Мы в Токио, в Уединенном Дворцовом саду Хама. Вокруг тишина и красная листва, в прудах дрожат отражения небоскребов.   

   Легкое дыхание осени   

 А на другом конце Земли остался наш опустевший дом. Cегодня день 7 ноября 2009 года. Революции, к счастью, нет. А Уединенному Дворцовому саду Хама уже 355 лет. Он был создан в 1654 году для отдыха семейства сегуна, который охотился на уток в прудах, среди зеленых холмов на площади более 25 гектаров. Потом этот сад перешел во владения Императорской семьи. Здесь в 1879 году, на вилле, утопавшей в зелени и цветах, останавливался президент США во время первого в истории визита в Японию. Президента пригласил тогда Император Мейдзи (1852-1912), превративший Восточную столицу Эдо в столицу новой Японии Токио.

  Император Мейдзи, обожествленный после смерти, считается автором культурной революции, открывший Японию для Западных стран, день его рождения отмечается в современной Японии как День Культуры. В Уединенном Дворцовом саду Хама Император Мейдзи угощал Президента зеленым чаем в чайном домике Накадзима. 

Чайный домик Накадзима, копия 1879 года.

   Но все: и чайный домик, и виллы, и зелень, и пруды были уничтожены в один день, 29 ноября 1944 года, при бомбардировке авиацией союзников.

   В живых остались тогда лишь несклько сосен. Сегодня им больше 300 лет. Их грубые стволы помнят царскую охоту, бомбы и пожары, Императоров и Президентов. Их старые корни и узловатые ветви по сей день защищают человека от суеты, политики и стрессов. Ведь быть прикованным к земле и при этом стремиться в небеса - это судьба простого и сильного дерева.

  Но сейчас в моде дорогой бонсай, в переводе с японского это "растение в горшке". Это искусство выращивания точной копии настоящего дерева в миниатюре. При этом соотношения размеров корневой системы, ограниченной объёмом плошки, и наземной части бонсай соответствует пропорциям взрослого дерева в природе. Внешне эти копии напоминают старичков, с детства не знавших ничего, кроме хозяев и своей мелкой плошки. В искусственной, а не родной земле, ютятся их неглубокие корни, из которых вырастает кроткий ствол с тонкими веточками вместо ветвей. Часто к этим веточкам подвешивают груз для создания изгибов и узлов эффекта старости. Кроме того, большинство применяемых в бонсай деревьев деформированы с помощью медной или алюминиевой проволоки. Когда я увидела, как гнут к земле и скручивают молодые побеги в бонсай, мне стало не по себе. Эти пытки над живым растением напоминают иногда современное образование, когда ранней молодости навязывают искусственные узы и грузы старости.  

Но если вы хотите увидеть добрую, сильную, ненавязчивую и одинокую старость, взгляните еще раз на 300-летнюю сосну. Она ничего не требует, она жива потому, что нужна людям. Нужна для защиты от прозы жизни.  

Под сенью старых ветвей

  Мы сидели в тени старой сосны. Токио с небоскребами Одайбо таял вдали. В пруду отражался восстановленный чайный домик Накадзима. Там пили чай японки в кимоно. Другие, в сапогах и миниюбках, сидели на траве под деревьями, положив на колени голову любимого. А мы вдвоем пили кофе из маленького термоса. Где только ни пили мы его в своих скитаниях! Теперь они называются поездками. Мы одновременно сказали друг другу, что последний раз мы так хорошо сидели вдвоем на газоне Лувра. Муж тут же вспомнил "Завтрак на траве". А я, глядя сквозь острые иглы сосновых ветвей, подумала о другом:

  Так писал давно, в 1845 году, еще до культурных и пролетарских революций, Лев Александрович Мей, русский дворянин, выпускник Царскосельского Лицея.

А печальная сосна, прикованная судьбой к родной земле, уже охраняла покой Уединенного сада, и было ей тогда всего 130 лет.

   Токио, 7 ноября 2009

http://world.lib.ru/b/bojkonazarowa_t/sosna.shtml

Лев Александрович Мей (1822-1862) - видный русский поэт, тонкий и оригинальный лирик.

Родился  в Москве, в семье обрусевшего немца-офицера, раненного под Бородино, мать поэта была русская. Семья жила в большой нужде. Учился Александр сначала в Московском дворянском институте, откуда был переведен в Царскосельский лицей. Окончив курс в 1841, Мей поступил в канцелярию московского генерал-губернатора и прослужил в ней 10 лет, не сделав карьеры. Примкнув в конце 40-х к так называемой "молодой редакции" погодинского "Москвитянина", он стал деятельным сотрудником журнала и заведовал в нем русским и иностранным литературным отделом.

  Из стихотворений Мея с нерусскими сюжетами заслуживают внимания: «Отойди от меня, сатана» - ряд картин, которые искушающий диавол развёртывает перед Иисусом Христом: знойная Палестина, Египет, Персия, Индия, угрюмо-мощный Север, полная неги Эллада, императорский Рим в эпоху Тиверия, Капри. Это - лучшая часть поэтического наследия Мея. Тут он был в своей сфере, рисуя отдельные подробности, не связанные единством настроения, не нуждающиеся в объединяющей мысли.

В ряду поэтов-переводчиков Мей бесспорно занимает первостепенное место. Особенно хорошо передана «Песня песней».

Когда ты, склонясь над роялью,
До клавишей звонких небрежно
Дотронешься ручкою нежной,
И взор твой нальётся печалью, 

И тихие, тихие звуки
Мне на душу канут, что слёзы,
Волшебны, как девичьи грёзы,
Печальны, как слово разлуки, - 

Не жаль мне бывает печали
И грусти твоей мимолётной:
Теперь ты грустишь безотчётно -
Всегда ли так будет, всегда ли? 

Когда ж пламя юности жарко
По щёчкам твоим разольётся,
И грудь, как волна, всколыхнётся,
И глазки засветятся ярко, 

И быстро забегают руки,
И звуков весёлые волны
Польются, мелодии полны, -
Мне жаль, что так веселы звуки, 

Мне жаль, что ты так предаёшься
Веселью, забыв о печали:
Мне кажется всё, что едва ли
Ты так ещё раз улыбнёшься...

1844

О Господи, пошли долготерпенье! 
Ночь целую сижу я напролёт, 
Неволю мысль цензуре в угожденье, 
Неволю дух - напрасно! Не сойдёт 
Ко мне твоё святое вдохновенье. 

Нет, на кого житейская нужда 
Тяжёлые вериги наложила, 
Тот - вечный раб подённого труда, 
И творчества живительная сила 
Ему в удел не дастся никогда. 

Но, Господи, ты первенцев природы 
Людьми, а не рабами создавал. 
Завет любви, и братства, и свободы 
Ты в их душе бессмертной начертал, 
А Твой завет нарушен в род и роды. 

Суди же тех всеправедным судом, 
Кто губит мысль людскую без возврата, 
Кощунствует над сердцем и умом - 
И ближнего, и кровного, и брата 
Признал своим бессмысленным рабом. 

1855

Чайковский -  Гейне (перевод Л. Мей)
"Хотел бы в единое слово"

Хотел бы в единое слово
Я слить мою грусть и печаль
И бросить то слово на ветер,
Чтоб ветер унёс его вдаль.

И пусть бы то слово печали
По ветру к тебе донеслось,
И пусть бы всегда и повсюду
Оно тебе в сердце лилось!

И если б усталые очи
Сомкнулись под грёзой ночной,
О, пусть бы то слово печали
Звучало во сне над тобой!

1859