на заклание поросят, телят. Конечно, таких детей в час Х старались
не выпускать во двор, но ведь те все равно спустя какое-то время обнаруживали
исчезновение своих любимцев, по поводу
чего потом закатывали истерики и отталкивали от себя тарелки, подозревая, что в
них плавает как раз мясо их любимцев. Впрочем, такие душевные раны были не особенно
глубокими и заживали достаточно быстро. Можно сказать, в считанные часы, особенно
когда надоедало есть один хлеб с молоком. И образ любимого забавного существа
также быстро стирался из детской памяти.
Антоха на своей короткой еще памяти уже терял таким образом
смешного белого поросенка с черными рыльцем и пятачком, которого он назвал Чернышом, и практически ручного гусака Гоголя.
Полуторагодовалый Борька был третьим существом, к которому Антоха привязался с самого его рождения. Это был красивый
пестрый теленок, с рыжими,
почти красными пятнами на ослепительно белой шкурке, родившийся зимой и
первые несколько недель живший у них дома в специально отгороженном для него уголке на кухне.
В семействе Панкиных этому коровьему детенышу обрадовались
все. Правда, каждый по-своему. Родители – потому, что это был бычок, которого
можно откормить на мясо и выгодно продать.
Антоха с младшим своим братцем
Ванькой – потому, что Борька
оказался очень компанейским парнем, охотно сосал им пальцы своим беззубым, теплым и слюнявым ртом, и еще ему нравилось бодаться
с пацанами. То Антоха, то Ванька, улучив момент, пока не видят родители (те
ругали их за эту забаву, считая, что
бычок может вырасти очень бодливым),
нагнувшись и упершись своим лбом в курчавый лоб Борьки, толкали его.
Борька тоже начинал сопеть,
упираться разъезжающимися копытцами в деревянный
пол, и часто у них бывала ничья.
Потом Борьку перевели в сарай, к мамке поближе, а там и весна
пришла. На улице стало тепло, снег
сошел, и быстро растущего бычка, которого буквально распирала энергия и он, как
сумасшедший, прыгал в своем закутке, стали выпускать на свежий воздух. И Борька, смешно взмыкивая и вертя голым хвостиком с пушистой кисточкой на конце, кругами носился по двору, распугивая кур и
овец.
А с приходом лета Борьку стали выгонять на пастбище вместе с матерью, волоокой и с
очень большим, сразу на ведро молока выменем, коровой Зорькой. Где-то там, далеко за
селом, они целый день щипали сочную травку под присмотром
общественного пастуха, вечно пьяненького дяди Ильи Копейкина, и грузно возвращались
домой с раздутыми боками. Борька очень быстро рос, к осени он уже почти нагнал свою мамку. Голова у него стала очень большая, как
чемодан, и была увенчана толстыми и пока
еще короткими, но уже очень убедительными
рогами. А сзади между ног у Борьки смешно болталась продолговатая и круглая, увесистая мошонка.
У быка играл гормон, отчего подурнел характер, он стал
раздражительным, пытался рогами разломать свой закут, а, оказавшись на дворе рядом с матерью, тут же старался взобраться на нее, вытягивая от усилия шею и пуская слюни из
мычащей пасти, но Зорька возмущенно пресекала эти поползновения и даже пару раз
лягнула его по морде раздвоенным копытом.
- Надо бы Борьку кастрировать, - сказал как-то за обедом
матери отец. – Купи бутылку, я ветеринара позову.
Пришел благоухающий
спиртом, навозом и еще какой-то
пахучей гадостью ветеринар дядя Геша Анциферов.
Бутылку с отцом они усидели в палисаднике,
в тени раскидистого клена, но мошонку Борьке отрезать не стали.
Ветеринар научно доказал папке, что с коками бык быстрее вырастет и наберет больше веса, за
что папка выкатил ему и вторую бутылку. Так Борька остался при своих
причиндалах, и однажды сделал со своей
матерью то, чего давно добивался. И взрослые только обрадовались этому
проявлению животного инцеста: Зорька как раз пришла в охоту, и не надо было ни
с кем договариваться, чтобы ее за плату покрыл какой-то чужой бык – свой как
нельзя лучше справился с этой важной
задачей, и теперь от Зорьки можно было
ждать нового приплода.
А Борька же очень
быстро вырос в натурального, кило на четыреста, бугая. Его побаивались все, кроме Антохи.
Борька по-прежнему охотно подпускал этого белобрысого ласкового пацана к себе, особенно когда тот приходил с краюхой хлеба,
слегка посыпанной солью. А еще он очень любил, когда тот почесывал ему шею.
Борька клал свою тяжелую голову на край загородки и только шумно вздыхал, когда
Антон с хрустом расчесывал ему растопыренной
пятерней тяжело отвисшую с мощной шеи
кожистую складку.
Ближе к весне с кормами стало туго, и отец решил, что Борьку кормить больше нет смысла и пора пустить его на мясо. Сдавать быка «шкурникам» из заготконторы, старающихся объегорить хозяев закупаемого
скота, он не стал («на хрен я им буду зазря
отдавать треть цены!» - орал батя накануне вечером, когда они под бутылку договаривались у них
дома с дядей Колей, когда будут решать Борьку).
И вот Борькина очередь настала. Уже сегодня.
- Ну, где ты там застрял? – раздраженно сказал отец, когда
Антоха, накинув фуфайку и сунув ноги в галоши (на улице уже подтаивало), нехотя вышел за ним во двор.
- Да иду же, иду, - буркнул Антоха, плетясь за отцом к
сараю. Во дворе уже все было заготовлено для заклания быка: под скотобойным
навесом постелена свежая солома, а рядом светились чистенько вымытые
эмалированные тазы и корыта для потрохов и мяса, курилось паром наполненное
теплой водой ведро со свисающими с краю тряпками. На колоде лежали два больших
остро наточенных ножа (отец вчера,
морщась от дыма, торчащей из уголка рта папиросы, долго ширкал
ими по полукругу наждачного камня). К
колоде был также прислонен и топор, на
соломе валялись длинные ремни вожжей.
И у Антохи внутри всё
похолодело, когда он окончательно понял,
что весь этот ужасающий арсенал заготовлен для того, чтобы мучительно и
беспощадно убить Борьку, и превратив его в несколько сот килограммов
мяса, затем распродать на базаре в райцентре. Того самого глупого и
веселого бычка, с которым они так славно, лоб в лоб, бодались на кухне зимними вечерами.
- Я не пойду звать Борьку, - внезапно остановившись, сказал хриплым голосом Антоха.
- Это почему же? – недобро прищурился отец.
- Потому что вы его зарежете, - прошептал Антоха и
всхлипнул.
- Ну растудытьтвоюпротакпроэтак! – в сердцах загнул что-то
труднопроизносимое отец. – Что ты как маленький, а? А ну пошел в сарай!
И он отвесил сыну пока не сильную, но довольно увесистую
затрещину. Антоха испуганно подпрыгнул и
покорно побрел к сараю.
- Хлеба возьми, –
сунул ему в руку отец горбушу. – Я вот прихватил. И даже присолил, как он
любит.
Борька стоял в своем загоне, повернувшись головой не к яслям
с сеном, а к выходу, и угрюмо набычившись.
Мать его, Зорька, лежала на дощатом настиле в соседнем и, громко вздыхая, меланхолично пережевывала жвачку. И ей,
похоже было абсолютно все равно, что вот-вот должно произойти с ее выросшим
дитем.
- Му-у! – басом пожаловался на что-то Борька, завидев
Антоху.
- На, Боренька, съешь, - утерев слезы, протянул ему Антоха
горбушку. Борька аккуратно зацепил краюху длинным сизым языком и отправил ее в рот, медленно зажевал, двигая нижней челюстью из
стороны в стороны.
- Ну, зови его, - вполголоса сказал за его
спиной отец. – Или ты хочешь, чтобы мы зарубили его топором прямо здесь?
- Я щас, щас, - испуганно заторопился Антоха. Отперев загородку, он ласково позвал:
- Пойдем, Боря, пойдем, погуляешь.
Борис доверчиво шагнул за ним из загородки, осторожно ступая
громадными раздвоенными копытами, вышел на улицу из полумрака сарая. И потопал
за Антохой к навесу, где для него все было заготовлено. Дядя Коля, улучив
момент, сноровисто накинул быку на шею через небольшие еще рога веревочную
петлю и другой конец ее примотал к столбу.
Отец в это время суетился в ногах Борьки – он их, все
четыре, как-то быстро и по-особому
перехватил вожжой, и они вместе с дядей
Колей дружно потянули свободный конец на себя. Вожжа захлестнулась на ногах
быка в хитроумную петлю, потянула их все
в кучу, и Борька с недоуменным мычанием пошатнулся, потерял равновесие и
рухнул на солому.
Антоха со все возрастающим страхом следил за тем, как ловко
работают мужики: дядя Коля крепко притянул голову Борьки рогами к столбу, а
отец для страховки еще раз перевязал скрещенные ноги быка. Тот теперь был
совершенно беспомощен и только шумно дышал и затравленно поводил вокруг
синеватыми белками вытаращенных глаз в обрамлении белесых ресниц.
- Фуф! – вздохнул отец, отирая рукавом потрепанного пиджака
потный лоб. – Пойдем-ка, Коля, дернем грамм по сто да перекурим. Устал я
чего-то. А бычок пусть полежит пока. Никуда он уже не денется.
И они, не обращая внимания на стоящего в сторонке и
потупившегося Антоху, пошли в дом. Когда за ними, скрипнув, закрылась дверь в
сенцах, Антоха бросился к быку, встал перед ним на колени и забормотал, гладя
его по курчавому лбу:
- Боренька, ты не обижайся на меня, ладно? Ну, чего ты на
меня так смотришь, а? Я же ничего не могу поделать, сам должен понимать…
- Ммууу! – снова тихо пожаловался ему Борька и попытался привстать, но лишь дернул спутанными ногами и обреченно
вздохнул. У впечатлительного Антохи из глаз снова закапали слезы, и он, ткнувшись быку губами в шершавый влажный нос, встал, чтобы уйти. Не домой, к незаконченном урокам, а
куда-нибудь со двора подальше, чтобы не
видеть и не слышать происходящего здесь. Антоха еще раньше дал себе клятву во
что бы то ни стало выучиться и навсегда уехать из деревни, чтобы никогда самому не разводить скот и не
убивать его. А сейчас он только укрепился в своем решении.
Борька проводил его печальным взглядом, и этот взгляд
обреченного животного резанул по сердцу Антохи как ножом. И Антоха, еще не
понимая, что он делает, но в то же время осознавая, что наступил в его жизни
тот самый миг, когда от него требуется поступок, вернулся к колоде, взял с нее нож и,
присев около Борьки, разрезал веревку,
которой тот был примотан за рога к столбу. Борька тут же поднял голову с
болтающимся на шее обрывком веревки, и
снова попытался встать.
- Щас, Боря, щас! – лихорадочно шептал Антоха, на коленках
подползая к его ногам и перерезая стянувшие их вожжи. Бычок тут же тяжело
вскочил на ноги и остался стоять на месте, еще не определившись, видимо, куда
ему идти.
Антоха же подбежал к калитке, распахнул ее и, вернувшись к
Борьке, шлепнул его ладошкой по
мускулистому заду, одновременно как бы подталкивая вперед:
- Иди, Борька, на
улицу, - просительно сказал он. – Ну, иди же,
тебе говорят!
А тупой Борька ухватил клок соломы и принялся ее
пережевывать. Тогда отчаявшийся Антоха подобрал около поленницы палку и легонько стукнул бычка по
мясистой ляжке.
- Пошел, пошел!
И Борька, поняв, что
Антоха гонит его со двора, неспешно пошел к калитке, протопал мимо глядящих во
двор окон горницы, и из дома, к счастью,
его никто не заметил, так как Ванька
носился где-то в деревне, отец с дядей Колей бражничали в это время на кухне, а
мама, как обычно, хлопотала у плиты.
Задевая своими крутыми боками проем калитки, Борька протиснулся на улицу и степенно
двинулся к концу села, где обычно на выгоне по утрам собирали весь скот перед тем, как погнать на
пастбище. Бычок хорошо помнил эту дорогу и уверенно шел по ней, ничуть не
сомневаясь в том, что его гонят именно туда, где растет сочная зеленая трава.
Не смущало его и то, что рядом не было его постоянной спутницы – мамы-коровы
Зорьки. Главное, рядом шел, держась за свисающую с его шеи, веревку, Антоха, а ему Борька доверял как никому.
Антоха же торопился выгнать бычка за село, а там пускай идет
куда хочет, главное, спасти его сейчас от этих страшных заготовленных ножей, а
там будь что будет. Он даже представить не мог, какую же трепку задаст ему отец за то, что угнал со двора почти четыре
центнера несостоявшейся говядины.
- Ты же Михаила Панкина сын? – сквозь горестные раздумья
услышал Антоха чей-то знакомый мужской голос и споткнулся, остановился. Стал как вкопанный
и Борька, продолжая пережевывать прихваченный в дорогу клок соломы.
Спрашивал Антоху, а с восхищением
смотрел на Борьку их отделенческий зоотехник Петр Егорыч.
- Ну, - шмыгнув
носом, подтвердил Антоха. – Панкиных.
– И куда же ты гонишь этого зверюгу?
Зоотехник обошел быка сзади и присвистнул, увидев его
свисающие почти до земли и отливающие глянцем причиндалы.
- Куда, куда, - растерялся Антоха. – А куда подальше. А то
папка его резать собрался, вот!
- Как резать? Такого красавца – и просто на мясо? – удивился
зоотехник. – А у нас как раз, понимаешь,
беда. Наш-то бык-производитель Лучик
позавчера сломал ногу, и все, пришлось его, брат ты мой, того… на мясо пустить. И вот я
хожу, ломаю голову, где ему взять замену, нельзя нам без быка-производителя. А
у вас он, оказывается, готовенький есть.
Ишь, какой красавец!
Выговорившись, зоотехник одобрительно пошлепал Борьку по
крутому боку. Борька обернулся и посмотрел на Антоху, как бы спрашивая у него:
«Может, лягнуть этого нахала?»
- Где отец-то? – уже нетерпеливо спросил Петр Егорыч. – Мне
бы, брат ты мой, переговорить с ним
насчет вашего Борьки надо.
- Да вон он, сам к нам бежит, - счастливо засмеялся Антоха, еще
не до конца осознав, что же произошло, но уже понимая, что с Борькой теперь
точно ничего не случится, и его впереди
ждет долгая и интересная жизнь.
– Ну, Борька. поворачивай домой…
И они неспешно прошествовали мимо рванувшегося было к ним
отца, которого тут же поймал за рукав зоотехник и теперь что-то горячо ему
втолковывал, изредка показывая рукой на могучий зад степенно удаляющегося быка…
Марат Валеев-2
