Молитва — неотлучная спутница души христианина. Если мы ее отогнали, если предпочли в какой-то момент обойтись без нее — значит, наши дела плохи. С молитвы начинается наш день и молитвой завершается. У большинства из нас дома есть молитвословы — разной толщины и разного, надо сказать, качества. Мы знаем утреннее и вечернее правила… Но знаем ли мы, как молиться? Умеем ли мы это делать? Молитва, молитвенное правило — тема нашей очередной беседы с  игуменом Нектарием (Морозовым).

— Едва ли не любой из нас в свое время переболел авторской гордыней: не нужны мне чужие молитвы, я сам знаю, что Богу сказать…

— Да, c этим приходится сталкиваться нередко: люди, впервые приходящие в храм, спрашивают, зачем молиться «чужими словами, когда мне самому есть, что сказать Богу». В отличие от них, человек, уже имеющий опыт церковной жизни, не может не понимать слов апостола Павла, который говорит: мы не можем знать, о чем и как должно молиться, если Дух Святой нас этому не научит (см.: Рим. 8, 26–27). А насколько лично мы способны внимать урокам Святого Духа? Пятидесятники утверждают, что Дух учит каждого из них молиться безотносительно от духовного состояния, от степени духовной чистоты. Но мы-то с вами не пятидесятники, мы сознаем, насколько трудно очистить себя покаянием для того, чтобы ясно слышать голос Духа. А в молитвослове мы находим молитвы тех духовно преуспевших христиан, которые Его голос слышали. Слышали потому, что сами всю жизнь слушались Его. Это такие отцы и учителя Церкви, как преподобный Макарий Великий, Симеон Новый Богослов, Иоанн Златоуст, Василий Великий, Петр Дамаскин.

— Да, когда мы открываем все же молитвослов, то с удивлением убеждаемся, что в молитвах, сложенных отцами Церкви, уже есть все, что нам нужно, и что сами мы так не сказали бы. Так начинается приобщение к установленному Церковью молитвенному правилу. Но чем оно должно продолжиться? Следует ли человеку сразу браться читать правило полностью или лучше остановиться для начала на одной-двух молитвах, на тех, которые сейчас ближе всего?

— Человеку, которого в храм привела какая-то трудная ситуация, беда, который об одном только избавлении от этой беды, только о своих сиюминутных нуждах и хочет молиться — все вышесказанное бывает непонятно. И, наверное, разумно поступает священник, который говорит: то, о чем ты просишь, скорее исполнится, если, помимо того, о чем ты молишься сейчас, будешь еще вот эти простые молитвы читать: 20–25 минут утром и вечером. Постепенно ты поймешь, что эти молитвы тебе необходимы. Только такое условие: читай их внимательно и вникай в смысл. Когда человек читает молитву внимательно, с ним происходят перемены: он чувствует, что эти слова становятся его словами. Он их начинает воспринимать как родные, из сердца исходящие. И разве это удивительно? Ведь святые просили Бога о том, что насущней всего для человеческой души, той, что по природе своей всегда христианка. Она откликается на эти слова гораздо раньше, чем человек со своим интеллектом, своим рассудком и жизненным опытом.

Нужно ли читать сразу все молитвенное правило? Нельзя заставлять ребенка есть больше, чем его организм может усвоить. Нельзя перегружать человека, только начинающего путь воцерковления. Такому человеку разумней выбрать какую-то часть молитв, которые он мог бы читать каждый день, не тяготясь. Пусть первое время это правило занимает пять-семь минут. Но постепенно оно должно увеличиваться.

— А если человек сам принимает решение — читать молитвенное правило полностью… и затем ловит себя на том, что устает и просто бездумно отбарабанивает текст? Значит, зря столько на себя взял?

— В идеале это должен быть совместный поиск — прихожанина и священника. Потому что человек подчас себя жалеет, ему кажется, что он может сделать меньше, чем способен на самом деле. Священник, увидев это, скажет: читай правило полностью, тебе это вполне под силу. И тогда уже лучше от правила не отступать, потому что это не просто маленький акт самоотречения, утром и вечером совершаемый, но еще очень важный дисциплинирующий момент: правило правит душу. Оно вправляет, встраивает человека в определенную колею, в которой он потом держится в течение всего дня. Утром человек помолился, прочитал правило — и с этого момента уже более или менее правильно складывается его внутренняя и внешняя жизнь, его деятельность. Не помолился — все идет наперекосяк.

Что касается «отбарабанивания» — думаю, ни вы, ни я не поверим, что это крохотное утреннее правило нельзя прочитать более или менее внимательно. Да, на первых порах человек будет отвлекаться, рассеиваться, но если он будет раз за разом возвращать свой ум в слова молитвы, словно в некую «форму», это принесет свой плод. Кто-то из святых назвал ум человека перелетающей с ветки на ветку птицей, но ум наш таков только пока мы не начали его дисциплинировать. Пока мы его, как непослушного первоклассника, не приучили сидеть на месте и заниматься делом. Для обычного, нормально себя чувствующего человека это вполне посильно, и правило помогает это сделать.

Бывает, однако, так, что человек очень устал в течение дня, буквально валится с ног. В этих случаях можно воспользоваться советом, примером преподобного Симеона Нового Богослова, который был подвижником строжайшим, но получил все же как-то от своего старца такое указание: прочитай Трисвятое, перекрести постель и ложись спать, прося у Бога прощения за то, что правило опустил. Насиловать себя, когда ты уже ни жив, ни мертв, не стоит, от этого не будет духовной пользы.

Бывает, впрочем, и другая мера усталости. Мы просто утомлены, чувствуем отупение ума, расслабление… Но силы еще есть. Как быть здесь? Я в свое время спрашивал отца Кирилла (Павлова): как поступать в таких состояниях — читать ли правило? Он ответил: «Читай».— «А будет ли от этого польза?».— «Будет, хотя бы ты ее не понимал».

Чаще всего мы тогда можем понять пользу правила, когда, на протяжении долгого времени его совершая, потом вдруг перестаем исполнять. Тогда мы сразу видим, насколько наша духовная жизнь меняется к худшему.

— Мне не нравится сочетание «вычитывать правило», но, с другой стороны, в глаголе «вычитывать» есть какой-то смысл, аналогичный смыслу слов «выстоять», «выдержать»…

— Это словосочетание нормально только в том случае, когда человек не ищет в глаголе «вычитывать» оправдания себе в том, что молиться, по сути, не собирается, а готов только «вычитать» (вот уж действительно — отбарабанить) что положено. Если для человека вычитывание правила — это максимум, что он может сделать сейчас, если он делает это честно, тратит на это свое время и силы, старается внимательно это сделать — тогда это словосочетание законно. Если же человек может понудить себя к большему вниманию и сердечному участию, но ограничивает себя вычитыванием — тогда это словосочетание действительно надо воспринимать как негативное.

— Вопрос: «Можно ли молиться своими словами» — получал ответы много раз; но попробуем перевернуть его: необходимо ли дополнять правило своими, от сердца идущими словами? Надо ли понуждать себя также и к этому?

— Этот совет — обязательно молиться своими словами — есть у святителя Феофана Затворника, у святого праведного Иоанна Кронштадтского, у преподобного Никодима Святогорца в его «Невидимой брани». Речь не о замене молитвенного правила собственными текстами. Речь о другом. Когда мы совершили свое молитвенное правило — после молитвослова, Псалтири, акафистов — можно и нужно попросить Бога непосредственно о том, в чем мы имеем нужду. Попросить прощения за то, в чем мы виноваты. Поблагодарить за то, за что мы Ему сегодня благодарны. Открыть Ему скорбь своего сердца. И свои слова к Богу найти. Это очень важно, потому что мы приобретаем опыт живой, неформальной молитвы. Бывает — об этом пишет святитель Феофан — что у человека рождаются такие молитвенные воздыхания, которые сродни тем, которые он только что читал по молитвослову. Но они его собственные. Если такая молитва в вашем сердце родилась — очень важно потом снова к ней обратиться.

Но в то же время не нужно собственные слова из себя выдавливать. Если их нет — лучше ограничить себя молитвословом.

— На самом деле, у многих складываются такие вот собственные молитвенные тексты. Это не имеет ничего общего с литературным сочинительством. Но не несет ли это духовной опасности — особенно учитывая, что мы не святые?

— Я еще раз повторю: сложение молитв не должно быть самоцелью, либо это происходит естественно, либо нет. И критерий непогрешительности — во-первых, то, что человек делает это без самолюбования, без восторга от себя самого и своего «дара», во-вторых, «родство», сходство родившихся в сердце молитв с теми, которые рождались у святых.

— Обязательно ли каждое утро произносить Символ веры? Я не вижу в этом необходимости.

— Смотря как к нему относиться. Если относиться к нему как к сухому набору истин веры — это одно. А если как к сердечному исповеданию — тогда, наверное, есть у человека необходимость произносить его вслух каждый день. С другой стороны, если у человека нет еще этого чувства, но он понимает, что оно должно быть — иначе как через молитвенное произнесение Символа веры это чувство не появится. Когда читаешь Символ веры и понимаешь, что вот за это его слово, и за это, и за это умирали тысячи христиан в свое время, тогда как-то по-другому начинаешь к нему относиться. Тогда чтение или пение Символа веры становится ниточкой, соединяющей нас с теми нашими собратьями, которые уже предстоят Престолу Божиему на Небесах.

— Какими источниками, кроме наших «дежурных» молитвословов, мы можем пользоваться? Я уже не помню где — то ли у преподобного Ефрема Сирина, то ли у преподобного Исаака Сирина — я нашла короткую молитву, которую повторяю каждое утро и каждый вечер много лет: «Царю Небесный, отверзи очи мои сердечные…». Но ее нет в молитвослове.

— В нашей русской церковной практике принято каждый день читать тот набор утренних и вечерних молитв, который есть в наших молитвословах. Но, к примеру, у греков этот набор — иной. Для греков естественно вечером читать малое повечерие, которое никто не читает у нас, и дополнять его чтением молитвы Иисусовой. У нас — вот этот набор молитв. В принципе, он не является каким-то установленным каноном. Святитель Феофан в своих письмах (более подробного разбора вопросов, связанных с молитвенным правилом, не найдешь, пожалуй, нигде) дает человеку очень большую свободу выбора. Кому-то он говорит: возьми эти двадцать четыре молитвы Иоанна Златоуста, которые есть в молитвослове, и читай их в течение какого-то времени, повторяя по нескольку раз. Кому-то он советует занять все время правила исключительно Иисусовой молитвой. Кому-то — взять определенные стихи из Псалмов, которые самому человеку близки, и повторять. Есть священники, которые говорят: если ты чувствуешь, что правило тебе приелось, что душа твоя не отзывается на это правило — на какое-то время отойди от него и читай что-то другое. Но какой во всем этом минус? Практика показывает: в наше холодное время, если человек перестает читать утреннее и вечернее правило, он вообще перестает молиться. Сегодня это два таких столбика, к которым человек может себя привязать: утреннее правило и вечернее. Если он это делает — он и что-то другое начинает делать. А если он этого не делает — он не делает ничего. Высокоорганизованных и внутренне ответственных людей сейчас очень мало.

К сожалению, в некоторых нынешних молитвословах мы встречаем молитвы, написанные в последние 5–10 лет, сугубо утилитарные. Жалко, когда человек заполняет ими все свое молитвенное правило, рассказывая Богу, что и как Бог должен в его жизни сделать. Молитва, о которой говорите вы («Царю небесный, отверзи…»), конечно, не такого характера. И если человек читает Ефрема Сирина или Исаака Сирина, у которого тоже много молитвенных обращений к Богу, если человек оттуда что-то выбрал для своего правила — это можно только приветствовать.

— А Псалтирь? Многим хочется дополнить правило именно ею. И еще необходимо сказать об акафистах.

— Хорошо бы человеку каждый день читать Псалтирь, но не на каждого возложишь такое — ежедневно читать по кафизме. Есть люди, которые и несколько кафизм способны читать, и им это будет в радость. Но тому, кому это не под силу, можно посоветовать читать хотя бы одну славу, или даже меньше — один псалом. Потому что слова псалмов были продиктованы царю Давиду Духом Святым, и нет ничего полезнее, чем произносить эти слова со вниманием, усваивая их своему сердцу.

Что касается акафистов, то они вторичны по отношению к Псалтири. Если хватает сил и времени, можно добавить к утреннему и вечернему правилам акафист Божией Матери («Взбранной Воеводе победительная…»), единственный акафист, который имеет богослужебное употребление, либо акафист Спасителю. Наполнять акафистами все свое молитвенное время было бы жалко. Хотя бы уже потому, что поздние акафисты по своим богословским и литературным достоинствам далеки от тех, которые я назвал.

— Протоиерей Александр Шмеман предлагает ежедневно включать в свое правило хотя бы фрагмент из Последования ко Святому Причащению, чтобы таким образом поддерживать себя в постоянном «литургическом напряжении», то есть чтобы каждый день воспринимался как шаг к Чаше. Следовать ли этому совету?

— Я думаю, что этот совет — только совет, он не может носить общеобязательного характера. Кому-то такая практика покажется близкой, принесет душевную пользу, для кого-то окажется лишь формальностью. Старец Ефрем Катунакский, на протяжении многих лет ежедневно совершавший литургию, советовал, например, готовясь к Причастию, также ежедневно читать акафист Божией Матери и вообще постоянно просить Ее, чтобы Она сподобила причаститься во спасение, а не в суд и осуждение. Это был его опыт и его душевное устроение… Тут суть, мне кажется, скорее, в другом. Читать отрывок из Последования ко Причащению или обращаться к Божией Матери — это и значит, по выражению древних отцов, «иметь поучение», то есть поучаться в определенном душевном делании, устремлении, настрое. Важно, чтобы такое «поучение» у нас было, а какое именно — решать по расположению сердца и по благословению духовника.

— Наконец, об Иисусовой молитве. Какое место она может и должна занимать в нашей жизни?

— Многие святые отцы обращают на это внимание: человеку необходимо учиться молиться молитвами краткими, потому что при чтении протяженных молитв у человека рассеивается ум. А при чтении Иисусовой молитвы — «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного…» — ум не успевает рассеяться. Почему эту молитву повторяют много раз в течение долгого времени? В древности святые отцы называли ее поучением: они говорили, что необходимо внутренне поучаться все время и в Священном Писании, и в словах молитвы. Иисусова молитва и была таким постоянным поучением — человек произносил ее про себя непрерывно — во время работы, в дороге и так далее. Она составляла непрерывное занятие его ума и сердца. Эти короткие слова могут быть гораздо питательнее для души, чем то изобилие чувств и мыслей, которое содержится в «сложных», больших молитвах.

Как приучить себя к Иисусовой молитве? — Если человек отводит Иисусовой молитве какое-то время каждое утро и каждый вечер, дополняя ею свое молитвенное правило, то ему будет легче молиться ею в течение дня. А как научиться не спешить при ней? — У святителя Феофана есть замечательный совет: дабы избежать спешки, определи себе время по часам, скажем, десять минут — и все эти десять минут молись Иисусовой молитвой, не обращая внимания, сколько раз ты ее при этом произнесешь.

— Домашняя молитва — она, как правило, коленопреклоненная... Или это необязательно? В храме-то ведь мы преклоняем колени только в некоторые особые моменты. И еще: когда надлежит осенять себя крестным знамением? Некоторые, молясь, крестятся непрерывно. Другие — только при упоминании имен Бога и Богоматери. Имеет ли это вообще значение?

— Не существует никакого определенного правила относительно преклонения колен во время домашней молитвы. Обычно молитвы читают, стоя перед иконами, а если у человека возникает внутренняя потребность положить земной поклон или опуститься на колени, то это и есть — именно потребность. Другое дело, что в правило может входить определенное количество земных или поясных поклонов с молитвой Иисусовой или, скажем, молитвой мытаря — «Боже, милостив буди мне, грешному». Но на эти поклоны хорошо бы спросить благословения у священника, у которого человек исповедуется, и не возлагать на себя бремени слишком тяжелого, поскольку, как говорит преподобный Исаак Сирин, «неумеренному деланию последует исступление и оставление правила, а правилу умеренному цены нет».

Креститься непрерывно, конечно, не надо. Можно сопровождать крестным знамением и поклоном окончание молитвы, в котором звучит славословие Святой Троицы. Креститься принято во время чтения Трисвятого, слов «Аллилуия, аллилуия, аллилуия, слава Тебе, Боже», «Придите, поклонимся…», в начале молитвенного правила и при его окончании.

— Видимо, здесь нужно сказать еще и о таком печальном явлении, как чисто магическое восприятие молитвы. Например, о практике, когда листочки с записанными на них молитвенными текстами (подчас сомнительного содержания и происхождения) используются как талисманы: их носят на себе в каких-то медальонах либо заклеивают под обои и считают, что таким образом «освятили» квартиру.

— А мне кажется, что об этом и нужды нет говорить, поскольку такое отношение к молитве вообще никакого отношения не имеет к христианству, к вере как таковой. Молитва — это сознательное обращение человека к Богу, в котором участвует если еще не сердце, то, по крайней мере, ум.

— Мы молимся не только Богу-Троице, не только Богоматери, но и святым. Лично для меня разница здесь такова: святые — это изначально обычные люди. У каждого из нас богатый эмоциональный опыт общения с разными людьми; а вот говорить об опыте общения с Богом было бы с нашей стороны преждевременно. Вследствие этого перед человеком нам гораздо скорее станет стыдно, чем перед Творцом; и в некоторых случаях это ускорение нам необходимо.

— Прежде всего о том, как молиться святым. Те молитвы святым, которые читаются на молебнах, как правило, составлялись для церковного употребления, для молебных пений в храме. А когда мы обращаемся к святым дома, мы чаще всего молимся им по какой-то внутренней нужде, по особой потребности. И это именно тот случай, когда лучше молиться своими словами. Самыми простыми: моли Бога обо мне, помоги мне. В простых словах будет заключаться гораздо больше сердечного участия, искренности, чем в длинной молитве или акафисте. Хотя ничто не мешает прочитать сначала акафист или молитву из молитвослова, а уже потом обратиться к святому со своим словом.

Когда мы молимся святым, мы углубляем наши личные с ними отношения. Мы начинаем чувствовать их — так же, как чувствуем своих близких, друзей, хорошо известных нам людей. К человеку, которого чувствуешь, всегда легче обратиться. Хотя порой это обращение происходит через боль, через слезы и стыд. Потому что ты знаешь этого святого, и он тебя знает. Он все про тебя знает — насколько ты грешен, сколько всего натворил. А ты обращаешься к нему — и тебе перед ним стыдно.

И все-таки, что касается более живой душевной реакции на обращение к святому, нежели на обращение к Богу— это действительно вопрос духовного опыта. Со временем Бог становится для человека гораздо большей духовной и просто жизненной реальностью, нежели святые или даже те люди, которые нас окружают. С годами приходит глубокое понимание того, насколько мало мы на самом деле зависим от людей и насколько — всецело — от Бога.

Беседовала Марина Бирюкова
Журнал «Православие и современность» № 13 (29) 

7 марта у православных россиян начинается Великий пост. Каждый год растет число людей, впервые пробующих подвергнуть себя этому испытанию тела и духа. Испытанию нелегкому, даже странному в светском обществе, где само слово "пост" давно уже означает интернет-послание, а глагол "запостить" привычнее, чем "поститься". Елена Ямпольская обратилась со своей растерянностью к священнослужителю из Саратова игумену Нектарию. Что во время Великого поста важнее меню? Насколько все-таки принципиальна гастрономическая составляющая?

"Если вечером в вашем холодильнике обнаружится кусок колбасы..."

вопрос: Отец Нектарий, не секрет, что многие понимают пост как время диеты и очищения организма. Есть люди, рассматривающие пост просто как часть традиции. Так все-таки в чем смысл поста?

ответ: В любом деле важнее всего намерение и та цель, которую человек преследует, когда к этому делу приступает. После грехопадения у первого человека оказались поражены три его силы - воля, разум и чувства. Разум поврежден в меньшей степени, потому что любой из нас, будучи более или менее адекватным, способен различать добро и зло. А вот воля и чувство к этому абсолютно не способны: чувства наши влекутся к чему-то приятному независимо от того, добро это или зло, а воля находится в настолько расслабленном состоянии, что голосу разума отвечать не в силах, - ведь чувство же говорит, что это так приятно... Подобные примеры мы видим вокруг себя постоянно и в самих себе постоянно. Значит, воля нуждается в некотором укреплении. Нужен опыт отказа от приятного.

в: А это не рахметовщина? "Особенный человек" спал на гвоздях и тоже отказывал себе в пище...

о: Речь идет не о самоистязании по собственному же произволу, а о том, чтобы склонить голову перед церковным установлением, которое на первый взгляд кажется непонятным, нелогичным, устаревшим. И знать, что исполняешь при этом волю Божию. То есть человек делает это не с гордостью, а со смирением. Сегодня это, наверное, даже важнее, чем аскетическая сторона поста.

в: Значит, гастрономия не так важна?

о: Все-таки надо отказываться от тех видов пищи, от которых заповедано отказываться Великим постом. Иначе получается, что человек чувствует себя умнее Церкви...

в: Почему умнее? Слабее.

о: Если слабее - тогда, может быть, не страшно, если вы поститесь не совсем правильно. Страшно, когда вам покажется, что вы умнее и шире Церкви.

в: Мы тут в женском коллективе обсуждали строгости поста и сошлись на том, что жить без мяса - пожалуйста, сколько угодно. Самое трудное - лишить себя йогурта по утрам.

о: Великим постом запрещены все виды нерастительной пищи, в том числе молочные продукты. Два дня разрешается рыба - это Благовещение и Вход Господень в Иерусалим. И в Лазареву субботу - накануне Входа Господня в Иерусалим - по традиции разрешается икра. Но, если посмотреть на церковный устав о посте, приходится признать, что для большинства современных людей он действительно неисполним. Потому что предполагается не только отказ от скоромного, но также питание один раз в день, и сухоядение, и хлеб и вода - многое, чего современный человек просто физически понести не может. Да и не надо ему, наверное. Главное - чтобы, постясь, вы чувствовали, что превозмогаете свое естество - хотя бы чуть-чуть. Если какие-то постные продукты вам очень нравятся, то и в них себя следует ограничивать. И вообще, быть умереннее, не переедать за трапезой. Но, конечно, все следует делать в меру. Если человек себя утесняет сверх меры, то это срабатывает как сжатая пружина. Кто-то начинает объедаться после Пасхи, кто-то, слишком ревностно приступив к посту, вдруг бросает, не выдержав.

в: Ни в коем случае не претендую на умственное превосходство, но вам не кажется, что такой повышенный интерес к пище пришел из времен, когда пропитание было некоторым дефицитом? Честно говоря, я вокруг себя особых гурманов не знаю, да и сама к этой категории не отношусь. Нормальный современный человек, живущий при кризисе перепроизводства, о еде думает мало - перехватил чего-ничего и побежал по делам.

о: Ну да, ну да... Что вы там говорили о йогуртах?

в: Есть отдельные слабости, конечно, но они же пустяковые...

о: Поверьте, когда вы сделаете над собой небольшое усилие и откажетесь от такой пустяковой зависимости, вы вдруг почувствуете внутри новую силу. Маленькую, быть может, но для вас совершенно неожиданную. Господь ведет человека, как ребенка, и поначалу показывает ему самую низенькую ступеньку лестницы. Она порой вровень с землей находится. Но без этого первого шага движение дальше невозможно. И главная задача дьявола заключается в том, чтобы не дать человеку сделать первый шаг. Он говорит: это же мелочь, пустяк, просто глупость. Вообще, это люди придумали, когда есть было нечего, и они хотели себя таким образом приучить к экономии... Масса аргументов возникает как бы из ниоткуда, как бы из глубин нашего ума, нашей здравой логики, а в итоге что происходит? Минует один год - человек не начинает поститься, второй, третий. А потом возникает мысль: я уже столько лет считаю себя человеком, так или иначе относящимся к Церкви, но при этом не пощусь, значит, и дальше можно не поститься.

в: Наверное, вы правы...

о: Если говорить о практической стороне поста, надо заранее обдумать и правильно организовать свое питание. Потому что, когда вы целый день пробегаете, а вечером у вас в холодильнике обнаружится только...

в: ...кусок колбасы.

о: Вы его съедите. Просто ради самосохранения.

Я бы посоветовал сразу определиться, сколько раз в день вам следует есть - по медицинским показаниям. Но дальше от этого уже не отклоняться - не пить чай в перерывах, не грызть чего-то на ходу. Элементарная самодисциплина. Но, конечно, если пост ограничивается гастрономией, если человек не идет в храм, это ему ничего не даст. Только присутствие на богослужении и внутреннее участие в нем раскрывает для человека сущность поста.

"Господь вам что-то даст даром"

в: Какие великопостные службы для понимания поста действительно необходимы? Помимо Страстной недели, разумеется.

о: Прежде всего это первые четыре дня первой седмицы поста. Четыре вечера, когда читается Великий покаянный канон Андрея Критского. Не прослушав чтение этого канона, не помолившись за этим чтением, поста уже не поймешь по-настоящему. Потому что пост - это не просто время воздержания, но время молитвы и покаяния, когда человек особым образом погружается в себя, достигает тех глубин своей души, к которым обычно приблизиться очень трудно. И Господь ему в этом помогает. Можно сказать, что во время поста небо для человека открыто.

в: Четыре вечерних службы... Представляю себе радость начальника, к которому приходит подчиненный и говорит: с понедельника по четверг я с работы ухожу раньше...

о: Знаете, если бы вы, не дай Бог, заболели и у вас была бы неотложная потребность в медицинских процедурах, начальник, наверное, с этим бы примирился, чтобы не потерять работника. А в данном случае это необходимая процедура для души. Подобные проблемы только кажутся непреодолимыми. Но они не трагичны и преодолевать их все-таки нужно.

Какие еще богослужения? Благовещение. Вербное воскресенье - за неделю до Пасхи. Воспоминание о воскрешении праведного Лазаря - суббота, ему предшествующая. Так называемое Мариино стояние, когда Великий покаянный канон читается не в дроблении, а целиком - среда пятой седмицы. Похвала Божией Матери - суббота пятой седмицы. Про Стояние Марии Египетской следует сказать отдельно. Особенность этой службы заключается в том, что, помимо Канона, читается Житие преподобной Марии Египетской. Это, пожалуй, единственный случай в году, когда в церкви вслух звучит история, которую, наверное, не следовало бы оглашать - потому что Житие преподобной Марии Египетской изобилует подробностями грехов, в которых она жила. Но делается это как раз для того, чтобы можно было понять, насколько удивительным бывает восхождение из бездны греха к вершинам святости. И достигнуть его можно только через покаяние. Когда человек обращается к той или иной духовной практике, он думает, как ему усовершенствовать себя, стать лучше, подняться выше. В христианстве совершенно иной путь. Человек нисходит в глубину покаяния и смирения, абсолютно не думая, как бы ему стать святым. Нет в Церкви ни одного святого, который хотел стать святым. Если кто-то хотел стать святым, он никогда им не становился - в этом парадокс христианства. Преподобная Мария Египетская уходила в пустыню для чего угодно, только не для того, чтобы стать святой, ходить по воде и молиться, поднявшись на воздух.

в: Требуется ли благословение на пост?

о: Не обязательно. С другой стороны, приступая к любому важному делу, хорошо испросить благословение на него у священника.

в: А первый пост - это, конечно, очень важно.

о: Конечно. Испрашивая благословения, вы тем самым признаете свою немощь, смиряетесь, а человеку, смирившемуся хотя бы в малом, Господь непременно дает свою благодать. Это закон духовной жизни, который можно понять только на собственном опыте. Вообще, если вы сделаете этот первый шаг, Господь вам даст больше, чем Он дает, скажем, мне или тому, кто давно уже живет церковной жизнью. Со временем вам придется думать о глубине вхождения в пост. А сейчас вы просто придете, как ребенок, и Господь вам что-то даст даром - просто за то, что вы пришли. Что именно - трудно сказать, но то, что вам будет нужно и что вы сможете уже сейчас принять и не потерять.

"Двигаться вперед - единственный способ не вернуться назад"

в: Я заметила, что у людей церковных предощущение Великого поста -необычайно праздничное. Они даже поздравляют друг друга. С чем именно?

о: Пост неслучайно называется в церковных песнопениях "весной духовной". Вы знаете, как мы любим откладывать важные дела на завтра. А завтра с утра не получилось, что-то отвлекло, уже вечер, начинать поздно. Мы опять обещаем себе, что начнем завтра, и порой это "завтра" означает никогда. Пост становится очень хорошим поводом изменить себя и свою жизнь, а значит, и временем радости - несмотря на все скорби.

в: Простые, невинные удовольствия во время поста допустимы? Не надо нарочно нагнетать в себе мрачное состояние духа?

о: Мрачное настроение в себе вообще никогда нельзя нагнетать. Оно ничего общего с покаянием не имеет. Покаянное чувство - на самом деле очень светлое. Это путь к радости через мрак. Всякая боль, которую человек испытывает в церкви, она спасительна.

Было бы ошибкой сказать, что Великим постом категорически запрещено радоваться. Но представьте себе, что вы готовитесь к делу, требующему полной концентрации всех сил, полной сосредоточенности. Вы же не станете себя в этот момент ничем развлекать и отвлекать. Предположим, спортсмен - фехтовальщик, боксер - вышел на поединок и вдруг задумался о чем-то, помимо единоборства с противником. Он не сможет победить. Нечто подобное происходит и здесь: в невинных радостях и удовольствиях во время Великого поста никакого греха нет. Но если вы откажетесь от какого-то удовольствия, чувствуя, что оно вас рассеивает и расслабляет, это будет правильно.

в: То же самое относится к театру, кино?

о: Традиционно постом люди отказывались от зрелищ.

в: Да, но традиционно постом зрелищные заведения - в большинстве своем - просто закрывались.

о: Сегодня все остается в рамках свободы выбора отдельного человека. Это труднее, с одной стороны, а с другой - гораздо большую ценность перед Богом имеет.

в: Чтение светской литературы...

о: Представьте: пришел человек в церковь, а ему там сказали: ты должен отказаться от литературы, в том числе и классической, в твоей жизни больше не будет ни живописи, ни музыки, ни стихов. Вместо этого - храм, иконы, церковные песнопения, творения святых отцов, Псалтирь и Евангелие. Если человек это примет, то скорее всего он свою жизнь - не духовную, а поначалу душевную - просто изуродует. Естественнее бывает по-другому: читает человек святых отцов, просто знакомясь, просто узнавая, и вдруг в какой-то момент понимает, что иной литературы ему больше не требуется. Не случайно земля в одно время года готова принять семя, а в другое - принести урожай. Вот Великий пост - очень благоприятный период для сеяния. Душа открывается, смягчается, и чтение духовных книг в это время становится особенно благотворным.

в: Знаете, вот это и пугает. Не столько сам пост, выдержишь - не выдержишь. Но ощущение, что ты куда-то движешься и от чего-то на этом пути будешь бесповоротно отказываться. А ведь позади остаются вещи милые, теплые, привычные...

Пост неслучайно называется в церковных песнопениях "весной духовной"

о: С этого начинается путь к спасению - испугаться. В христианстве действительно нет такой точки, на которой можно было надолго замереть. Апостол Петр говорит: для того чтобы сделать свое христианское звание и избрание более твердым, надо постоянно двигаться вперед. Это единственный способ не вернуться назад. Любой откат назад воспринимается душой человека как предательство, это очень опасно.

"Пост - это не какой-то уровень компьютерной игры"

в: Если на время Великого поста выпадают праздники и торжества, передвинуть которые невозможно, - кто-то поедет в гости на Восьмое марта, у кого-то дни рождения близких...

о: Тут надо руководствоваться обстоятельствами и здравым смыслом. Проигнорировав день рождения близкого человека, вы причините ему обиду и боль, потому что это не вписывается в систему вашей сегодняшней жизни. Приходя в гости постом, не надо вызывать к себе сочувствие, повышенное внимание, чтобы весь стол обсуждал, как вы поститесь, а хозяева недоумевали, чем бы вас все-таки угостить. В большой компании можно что-то положить себе на тарелку, расковырять и сделать вид, что едите. Но, если вы находитесь в обществе людей понимающих и близких, не стоит скрывать от них свое решение поститься. Зная вас как человека серьезного и основательного, они наверняка задумаются, что вас к этому решению привело.

в: А вообще - начинать поститься лучше в одиночку или сразу подталкивать, "агитировать" близких?

о: Начинать "подталкивать" близких стоит тогда, когда вы сами на несколько шагов их опередите. И можно будет не подталкивать, а просто позвать за собой. Только реализовав свою ответственность за себя самого, человек может отвечать за других.

в: Запрещен ли в пост алкоголь?

о: Кроме суббот и воскресений. По отношению к алкоголю церковный устав более демократичен. Дело в том, что устав - Типикон - создавался не в России, а на Востоке, где вино - обычный напиток за столом.

в: Растительное масло - тоже только по субботам и воскресеньям?

о: По уставу - да. Но на практике люди, которые начинают поститься без растительного масла, порой теряют впоследствии всякую возможность поста - по причине тех или иных желудочных заболеваний.

в: Значит, с маслом допустимы послабления?

о: Конечно. А если у человека давление 80 на 40, ему придется есть и скоромную пищу. Чтобы его всякий раз из храма на руках не выносили. Плоть, уже угнетенную болезнью, нет необходимости угнетать еще и постом. Лучше обратиться к священнику - желательно к тому, у которого вы исповедуетесь, и спросить: вот таковы мои медицинские обстоятельства, как в связи с этим мне лучше поститься?

в: До поста можно и не знать своих медицинских обстоятельств, они позже вылезут.

о: Бывает. Но тут тоже надо уметь различать - это действительно болезнь или просто...

в: Истерика организма.

о: Да. Плоть, не привыкшая себе ни в чем отказывать, начнет бунтовать и кричать "караул!". Первый крик "караул!" надо переждать.

в: Если на время Великого поста приходится событие, явно чреватое конфликтами, - как лучше поступить?

о: Все ситуации, требующие столкновения мнений, лучше от поста отделять. Опыт говорит, что пост есть время не только молитвы и покаяния, но еще и искушений. На человека, который чуть больше постится и чуть больше молится, темная сила ополчается с особым рвением. Даже в храмах и монастырях Великий пост зачастую становится временем конфликтов и сложностей. Не потому, что люди голодные и оттого злые. А потому, что на этом маленьком пространстве каждый из них старается хоть самый малый духовный подвиг подъять. А кто-то между ними бегает и подбрасывает угольки, чтобы ссора разгорелась из-за пустяка.

в: Если не выдержишь строгостей, нарушишь пост, что делать?

о: Вы идете по скользкой дороге. Упали. Что будете делать?

в: Встану и пойду дальше.

о: Так и здесь. Встать, отряхнуться, продолжать идти. Пост - это не какой-то уровень компьютерной игры, который человек должен пройти без потерь, а если не прошел, то игра закончена. Хотя порой враг именно это человеку и нашептывает. Он говорит: ты нарушь, потому что один раз не считается. А когда человек нарушает, он говорит: ну, ты все равно уже нарушил, нет смысла продолжать...

Однако и выдержав пост, было бы ошибкой думать, что вслед за тем можно расслабиться. Пользы тогда не будет никакой. Пост - это повод собраться и потом не расслабляться. И, быть может, к следующему посту собраться еще больше.

Главные даты нынешнего Великого поста

Великий канон преподобного Андрея Критского - 7, 8, 9, 10 марта

Благовещение Пресвятой Богородицы - 7 апреля

Похвала Пресвятой Богородице - 9 апреля

Стояние преподобной Марии Египетской - вечер 10 апреля

Лазарева суббота - 16 апреля

Вход Господень в Иерусалим (Вербное воскресенье) - 17 апреля

Пасха Господня в 2011 году будет праздноваться 24 апреля.

Елена Ямпольская
Известия.Ру

«Я чувствую в сердце веру. Одно время ходила в храм. Смотрела, слушала, пыталась сосредоточиться. Но в конце концов устала. Не откликается моя душа на все эти обряды. Наверное, они не для меня. Больше в церковь не хожу. С Богом общаюсь сама, в сердце, в душе. Хотя и чувствую при этом, что чего-то мне недостает…» «Меня можно уже, наверное, назвать воцерковленным человеком: в храм прихожу каждое воскресенье и каждый праздник, регулярно исповедуюсь и причащаюсь Святых Христовых Таин. Отказываться от этого не собираюсь, поскольку необходимость сознаю. Но выстоять службу мне по-прежнему трудно. Устаю, скучаю, отвлекаюсь, радуюсь тому, что служба кончается, наконец. Прошу Господа помочь, но только в некоторые моменты богослужения чувствую Его помощь: душа оживает, слышит, откликается. А потом опять — усталость, рассеянность, досада…» «Задался целью — изучить православное богослужение, дабы тупо в храме не стоять. Читал книжки, пользовался православными сайтами. Прежде, чем идти в церковь, старался разобраться, что и почему в ней сегодня будут делать. В результате стал подкованным. Могу ответить на вопрос, какая сегодня читается паремия и почему именно она. Хорошо? Наверное. Но сердце остается холодным. Полюбить богослужение так, как люблю музыку, например,— не могу». Подобные монологи можно слышать очень часто. Но не реже можно наблюдать и другое: искреннюю, органичную, живую любовь к богослужению, открытость ему, радость каждой его минуте. Почему состояние людей, стоящих рядом, столь различно? От чего это зависит? Как полюбить богослужение? Об этом — наша беседа с Епископом Саратовским и Вольским Лонгином.

— Невосприятие человеком происходящего в храме, холодность, скука — от чего это? От незнания? От неосознанного высокомерия? От неправильного настроя — на зрелищность, на яркое эмоциональное впечатление? От отравленности восприятия телевизором и компьютером? От отсутствия духовного опыта, наконец?

— Все эти причины могут иметь место. И говорить о каждой из них можно очень долго. Действительно, у Церкви есть свой язык. Язык этот архаичен, так как он формировался в период поздней античности, но он богат, гибок, разнообразен, и в нем отразилось многое: и высшие достижения античности, и литургическая практика Иерусалимского храма, и пышный византийский придворный церемониал. Яркая образность, постоянное использование символов, с трудом воспринимаемое современным человеком,— это тоже его характерная черта. Церковный язык сложен, но тот, кто думает, что его можно радикально упростить, и этим решить проблемы — ошибается. Этот язык сложился не потому, что отцы и учители Церкви были какими-то заумными эстетами. Церковь на своем языке говорит о простых, но в то же время очень глубоких вещах. Для того, чтобы сознание человека могло вместить хоть часть проповеди Церкви, это сознание необходимо расширить. Язык Церкви (надеюсь, вы понимаете, что речь в данном случае идет не о церковнославянском языке собственно) для того и предназначен, чтобы раздвинуть границы нашего сознания. Тем более, что современный человек в этом смысле действительно узок — уже, чем даже человек Средневековья. Поэтому все опыты, которые приводят к редукции языка Церкви, сводят его к сектантским слоганам типа «Бог любит тебя, аллилуйя!» — просто обкрадывают человека, обедняя и опустошая церковное благовестие.

Незнание языка Церкви — одна из причин того, что богослужение человеком не воспринимается. Те же, кто не боится, по Евангельскому слову, «употреблять усилие», понимают происходящее в храме. Понимают, насколько язык богослужения точен и глубок, насколько он адекватен самому христианству. Проблема в том, что многие сегодня не хотят открывать для себя этот мир. Люди привыкли к поверхностному восприятию действительности и проходят мимо того, что не лежит на поверхности. Не дают себе труда вникнуть в то, что находится за границами обыденности.

— Но как вникнуть? С чего начать? Существует ли здесь какая-то методика?

— Есть два основных пути в Церковь. Первый — это когда человека призывает Бог. Порой самому человеку впоследствии сложно объяснить, как это с ним произошло. Это можно сравнить с влюбленностью: мужчина не может ответить на вопрос: «Почему именно она?», женщина — на вопрос: «Почему именно он?». Сердце откликнулось именно на этого человека. Это сравнение хромает, как все сравнения, но что-то в нем есть: человек слышит голос Бога, и его сердце откликается на этот призыв. Человек может быть интеллектуалом, а может быть простецом. Он может иметь очень сложную внутреннюю организацию или не иметь таковой. Но в какой-то момент своей жизни он слышит Бога. И тогда мир Церкви открывается для него сразу, как будто пелена спадает с глаз. Он может очень многого не знать, но он видит все, происходящее в Церкви, своими духовными очами. Этот путь — дар Божий. Но есть и иной путь — когда человек приходит к Церкви через какие-то умозаключения, через рефлексию. Это чаще происходит с людьми, которые привыкли выстраивать свою жизнь, исходя из логики. Это очень хорошее качество, и таких людей, кстати, немного. Но такому человеку труднее прийти к Богу. Он хочет, он, может быть, умом понимает многие вещи, ему важны книги, важны знания, аргументы, доказательства. Но для того, чтобы та самая пелена спала с глаз, ему нужна молитва. Для того, чтобы Царство Божие увидеть, находясь еще здесь, на этой земле, и именно в Церкви его увидеть, нужно учиться молиться, причем своими словами: просить, чтобы Бог открыл Себя. Если в первом случае Бог открывает Себя не вопрошавшему, то во втором надо просить, чтоб открылись внутренние глаза, чтоб помимо разума включилось сердце. Тогда тот язык, о котором мы здесь говорили, станет понятным.

— Но почему вникнуть в богослужение не хочет подчас человек, привыкший именно вникать — в умные книги, в интеллектуальные фильмы, в философские системы и научные теории? Почему иного нашего интеллигента так трудно убедить в том, что вот здесь, в церкви — тоже стоит потрудиться?

— Потому, может быть, что эти люди привыкли считать себя не такими, как все — «несмь якоже прочие человецы». Человек может не осознавать этого своего высокомерия, снобизма, но внутри него это живет — потребность причислять себя к особому обществу, к интеллектуальной элите. Почему люди, о которых мы говорим, так трудны подчас для евангельской проповеди? Потому что они привыкли получать нечто взамен своих интеллектуальных усилий, хотя бы вот это чувство принадлежности к определенному кругу. А Церковь — она ведь не дает повода считать себя выше других. Она не льстит человеку. И у него нет стимула — не только влюбиться в церковную жизнь, в богослужение, а просто поинтересоваться этим.

Вместе с тем нельзя не заметить: Православная Церковь в последние годы прирастает интеллигенцией. Интеллигенция идет именно в Православие, а не к протестантам, скажем — там интеллигенции практически нет. Люди, умеющие думать и привыкшие к внутреннему труду, находят себя в Православии. Но перед Богом надо предстать с пустыми руками. Не держаться за нажитое: жизненный опыт, интеллектуальный багаж, профессионализм. Перед тем, как войти в храм, надо сдать все это в камеру хранения. И войти с пустыми руками. Потому что, на самом деле, когда человек пытается предстать перед Богом, не упуская ничего из того, что он нажил, у него не получается ничего. То, что он скопил— это хорошо, и не надо переставать этим пользоваться, но просто, входя в храм и становясь на молитву, надо это все оставить в стороне. Потому что Богу это не нужно. И проблема наша не в том, что мы нажили, а что нет. Наша проблема в нашем сердце.

— Не знаю, всегда ли это порождено снобизмом, но подчас человек, входящий в храм, ждет какого-то яркого эмоционального впечатления и бывает разочарован, потому что не получает его.

— Нашему богослужению действительно присуща зрелищность. Но современный человек зрелищностью пресыщен. Та зрелищность, которая окружает нас со всех сторон, производит гораздо более яркое впечатление, нежели происходящее в храме. Красота богослужения подавляется самой обстановкой, можно сказать, что она не имеет нужного фона. Я когда-то прочитал у Ивана Шмелева о том, как звонили в старой Москве колокола, как весь воздух был напоен колокольным звоном. На моей памяти в начале 90-х годов вновь зазвонила колокольня Успенского собора в Кремле. И вот, во время Патриаршего богослужения я вдруг поймал себя на мысли, что ничего особенного не слышу: ну, колокола и колокола. А когда мы крестным ходом вышли из Боровицких ворот, звона вообще уже не было слышно, потому что вокруг шумела Москва. То, что в начале прошлого века воспринималось как нечто величественное и грандиозное, для описания чего даже не хватало слов в языке — теперь кажется чем-то слабым и малозаметным. Впечатление, производимое богослужением, сильно проигрывает впечатлениям обычного сегодняшнего дня. Потому современному человеку не всегда просто богослужение для себя открыть, для этого нужен труд и терпение.

— Очень многие приходят в храм с такой полусознательной установкой: послушаю и посмотрю, посмотрю именно со стороны. И совершенно не соотносят слышимое с собою. Я хорошо помню момент, когда вдруг поняла, что общеизвестное «Да избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды» — это не ритуальное произнесение определенных слов, нет, это про мою скорбь, про мои нужды, про мой гнев. И это не в пространство произносится, это нас, то есть и меня тоже, призывают помолиться Богу об избавлении.

— Большинство из тех, кто ходит сегодня в церковь, сначала пришли именно так: посмотреть и послушать. Они сами подчас не могут сказать, что их подвигло, может быть, простое любопытство, а может быть, потребность души. В начале пути это самое «посмотрю, послушаю» нормально. Беда, если на этом человек останавливается и у него формируется установка: служба в храме — это не для меня. Обратите внимание: многие люди называют себя православными, более того, прихожанами конкретного храма — но не считают для себя обязательным участие в богослужении. В храм они предпочитают заходить тогда, когда службы нет, ставят свечки и уходят — им так проще, легче. Но если мы хотим получить от Церкви то, что она может дать, мы не должны искать легких путей.

— Но бывает так, что человек старается, искренне стремится полюбить богослужение, но никак не может…

— Я бы не назвал это явление массовым, но проблема такая может возникнуть. Поделюсь личным опытом: я через богослужение пришел в Церковь, и для меня богослужение значило и значит очень многое. И, став уже пастырем, я старался содействовать воцерковлению человека именно таким образом: не только через беседы, хотя беседы тоже нужны, и не только через книги. Как только я видел, что у человека есть искренний интерес, я всегда ставил его на клирос — читать, петь, изучать Устав, типикон. Вы бы видели, с какими горящими глазами обычные современные ребята изучали типикон. Это же настолько интересно! На самом деле, церковная жизнь, богослужение — это необыкновенно интересное дело. Но, к сожалению, наши батюшки не всегда понимают, что это самый верный, самый основательный путь воцерковления — дать человеку возможность самому участвовать в богослужении. Человек становится церковным благодаря сознательному участию в богослужении. На моей памяти это произошло со многими людьми.

Можно сделать еще многое — дать людям в руки богослужебные тексты, проводить беседы и занятия по литургике. Все можно сделать, но при одном условии — если священники сами живут этой жизнью, сами любят службу. А если священник сам относится к богослужению поверхностно, воспринимает его как некий досадный довесок к своей основной деятельности — тогда вряд ли он может помочь своим прихожанам.

— А может быть, это проблема веры? Знания как таковые не помогают согреться душе. Живая вера в то, что знания эти истинны,— другое дело. Чтобы полюбить Литургию, надо быть абсолютно уверенным: в Чаше — не хлеб и вино, а Тело и Кровь.

— У меня не было никогда никакой рефлексии по этому поводу. Я принял это однажды и навсегда: в Чаше — Тело и Кровь Христа. И мне не хочется это анализировать. Аскетика говорит, что от помыслов хульных надо отвращаться, а не погружаться в них. Дело рассудка — сомневаться, а дело веры — верить. Рассудку надо сказать: сомневайся, а я буду верить. Периоды уныния и отчаяния бывали и у великих святых. Этим и проверяется наша вера. Конечно, если нет веры, если нет любви к Богу, если нет ощущения живой связи с Ним, связи, хотя бы, скажем так, прерывистой — этих состояний не преодолеть. Мы должны здесь сделать усилие. Святитель Феофан Затворник в своих письмах говорил примерно так: и на небе не всегда ясно. А если это состояние длится долго — значит, надо думать, значит, что-то не так в самом человеке, в его отношениях с Богом.

— А что может быть не так?

— На этот вопрос может ответить только духовник после исповеди. Это очень индивидуально. У одного человека это может быть гордыня. У другого — разлад с совестью, внутреннее согласие с грехом. Самый страшный огонь, на котором горит человек: когда он знает, что занятие его греховно, и продолжает грешить. Бывают и более простые причины. Но, как правило, человек сам сеет и выращивает те горькие плоды, которые потом собирает.

— Мы, современные люди, разобщены. Мы ощетиненные индивидуалисты, и в храм мы приходим зачастую в том же привычном уже состоянии: я для себя сюда пришел, это мне надо, это моя потребность, и больше никого это не касается. Меж тем богослужение по определению своему соборно, это именно собрание молящихся, как и сама Церковь — собрание. Можно ли полюбить богослужение, не полюбив для начала тех, кто стоит рядом, то есть не исполнив призыва «Возлюбим друг друга да единомыслием исповемы»?

— Безусловно, но я против очередности. Все должно делаться вместе. Конечно, нельзя любить Бога, и нельзя любить Литургию, оставаясь при этом безразличным к ближнему. Каждый раз, когда я слышу такие речи: «Люблю ходить в маленький храм, где так мало народу, где вообще никого нет, где меня никто не знает, никто мне не мешает» — мне это как ножом по сердцу. Человек не хочет даже задуматься о том, что есть Церковь, он хочет только одного — чтоб никто ему там не мешал. Те, с кем он должен чувствовать себя единым целым, для него — помеха. Да, одна из функций Церкви, даже, может быть, социальных функций — дать человеку побыть одному какое-то время; иногда ведь без этого невозможно просто прийти в себя. Но побыть одному — не значит отталкивать других. Через какое-то время, возможно, Церковь останется единственным местом, где люди будут иметь не только обязанность, но и стимул быть вместе. Весь остальной мир будет миром, в котором люди будут друг другу безразличны.

— Я хорошо помню тот период своей жизни, когда я с трудом выстаивала службы, казавшиеся непомерно долгими, тяжелыми и малопонятными. И помню безвестную бабушку, сказавшую какой-то своей знакомой: «Мне сегодня надо бы пораньше домой вернуться, но служба меня так захватывает — не могу уйти». Меня это совершенно поразило!

— Это не удивительно. Несмотря на все сложности с пониманием, люди все равно приходят в храмы и все равно остаются в них. Во вновь открытые храмы приходят люди, ранее совершенно незнакомые с языком Церкви, и остаются — ни один из этих храмов не пустует. Мы открываем новые храмы и знаем, что они тоже не будут пустовать. Значит, люди многие слышат этот язык, понимают и следуют ему. А когда человек услышал, понял — тогда к нему относятся слова Христа, сказанные самарянке: кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек (Ин. 4, 14). Посмотрите, сколько недостатков и нестроений в нашей церковной жизни, как часто люди встречают в ней совсем не такой прием, которого ждали,— мы ведь очень несовершенны с человеческой стороны. Но люди не уходят из Церкви, они попробовали живой воды Евангелия и другой уже не хотят.

Беседовала Марина Бирюкова
Журнал «Православие и современность» № 15 (31)

Мы продолжаем публикацию цикла бесед о воцерковлении с настоятелем храма в честь иконы Божией Матери «Утоли моя печали» г. Саратова игуменом Нектарием (Морозовым). Зачем человеку церковная жизнь и как к ней приобщиться? Как нужно читать Евангелие, чтобы сердце не осталось глухо к евангельским истинам? Как научиться молитве? Достаточно ли приходить в храм только для того, чтобы поставить свечи? На эти и другие вопросы отвечает наш собеседник.

– Отец Нектарий, сейчас многие люди интересуются восточными религиями, увлекаются различными учениями. Им кажется, что там есть некая глубина, тогда как православная традиция представляется сводом устаревших обрядов. Что вы могли бы сказать в ответ на такое мнение?

– Весь вопрос в том, чего человек хочет. Создать у себя самого иллюзию поиска, которая его успокоит и даст ощущение хотя бы временной наполненности жизни, или, действительно, прийти к конечной цели и обрести истину.

Да, некоторые люди интересуются самыми различными учениями, но в этом есть противоречие. Все эти учения не могут быть истинными, а зачем они тогда одному человеку? Он же не может по нескольким дорогам ехать, он все равно поедет по одной. Поэтому в таком увлечении есть явно некая интеллектуальная игра. А игра – как то, чем человек наполняет свою жизнь, – это что-то глубоко неполноценное.

Если же говорить о том, что церковная жизнь представляется набором обрядов… Человек настолько умный и интеллектуальный, что может постигнуть сущность многих учений (в которых и сущности-то никакой нет на самом деле), готовый вникать в них, учить для этого древние языки, наверняка, в состоянии открыть Евангелие и прочитать его. Он имеет и возможность прикоснуться к колоссальному по объему корпусу творений святых отцов, который есть в Православной Церкви. И если он этого не делает, то, я думаю, все-таки присутствует предвзятое отношение к Церкви и нежелание смириться. Потому что в чем «преимущество» всех остальных учений перед Православием? Они дают человеку питательную среду для его гордыни, самолюбия. А Православие, напротив, лишает почвы для тщеславия.

Но вы никогда не найдете более глубокую книгу, чем Евангелие. Нигде нет такой ясности, глубины, полноты и исчерпывающего ответа на все вопросы. Все остальное, как осколки зеркала, в которых что-то отражается, но полную картину увидеть невозможно. И человек здравомыслящий неизбежно приходит к Евангелию. А когда он начнет его читать, то не может не прийти в Церковь. Потому что если он идет в какую-то секту, значит, он не честен с самим собой. Откуда взялась эта секта, спустя две тысячи лет после того как Господь проповедовал свое Евангелие? Если Господь основал Свою Церковь, она уже существует с момента ее создания, то где все это время была данная секта? Этого вопроса не может не возникнуть. И так становится очевидно, что любая секта – это самообман.

– А как нужно подходить к чтению Евангелия новичку, тому, кто только начинает знакомиться с жизнью Церкви? Ведь часто человек берет Евангелие, читает, но его сердце остается глухо к прочитанному.

– Подходить к чтению Евангелия новичку, человеку, который только собирается с ним познакомиться, нужно так же, как и человеку, уже живущему в Церкви. Перед чтением Евангелия желательно молиться о том, чтобы Господь открыл ум и сердце для разумения евангельских заповедей, притч, просто слов, которые иначе могут остаться абсолютно непонятыми.

При этом Евангелие – такая книга, которую человеку необходимо читать жизнью. Если человек не пытается свою жизнь мерить Евангелием и исполнять то, о чем он из Евангелия узнал, он его забывает. И существует очень интересный феномен. Вот мы забыли о том, что в Евангелии написано, а затем просто по зову совести один, другой, третий раз исполнили то, о чем читали, и вдруг начинаем вспоминать все остальное. Евангельское слово, действительно, как семя, которое сначала сеется в сердце человека, а потом прорастает.

– Общеизвестно, что основа жизни христианина – молитва. Как человеку, который только перешагнул порог Церкви, начинать учиться молитве?

– В молитве, как говорил святитель Феофан Затворник, казалось бы, нет ничего сложного. Есть Господь, есть ты, тебе есть о чем просить Бога, – вставай и проси Бога невидимого, но присутствующего, о том, что тебе необходимо. Однако когда мы начинаем молиться, оказывается, что наши мысли неизвестно где гуляют, и мы порой даже не чувствуем, что молимся. Почему так происходит? Потому что молитву невозможно оторвать от нашей жизни в целом. Как мы живем, так и молимся, и наоборот. Жизнь питает молитву, молитва – жизнь. Мы ходим двумя ногами, на одной можно какое-то время прыгать, но постоянно передвигаться невозможно. То же самое происходит и здесь. Сделав вперед шаг в молитве, мы должны делать вперед шаг в жизни. А шагнув вперед в жизни, мы можем продвинуться и в молитве.

На самом деле у того, кто хочет быть с самим собой и с Богом искренним, не возникнет вопрос: «Как учиться молитве?». Потому что мы о чем-то попросили Бога, и мы этого действительно ищем и добиваемся весь день. Для нас все это очень живо, мы верим в то, что говорим Богу. А если мы о чем-то просим Бога, а живем диаметрально противоположным образом, то, конечно, у нас никакого живого чувства в молитве не будет, а только ощущение формальности.

Например, утром мы говорим: «Боже, милостив буди мне, грешному». И тут же бьем кого-то за крошечную провинность. Так слова теряют всякую силу. А если, наоборот, кто-то нас обижает, а мы вспоминаем, о чем молились, и понимаем, что это ответ на нашу молитву. Господь говорит: «Вот Я сейчас проверю, считаешь ли ты действительно себя грешным. Ты ищешь милости, и Я тебе посылаю то, за что милость дается, но нужно потерпеть и таким образом милость исходатайствовать». Насколько мы все принимаем всерьез, настолько серьезной и сильной бывает наша молитва. Как у ребенка, который обращается к Богу очень просто. А мы не воспринимаем, к сожалению, ничего просто. Вот мы читаем Евангельское слово, но мы не хотим принять его как нечто, что является законом жизни. Мы ищем массу способов, чтобы понять и истолковать его каким-то аллегорическим образом.

Теперь о практической стороне. Апостол Павел говорит, что мы даже не знаем, о чем нам молиться, если Дух Святой не будет нас в этом научать. А мы еще не способны к различению голоса Святого Духа в своем сердце, потому что оно занято многими вещами, Духу Святому противными. Но были святые, которые сделали свои сердца сосудами благодати, и они оставили нам свои молитвы. И самая первая школа – утренние и вечерние молитвы, которые есть в православном молитвослове. Это самое простое и в то же время самое важное, с чего человек начинает свою церковную жизнь. В этих молитвах он просит Бога обо всем том, что каждому из нас необходимо – о прощении грехов, о вразумлении, о спасении. И учась читать эти молитвы со вниманием, с сердечным участием, человек постепенно учится молиться.

– Многие люди регулярно приходят в храм, ставят свечи, но не участвуют в богослужении, не исповедуются и не причащаются. Можно ли говорить о том, что они себя в чем-то обделяют? Если да, то в чем?

– Давайте примем за данность, что все люди больные. В духовном плане так и есть. Если говорить о физическом состоянии, то чаще всего тоже так. Но при этом некоторые понимают, что они больны, идут к врачу, проходят обследование, получают рекомендации и под наблюдением доктора лечатся. Постепенно они улучшают состояние здоровья. А есть люди, которые, почувствовав себя больными, не задаются вопросом: «Что это такое? Ангина, бронхит или туберкулез?». Они идут в аптеку и покупают те лекарства, которые, как им кажется, больше подойдут в данный момент. Обделяют ли они себя в чем-то? Да. Могут ли они в результате такого самолечения усугубить положение и даже умереть? Да. Вот то же самое можно сказать, отвечая на ваш вопрос.

Бывает, что в храм заходит студент, когда у него начинается сессия, или человек, который перед началом какого-то дела чувствует необходимость в Божией помощи. Но чаще человек приходит тогда, когда у него что-то случилось, когда жизнь его уже стукнула. А произошло это потому, что он к ней подходил не с той стороны и наткнулся на какой-то из ее углов. И все существование человека, который не живет с Богом, представляет собой какое-то скопление углов, о которые он без конца бьется. Но если бы человек уже жил в Церкви, если бы эта жизнь была для него главной и определяющей, тогда бы он понимал закон жизни в целом. И как радостям не радовался бы сверх всякой меры, так и скорбями бы не угнетался чрезмерно. И все то, что приводит человека в храм поставить свечку, чего-то попросить, происходит для того, чтобы его сюда всерьез привести, чтобы он не прошел мимо самого главного в своей жизни – Бога.

Спасение для человека заключается в том, чтобы Бог был для него всем, целью. А для людей, которые приходят в храм о чем-то попросить, но не остаются здесь, Бог является средством. И у кого-то такое отношение, к сожалению, сохраняется десятилетиями и даже всю жизнь. Хотя бывает, что сначала человек прибегнул к Богу как к средству, а потом вдруг понял, что Бог и есть самый большой дар, и просить надо, чтобы он дал не что-то, а самого Себя. И когда это понимание приходит, тогда появляется желание и на службу ходить, и участвовать в церковной жизни. Потому что до конца понять, что такое и кто такой Бог, можно только в Церкви. Только здесь человек постепенно приобретает мистический опыт познания Бога.

Человек, бывает, даже и не знает, что такое Таинство Причащения. И если ему объяснить, что такое Тело и Кровь Христовы, когда он к Таинству первый раз приступает, то он, возможно, и не поймет или оттолкнется от этих объяснений. Но этот человек причащается и вдруг чувствует, что он помолодел на тридцать лет, нет боли, усталости, бесконечных сердечных мучений и угрызений. А происходит так, потому что он получил пусть и малый, но опыт познания Бога, которого вне Церкви у него не будет.

И когда человек говорит: «Да я на концерте испытываю все те переживания, что вы в храме», – он не знает на самом деле, о чем говорит. Потому что мы на концерте были и знаем, что это такое. Но мы знаем, и что такое храм и богослужение, а он нет. Потому что мы все пришли в Церковь с определенным опытом жизни за ее пределами. И в Церкви мы его обогащаем. А у человека, который пытается с нами спорить, есть только опыт жизни вне Церкви, но нет того опыта, который имеем мы. И когда мы говорим о различиях той и этой жизни, наш собеседник не имеет оснований нам не верить просто потому, что он не знает, чем наполнена церковная жизнь. Он может только прийти и испытать, а иначе в своей полемике с нами он будет несостоятелен.

Беседовала Юлия Семенова
«Взгляд-Православие»

— В церкви работаешь? Да у вас там денег куча. Все попы — на «мерседесах»…

Эту фразу я слышу регулярно от самых разных людей. То ли они и вправду видят священников только за рулем иномарок, то ли это миф такой народный в духе поэмы «Кому на Руси жить хорошо», не знаю. Как-то так вышло, что священник на «мерседесе» мне пока еще не встречался, поэтому сказать я про него ничего не могу.

Священник для обычного человека, светского, с советским прошлым — фигура неоднозначная. То ли Дед Мороз, то ли Карабас-Барабас. Но по русским традициям — отпевать-крестить, а теперь — освятить квартиру-машину — нужно: «Мы ж не басурмане!».

И получается такой комбинат религиозно-бытовых услуг, где ходят дядьки с бородами, поют странные песни и еще деньги за это берут. При слове «священник» у постсоветского большинства возникает четкий ассоциативный ряд: церковь — похороны — старухи… Ну и, конечно, деньги — венчаться, креститься, отпевать — «знаете, сколько они берут! В церкви денег — куча».

Помню, в кладбищенской церкви шла служба, стояло несколько человек исповедоваться и с десяток прихожан слушали проповедь, день был Пантелеимона-целителя. Зашла пожилая пара, бабушка с дедушкой, встали в уголок под лампу — записочки писать, о здравии, об упокоении. Диакон как раз дошел до того места жития, когда по молитвам Пантелеимона дитя воскресло, а ехидну разорвало в клочки, как его негромкий голос был заглушен зычным басом дедули: «Татьяну-то забыли, запиши Татьяну-то!». Бабушка что-то ему зашептала. Но дед был непреклонен: «Чего шептать-то! Мы сюда по делу пришли, не то, что эти!» — и широким жестом обвел церковь. Трогательная это была картина — дедушка уже понял, что церковь — нужна, записочки писать, но еще не уяснил, чем она отличается от почты.

Я и сама, будучи ребенком советским, воспитанным на картинках из журнала «Здоровье» (…ей бы песенку спеть пионерскую,/ на лужайке плясать без помех,/ но твердит ей мораль изуверская/ радость — грех, все телесное — грех), к священникам долгое время относилась настороженно — был какой-то подсознательный страх. Впрочем, это быстро прошло. Хотя, помню, как сложно мне было в первый раз сложить ладони лодочкой и попросить благословения. С тех пор я встречала много разных священников.

Видела священника-директора приюта, священника-строителя, священника-художника…

Интересно, что часто у светского человека назвать священника «батюшкой» почему-то язык не поворачивается. Как-то на встрече с отцом Андреем Кураевым некто допытывался, какое у того отчество. Видела я монаха, обучающего слепо-глухих детей, видела батюшку, который ходит в психоневрологический интернат к больным с тяжелой умственной отсталостью, видела в хосписе православного батюшку-англичанина. Батюшки, с которыми мне довелось общаться, были из разных городов. И кроме службы занимались они множеством разных хороших дел. Настоятель церкви на Мамаевом кургане вместе со своими прихожанами взял шефство над ближайшей воинской частью. В местной газете регулярно пишут что-нибудь вроде: «…прихожане вручили денежные призы военнослужащим 8-й мотострелковой роты, которые заняли первое место в войсковых учениях». А недавно этот батюшка собрал инспекторов ГИБДД и прочитал им лекцию о грехе мздоимства. Он, кстати, не только культмассовой работой занимается, его стараниями ни один инвалид-«афганец» из госпиталя без протеза не ушел, собирали деньги всем городом.

Как-то пришлось мне побывать в Тихвине, там один батюшка 10 лет назад основал приют для бомжей. Это вообще-то большая редкость, чтобы такое учреждение столько лет успешно работало. Чтобы посмотреть на это чудо, я и поехала в Тихвин. Несколько часов езды автобусом от Питера по серой дороге, сквозь сплошной туман, без огней. В романе Клайва Льюиса в мир иной попадают именно на таком вот автобусе. Кстати, на обратном пути автобус сломался, и я всерьез опасалась остаться в Тихвине навсегда. В этом городке есть икона Тихвинской Богоматери, а больше нет ничего. Ощущение, что время здесь застряло где-то в глухом «совке». Памятник Ленину на главной площади указывает на храм. Из примет современности — только ларьки и предвыборные листовки. В трапезной храма, где меня кормили с дороги, пожилые женщины пекут просфоры, здесь по-домашнему пахнет кислой капустой, чай наливают в расписные чашки, а время, кажется, не течет совсем, здесь все — вне времени: и этот щербатый чайник, и эти женщины по локоть в муке. Тихвин.

Вместе с батюшкой идем в бомжиный дом. По пути разговариваем, почему заведение такого типа работать не может. Во-первых, среди этой публики невозможно поддержать дисциплину. Во-вторых… Во-вторых и в-третьих — опять дисциплина, в нее все упирается. Соцприют в Москве моментально вырождается либо в ночлежку, из которой ходячие по утрам катят колясочников к метро — просить милостыню, а вечером возвращаются ее пропивать, либо во что-то среднее между тюрьмой и больницей. Подлечатся, отогреются и снова идут на улицу. А еще у них никогда нет документов. А вот тихвинский батюшка договорился с милицией, чтобы документы восстанавливать. И милиция вместо того, чтобы бомжей гонять, занимается тем, чем должна заниматься. Только и всего. Зачем же батюшка, настоятель самой большой в городе церкви, бомжей пригрел? «Жалко их,— говорит.— Зимой, в мороз, стучится человек — раздетый, голодный. Что с ним делать? У меня одно время и в бане жили. Выделила администрация нам аварийное здание, мы его восстановили».

Бывает, конечно, что человек приезжает в Тихвин издалека, прослышав о батюшке-странноприимнике. Но в основном бомжи в Тихвине свои, местные, пьющие, безработные. На много километров вокруг — мертвые и умирающие деревни, где никакой работы, а выпивки сколько угодно. Целый день я провела в Тихвинском доме милосердия. Прав был киношный Жеглов, «милосердие» — поповское слово. Двухэтажный дом, крашен в апельсиновый цвет. Собака на цепи, сарайчики, огород. Деревянная скрипучая лестница на второй этаж. На щите у входа — распорядок дня, в рамочке — поучение «О матерном слове» Иоанна Златоуста. По дому меня ведет Лена, волосы ее желтые от гидроперита, улыбка щербатая, но глаза светлые, ясные, одежда — чистая. Мужчины днем на работе, дома только женщины, Лена да Катя, и комендант, Катин муж, щуплый мужик с татуировкой на руке, пишет в кабинете бумаги. На обед будет «суп с макарон», а на ужин «пшена каша с жиром». Жиры вчера в городе закупили, хорошо! О себе говорят уклончиво, неохотно. Лене 40 лет. Здесь больше года. «Что у меня случилося? С семьей не очень хорошо сложилось. И вот обратилась сюда, к батюшке. Приютили меня, очень я всем благодарна».

Они хорошо живут. Вместо водки вечером чай с конфетами. Показывали свой дом. Тут есть даже комнатка-читальня, в которой читают они вечерами растрепанные книжки советских времен, про труд и про войну: «У нас и «Повесть о настоящем человеке» есть, и «Как закалялась сталь». Библиотеку расформировывали, все книги нам отдали!». Показывали швейную машинку: «Тут же мужики одни, каждому трусы надо. Покупать — никаких денег не хватит. Вот чехол на диван сами сшили!», показывали банки с заготовками, двух свинок в сарайчике, баню. Хозяйство тут натуральное, существуют тем, что сами вырастили, и тем, что заработали на стройке, в храме.

Они все, как протрезвеют, такие рукастые — что хочешь сделают, хоть сарайчик построят, хоть часы починят. Говоря о сарайчике, батюшка мрачнеет. Серега, который сарайчик строил, прошлой зимой пошел в соседнее село и замерз по пьяни. Спиртное тут под запретом. За пьянку выгоняют сразу же. Во дворе, в вагончике — отдельная столовая, где каждый день садится за стол человек 20 «диких», тех, кто не хочет жить по распорядку, да еще и без водки. Поэтому обитают они где-то «на воле», но пообедать приходят регулярно.

Батюшка рассказал мне, в чем секрет его странноприимного дома. Потом я узнала, что по этому же принципу устроены подобные приюты во всем мире — хоть в Тихвине, хоть в Бруклине. Тихвинский батюшка принципы эти угадал стихийно — жизнь заставила. Во-первых — никакого персонала, самоуправление. Бездомные лучше всего слушаются и понимают своих, во-вторых — трудотерапия. За ней в глубинке далеко ходить не надо. Без трудотерапии там не выживешь. Для социальных служб работа с бездомными — обязанность сложная и противная. Куча инструкций, а придет человек, и не знают, что с ним делать — не имеют права поселить, не имеют права лечить. А у батюшки в Тихвине столовая — для голодных. Пришел человек — покормят без всякой справки. А дальше — кто как. Кто неделю проживет, кто месяц, а кто насовсем останется. Так и живет бомжиная обитель в Тихвине уже десять лет. А брат этого батюшки, тоже священник, в Ульяновской области восстановил несколько храмов, строит дороги и мосты, а для бабушек открыл богадельню. Журналисты окрестили его «градообразующим батюшкой». Видимо, это у них семейное. А еще один батюшка мне жаловался: «У меня текучка большая, только обучишь хор, а тут у них уже срок кончается». Батюшкин хор в тюремной церкви поет. Я спросила, много ли народу из его хористов по второму разу в тюрьму попали, батюшка задумался, а потом вздохнул: «Да был один». Это за десять-то лет!

Что было бы в этих глухих углах, скорбных домах и прочих безрадостных местах без этих священников? Часто батюшки эти расхлебывают последствия нашей свободы — возятся с выпускниками детдомов, сиротами, брошенными бабушками, кормят голодных, утешают обиженных. Папа, бросивший четверых детей, живет себе спокойно с новой женой, а бывшей его семье помогает, чем может, местный священник. Только про этих батюшек мало кто знает.

Церковь и общество — противопоставление мнимое. Церковь не в резервации живет, а в этом самом обществе, в том самом государстве, от которого она отделена. И проблемы у священников ничем не отличаются от проблем остальных граждан нашей страны. Они так же заботятся о детях, о больных старых родителях, так же испытывают нехватку денег, болеют, решают квартирный вопрос и ходят по инстанциям в надежде получить хоть что-то от нашего общего государства. Порой церковь и общество разделяет тонкая стенка панельного дома.

Подмосковье. На этой улице все дома — пятиэтажки. Все пятиэтажки — красные, а эти четыре — бледные, как поганки. Тут городская администрация селит льготников. Просит кто-то у государства квартиру, оно его, многодетного, сирого, убогого — сюда, в бледную пятиэтажку. Каждые три года договор найма пересматривают. А за три года многое может произойти. Например, в многодетной семье дети могут вырасти. И вот ты уже не льготник, иди, куда хочешь, освобождай для другого льготника жилплощадь.

В таком доме на пятом этаже живет Света. У Светы — муж и дочка Вика, больная ДЦП. «Во второй комнате сосед жил, умер. Комната пока что наша,— говорит Света.— А как дальше будет — не знаю, пересмотрят договора — переселят нас в коммуналку. А в коммуналке, с больным ребенком — как? Учительница придет с Викой заниматься — куда ее, на кухню?». Недавно денег заняли, дверь поставили железную. Старую дверь пьяный сломал. Девочка дома одна была, алкаш ворвался, напугал ее до полусмерти, это днем было, Света в магазин ушла, а муж ее на стройке был. С мужем Свету сосед познакомил. Сосед у Светы священник, вдовый батюшка. Светин будущий муж у него в квартире ремонт делал, холодную стену утеплял пенопластом. Вот, поженились. Живут хорошо, тихо, муж у Светы не пьет совсем, что для этого дома, конечно, удивительно.

«Батюшка!» — кричит Света. И приходит батюшка. Ему там, за стенкой, слышно. Стены-то картонные. Батюшка тоже здесь временно. Пока матушка была жива, своего угла не было, да и сейчас нет. А детишки — есть. Шестеро.

Представьте себе ситуацию — у человека умерла жена. Остался он один с пятью детьми и… взял к себе еще приемыша из приюта. Работает, не пьет, детей воспитывает. Что бы вы про такого мужчину сказали?

Священник, как солдат, человек подневольный. Служил наш батюшка сначала на Волге, там и детки пошли. Потом стал хлопотать о переводе — матушка очень болела, ей климат не подходил. Перевели в Подмосковье, дали домишко, который пустой стоял пять лет, а до этого в нем три поколения алкашей жило. Дети тогда у батюшки маленькие были, а удобства все — во дворе. Записали матушку с батюшкой в очередь на жилье, только эта очередь с тех пор не сильно продвинулась. «Сейчас лучше стало,— говорят батюшкины дети,— в частном доме мы за водой на колонку ходили». Теперь вот дали эту квартиру, трехкомнатную, тесную, холодную, да и ту — временно. На наружной стене при прежних жильцах росла черная плесень, батюшка делает ремонт, утепляет стену пенопластом, а термометр все равно +16 °С показывает, а ведь не зима еще. Да хоть бы эта квартира своя была, так ведь нет! На следующие три года договор продлят, а потом несовершеннолетних детей всего двое останется. Да еще приемыш, на которого батюшка от государства ни копейки не получает.

Андрюшку крестили за бутылку. Сердобольная старушка узнала, что у соседки-алкоголички ребенок не крещен. Поставила соседке бутылку, чтоб разрешила мальчика крестить. Пока бабуля собиралась в церковь, соседка бутылку выпила и за второй явилась. Приходит бабушка в церковь и говорит: «Вы, батюшка, его окрестите, вот только крестной я быть не смогу. А то будет ко мне за бутылками бегать, вроде как к родственнице». Получается, что некому крестным быть. Мама пьет, папа — наркоман, соседка боится, что делать? Батюшка сказал: «Пишите крестным меня». А через год мальчика в приют забрали, он свидетельство о крещении достал и показывает: «Вот у меня родственник, крестный». Вызвали батюшку в приют. Пожалел он Андрюшку, крестник же — не чужой человек. Подписал бумаги, чтоб мальчишку на выходные и каникулы брать. Как-то взял на каникулы… и не вернул. Договорился в приюте. Патронат батюшке не дали, опекуном Андрюшки отец-наркоман записан. Он и телефон знает, и адрес, только в гости не торопится. А мама — заходит иногда. На ногах не держится, хорошо, если не буянит. Батюшка ее в дверной глазок перекрестит, а дверь не открывает: «Иди с Богом, нечего мальчишку мучить». Андрюша с батюшкиным сыном в один класс ходит, за одной партой сидит.

Батюшка — второй священник в храме, зарплата у него копеечная. А просить никогда не умел, ни у начальства, ни у государства. Собрал бумаги, ходит с ним по учреждениям, а там только руками разводят: «Помочь не можем». Имущества батюшка совсем не нажил, только детей. Смотришь на шкафчики эти старенькие, на кровать детскую, сколоченную из бруса,— плакать хочется. Хорошо, кто-то из прихожан помог кухню обустроить, хоть кухня теперь в порядке. Таких священников часто описывал Антон Павлович — простой батюшка в потертой рясе. Он не умеет просить. Весь день в своей церкви, с прихожанами, вечером — дома с детьми.

Кроме того, что он всем нам батюшка, он еще и детям своим — любящий отец. И ему, как любому из нас, хочется их вырастить и выучить. Старший в институт поступил, на первый год учебы наскребли денег, а дальше как? Правда, дочки, их двое, погодки, в училище поступили, стипендию приносят.

Здоровые, нормальные, красивые дети у батюшки. Все до одного. И никакого конфликта отцов и детей, кстати. Папу любят, друг другу помогают, учатся хорошо, в доме порядок, младшие обихожены. Выживают, как могут. На семь человек — обед приготовить, белье постирать без машинки, да просто прокормить всех — попробуйте. Справляются все вместе. Когда я выходила из батюшкиной квартиры, в подъезде пришлось перешагивать через тело, протянувшееся через всю площадку. Пахло перегаром и мочой. Валялись предвыборные листовки. «Вот так у нас»,— смущенно сказал провожавший меня батюшка.

Ехала я от батюшки, вспоминала его житье-бытье, и комок к горлу… «Младший у нас пуганый,— рассказывает батюшка.— Он один с матушкой был, когда она умирала. Соседи говорят: три дня их не видели. Старшие тогда в лагерь уехали, а я — к больному отцу. А у матушки — сердце слабое. Сколько она умирала, как она кричала-плакала, никто не знает». «Я ночью к соседям побежал,— рассказывает младший, смешной мальчишка в желтой маечке,— стучал-стучал, не открыли, а до звонка я не достал. Надо было в окно им камень кинуть, надо было в окно…» — дальше он говорить не может.

Без матушки живут уже четыре года и Андрюшку взяли уже без матушки. А у него-то, между прочим, и мама есть, и папа, да только толку никакого. Тихо живут, хорошо. Кошка у них недавно окотилась, трехцветная, предлагали котенка на счастье…

А про священников на «мерседесах» я ничего не знаю.

Алиса Орлова

В прошлом номере нашего журнала мы постарались ответить на вопросы, связанные с Таинством Исповеди; сегодня поговорим о Таинстве Причащения Святых Таин. Дело в том, что наши знания о церковных Таинствах далеко не всегда соответствуют нашим действиям. Действия опережают. Мы идем причащаться, не зная ответов на многие вопросы, связанные с Евхаристией, даже не давая себе отчета в том, как мало знаем. На каком-то начальном этапе это, может быть, не беда. Напротив, это говорит о том, что стремление к спасению лежит в каждом из нас глубже сознания. Но долго жить в состоянии такой малоосведомленности нельзя. Наши действия в Церкви должны быть сознательны. Кроме того, даже и при хорошей осведомленности вопросы у нас возникают и будут возникать вновь и вновь. Зададим хотя бы часть из них главному редактору нашего журнала игумену Нектарию (Морозову).

— Начнем со смысла. Все причащающиеся знают, что вино и хлеб в Чаше претворяются в Тело и Кровь Христову, но не всякий при том сходу объяснит: почему Тело и Кровь мы принимаем внутрь? Человеку современной культуры трудно это понять; читая в Евангелии о Тайной Вечере, он также не сразу понимает смысл действий Спасителя, смысл Его слов: …пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов… (Мф. 26, 27-28). Если Кровь изливается «во оставление грехов», то есть ради того, чтоб грехи были прощены, то почему ее надо пить? Вопрос кажется грубым, однако же от него никуда не деться.

— Вопрос действительно грубый, но главная беда этого вопроса не в грубости, а в нехватке доверия к Богу. Если человек имеет тот минимум доверия, без которого вера невозможна, то ему достаточно услышать слова Христа — приимите, ядите: сие есть Тело Мое… (Мф. 26, 26). Нужно ли задаваться вопросом, почему Господь велел нам поступать именно так — есть Его Тело и пить Его Кровь? Некогда первые люди в райском саду задались вопросом: почему нельзя есть плодов с древа познания добра и зла? Не сами по себе задались, а благодаря тому, кто и сегодня нашептывает людям подобные вопросы… Плодов с этого древа нельзя было есть, потому что Господь сказал: нельзя. Потому что Он запретил это человеку. Самое страшное зло заключалась не в том, что человек вкусил плод с древа познания добра и зла, а в том, что человек не доверился Богу. Не поверил Ему, подумал, что Бог его обманывает. Есть вещи, в которых нашим разумом невозможно разобраться. Самый тонкий, самый глубокий, самый изощренный человеческий ум непременно в этом запутается. Почему великие богословы превращались в великих еретиков? Потому что они пытались на человеческом языке объяснить то, что на нем необъяснимо. Преподобный Исаак Сирин сказал, что молчание — это таинство будущего века, а словеса суть орудия века сего. Невозможно, пользуясь орудиями века сего, объяснить то, что относится к веку грядущему. Есть вопросы, ответы на которые нам может дать наше сердце, но не ум, не интеллект. Можем ли мы на человеческом языке сказать, кто такие Серафимы, окружающие престол Творца? А если нет, то как мы можем сказать, что такое Тело и Кровь Христовы?

Причащение Тела и Крови Его — это глубочайшее единение между Богом и человеком. Высшая форма единения людей на земле — это брак. В браке люди становятся единой плотью. А в Таинстве Евхаристии, в Таинстве Причащения Тела и Крови Христовой достигается большее единение. Спаситель говорит: Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни… Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем (Ин. 6, 53, 56). Причащаясь, мы участвуем в Божественной Жизни, и эта Жизнь участвует в нас.

— Значит, это не связано ни с какими древними обычаями, например, с обычаем поедать мясо жертвенных животных?

— Обычай есть мясо жертвенных животных — он скорее прообразователен по отношению к Таинству Причащения.

— Все равно не до конца понятно. Так и должно быть? Именно поэтому Таинство Причащения называют Причащением Святых Таин?

— Да, именно поэтому. И само слово Таинство — отсюда же. Нам неизвестно, как именно, каким образом человеку дается благодать — в Таинстве Крещения, в Таинстве Елеосвящения мы совершаем какие-то очень простые действия. Но эти действия оказываются лесенкой — мы подымаемся к Богу по ней, и Господь нам преподает благодать. Только Богу известно, почему и как это происходит.

— Почему Таинство Причащения называется также Таинством Евхаристии, то есть благодарения?

— Опять-таки, обратимся к Евангелию: И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из нее все (Мк. 14, 23). Евхаристический канон — это время, когда мы благодарим Бога за все. За то, что Он нас создал и ввел в этот мир. За то, что Он не отвратился от нас, когда мы пали, когда мы сами отошли от Него. И за то, что Он дал нам это непостижимое для нашего ума Таинство — ради нашего спасения, ради приобщения к Нему, единения с Ним.

— Последование ко Святому Причащению, которое есть в любом молитвослове,— оно ведь содержит ответы на многие наши вопросы…

— К сожалению, в наших нынешних молитвословах есть очень разные молитвы; но те, которые входят в последование ко Святому Причащению, написаны великими святыми отцами. В них раскрывается не только смысл этого Таинства, но и опыт переживания его теми святыми, которые оставили нам эти молитвы. Вот молитва Симеона Нового Богослова: «…нескверных Твоих причащуся и пресвятых Таин, ими же оживляется и обожается всяк ядый же и пияй чистым сердцем». Обожается — ибо цель пришествия Христа на землю заключается в том, чтобы вернуть нам эту удивительную возможность — будучи, с одной стороны, ограниченными тварными существами, стать, с другой стороны, богами по благодати. Помните, Господь Сам в Евангелии от Иоанна цитирует 81-й псалом: …не написано ли в законе вашем: Я сказал: вы боги?.. (Ин. 10, 34). Вот опять-таки, как это человеческим умом понять: мы люди, и мы можем быть богами по благодати? Не маленькими языческими божками, нет, а — мы можем быть в Боге, и Бог в нас. У Максима Исповедника такое сравнение есть, у кого-то из более поздних отцов: раскаленное железо, которое не перестало быть железом, но в то же время стало огнем.

— Это несколько наивно, может быть, но мы каждый раз ждем от Причастия неких внутренних изменений — умопостигаемых и непосредственно ощущаемых, таких, в которых мы могли бы дать себе отчет. Насколько это оправдано, каких изменений мы можем ждать?

— Изменений не произойдет, если человек, открывший свои уста для причащения Тела и Крови Христовой, не откроет при том свое сердце ни на миллиметр. А если он хоть чуть-чуть свое сердце приоткроет, Господь войдет, и изменения будут происходить. Преподобный Серафим Саровский очень ярко и точно говорил: человек, который постоянно с верою и с должным приготовлением причащается Святых Христовых Таин, постепенно просвещается, освящается и изменяется. Каждый раз, когда мы готовимся к Причастию, мы должны сделать некий шаг вперед. Мы делаем этот шаг, и Господь нас за этот шаг ведет еще на много-много шагов дальше. И если мы за последующее время не отступаем назад, а делаем еще один шаг вперед, то Господь вновь берет нас за руку и вновь дальше ведет — к очищению, к освящению и обожению. Беда, когда мы руку у Него вырываем и сами идем назад. Господь нас ведет вперед, а мы отступаем назад постоянно. Поэтому тех плодов, которых ждем от Причащения, не получаем. Или получаем, но теряем.

— Мы читаем: Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день (Ин. 6, 54), и для многих именно это становится главным стимулом — не только к тому, чтобы причащаться, но и к тому, чтобы в Православие прийти. Обещание бессмертия! О чем следует думать в первую очередь, приступая к Таинству,— о воскрешении в последний день или о том, что сейчас, здесь с нами происходит?

— Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно для начала прояснить: что мы понимаем под бессмертием, а точнее: что мы понимаем под смертью? Подлинная смерть, от которой нас Господь спас и избавил,— это пребывание без Бога. Бог есть единственный источник бытия, источник жизни. Мы сами в себе жизни не имеем, мы получаем ее от Него как дар. Поэтому когда мы говорим о бессмертии, которое получает человек, причащающийся Святых Христовых Таин, то это бессмертие как неотпадение от Бога, как возможность всегда пребывать с Богом. Это как раз то, о чем говорит Симеон Новый Богослов: «…не убо есть един, но с Тобою, Христе мой, Светом трисолнечным…». Конечно, первоначально человек может руководствоваться какими-то примитивными, даже корыстными представлениями о духовной жизни: «Надо причаститься, чтобы со смертью не умереть». Но Господь в человеке изыскивает мельчайшие возможности, те места, к которым может привиться благодать. Корыстное отношение к Таинству — оно невозможно, неправильно, но желание бессмертия может привести человека в Церковь, и затем Господь будет его к Себе приближать и просвещать, разумеется, если человек сам будет прилагать к тому усилия. Тогда человек поймет, что причащаемся мы — не для того, чтобы не умереть, но для того, чтобы быть со Христом. По мысли святителя Григория Паламы, Божественная благодать, которая преподается в Таинствах, не есть что-то внешнее, не есть что-то, что Господь берет и дает человеку как бы отдельно от Самого Себя, нет — благодать есть Сам Бог, действующий в человеке. Бог дает человеку Самого Себя каждый раз. Не здоровье, или радость, или счастье, не бессмертие даже, а Самого Себя.

— Вопрос: «Часто или редко?» — обсуждается постоянно, но какое вообще значение имеет в данном случае периодичность?

— Первые христиане причащались часто (например, в Кесарийской Церкви, по свидетельству Василия Великого,— четыре раза в неделю). Но это был совершенно другой накал духовной жизни. Они были готовы к смерти в любой день, к смерти за свое свидетельство о Христе. И они жили ожиданием Царства Небесного, которое вот-вот придет, вот-вот откроется. А сегодняшнему человеку нужно приготовиться к Причащению, нужно свой ум, свое сердце оторвать от того, чем приходится жить каждый день. Истрезвиться от пребывания в привычных страстях, в привычной суете. Поэтому так часто причащаться, как причащались первые христиане, мы не можем. Нам нужно, по всей видимости, руководствоваться таким принципом: нельзя причащаться слишком редко; в этом случае душа, лишенная общения с Богом, одичает и окажется «звероуловленной от диавола», как говорили святые отцы; но не следует и слишком часто причащаться, дабы не привыкнуть и не потерять благоговения. Человек ведь привыкает ко всему. Золотую середину найти трудно, но архимандрит Иоанн (Крестьянкин) считал, что в среднем человек должен причащаться раз в две недели. Он же советовал причащаться каждую неделю больным людям или тем, кто прошел через оккультизм, через искушение нечистыми духами. Также многие духовники благословляли причащаться еженедельно тем христианам, которые живут строгой внимательной жизнью, стараются по силам подвизаться. Но нужно еще и советоваться по этому поводу каждому человеку с тем священником, которому он исповедуется.

— На ваш взгляд, стоит ли регулярно причащать маленьких детей, младенцев? Один священник с горечью говорил мне, что родители этих младенцев сами причащаются крайне редко, да и в храме-то не бывают: заходят на десять минут, чтобы причастить дитя, и уходят.

— Ребенок очень тонко чувствует атмосферу, в которой он пребывает, не только душевную, но и духовную тоже. Если ребенок, которого причастили Святых Христовых Таин, возвращается после этого в атмосферу, лишенную благодати (той благодати, которая всегда присутствует в доме людей, живущих церковной жизнью), он теряет полученный дар. Если родители причащают ребенка, но при том не заботятся о его православном воспитании, если они сами не являются церковными людьми — большой пользы это не приносит (хотя, с другой стороны — лучше так, чем вообще никак). Вообще же часто причащать ребенка — это очень хорошо. Это реальность: чем чаще ребенок принимает Тело и Кровь Христовы, тем это лучше для его духовного развития.

— В современной церковной практике Таинство Причащения неотрывно от Таинства Исповеди. Отсюда вывод, делаемый большинством: исповедался — значит, готов. А что в данном случае означает готовность или неготовность? Какое Причащение можно назвать недостойным? Слова Иоанна Златоуста — о том, что причащающийся недостойно подобен Иуде, целующему Христа и подлежит вечному мучению — пугают, но в то же время — кто достоин-то, кроме святых?

— Парадоксальный ответ: Причастия недостоин тот человек, который считает себя достойным. Не надо думать, что святые считали себя достойными, напротив: «…вем, яко несмь достоин, ниже доволен, да под кров внидеши храма души моея, занеже весь пуст и пался есть, и не имаше во мне места достойна еже главу подклонити…» — это из молитвы того же Иоанна Златоуста, также входящей ныне в Последование ко Святому Причащению. Никто этого не достоин. Весь вопрос, с каким душевным расположением подходит человек к Чаше. Апостол Павел писал, что в его время многие христиане умирали от того, что причащались «не рассуждая себя», то есть не исследуя собственной души. Греховны, в той или иной мере, все. Иуда был греховен, и Петр тоже. Иуда предал Христа, Петр от Него отрекся. Но в отречении Иуды было сознательное решение и отказ от покаяния как обращения и изменения, а в отречении Петра — обычная человеческая слабость. И за его отречением последовало раскаяние, возвращение ко Христу. Петр в час Тайной Вечери не ведал своей слабости и действительно был готов умереть за Христа, а Иуда, причащаясь, уже был готов предать. Отсюда вывод: если у нас, подходящих к Чаше, есть решимость не повторять более тех грехов, в которых мы только что каялись,— Господь удостоит нас причаститься неосужденно. А если мы подходим с иным расположением, как бы пряча в себе мысль: вот, я сейчас причащусь, а потом буду вести прежнюю жизнь — вот это, по сути, расположение Иуды, это и есть недостойное Причащение. Достойное Причащение — это когда человек всеми силами стремится изменить себя. Преподобный Варсонофий Великий, отвечая на вопросы учеников, говорил: человек должен приступать к Причащению, как больной, приходящий к врачу за исцелением. Если именно исцеления мы ищем — не тела, а души — то Господь нас не осудит. Ведь у Господа одно желание о нас — изменить нас, исправить нашу жизнь, сделать нас достойными Царствия Небесного. И если мы того же от Причастия ждем, оно не будет нам в осуждение.

— Иоанн Златоуст возлагает огромную ответственность на священника за «чистоту источника», то есть за то, чтоб никто недостойный у него не причастился; более того, Златоуст возлагает эту ответственность на всю христианскую общину: «Немалое наказание ожидает вас, если вы, признавши кого-либо нечестивым, позволите причаститься сей Трапезы». Но насколько применимы эти нормы в современной церковной практике?

— Можете ли вы, стоя сегодня в храме и увидев человека, с вашей точки зрения недостойного Причастия, не пустить его к Чаше? Вряд ли: что вы о нем в действительности знаете? В древней христианской общине была другая ситуация. Она являлась именно общиной, в которой каждый был так или иначе знаком с каждым. Хотя соблазн человекоугодия присутствовал и тогда, и далеко не все архиереи и пастыри его преодолевали. Возможно, это имеет в виду Златоуст? Но вот пример из жития святого Амвросия Медиоланского. Когда император Феодосий Великий учинил страшный разгром в Фессалониках, он пришел после этого в храм и желал причаститься. Но святой Амвросий говорит ему: «Ты — убийца, ты не можешь причащаться, ты должен каяться, проводить время в посте и молитве, пеплом посыпать голову». И что же — император посыпал голову пеплом и каялся. Каялся до тех пор, пока святой не увидел: «сильный мира сего» находится в таком сокрушенном состоянии духа, что к нему надо явить милость.

Очевидно, что так поступали далеко не все архиереи, по крайней мере, для императора подобная строгость явилась неожиданной. Однако святой Амвросий «всего лишь» поступил по совести. Если же кто-то в подобном случае «видя, не видит», то вряд ли избегнет осуждения.

— Но кого сегодня священник не должен допустить к Причастию?

— Не допускается к Чаше человек, который живет в смертном грехе и не желает этого греха оставлять. К таким грехам в данном случае будет относиться прелюбодеяние или блуд, прерывание беременности, занятие колдовством, магией, пользование оккультными услугами. Нормы древней Церкви во всей строгости мы применять сегодня не можем, но мы должны понимать: если человек сразу после тяжкого, смертного греха к нам пришел, ему надо дать какое-то время на покаяние. Это время может быть различным (месяц, сорок дней, два месяца), но оно не должно быть слишком долгим, дабы, по слову апостола Павла, сатана не погубил этого человека, не отвел его еще дальше от Церкви. Ведь задача священника в этом случае — не наказать человека, а подготовить его к достойному Причащению. Не к достойному, вернее, а к тому Причащению, которое не будет ему в суд или в осуждение.

Здесь очень разные бывают ситуации. Иногда человек приходит, и выясняется, что он очень давно какой-то страшный грех совершил, а сейчас, может быть, только из тюрьмы вышел. Можно, конечно, дать ему епитимью и сказать: два месяца читай Покаянный канон, а потом приходи причащаться. А можно посмотреть на него и увидеть, что если он сейчас уйдет, то он не придет больше и пропадет. Лучше допустить его до Причастия, а уж потом сказать: читай канон. Бывает такое, что чудо обращения человека происходит после Причащения, даже и полученного «незаконно» — без исповеди, например. Я наблюдал такие чудеса, но это скорее исключение, чем правило.

— Есть, однако, священники, которые в данном вопросе гораздо строже. А иные и неоправданно строги. В православных СМИ не столь давно обсуждался эпизод, когда в одном из московских храмов женщину не допустили к Причастию под Рождество, потому что она в новогоднюю ночь выпила бокал вина и на исповеди об этом сказала. 

— Следует помнить: священник в равной степени несет ответственность как за Причащение недостойного, так и за недопущение до Причастия человека, который в Причастии нуждается. В обоих случаях ответственность за это целиком лежит на священнике. Конечно, кроме тех смертных, тяжких грехов, о которых мы говорили, существуют и другие причины, по которым не следует допускать человека к Чаше. Например: человек не был на вечернем богослужении накануне. Священник не должен его к Причастию допускать: ведь богослужебный день начинается с вечера. Если человек не прочитал Последование ко Святому Причащению, опять-таки, священник допускать его не должен. Но здесь, наверное, надо делать какое-то различение меж людьми, регулярно в храм ходящими и знающими, что на вечерней службе надо быть, что Правило надо читать, и людьми, которые пришли впервые. Человек приходит на литургию, он исповедуется со слезами, с настоящим сокрушением сердца. Ему кто-то сказал, что перед Причащением нужно три дня поститься, и он это делал, а что Правило надо читать — не знал. Что делать, сказать: «Иди, и в следующий раз не приходи, не прочитавши Правила» или все же причастить его, объяснив при этом, что и почему надо накануне читать? Задача священника — приобрести человека для Церкви, а не наоборот. С моей точки зрения, в этом случае человека надо причащать. Однако совершенно неправильно, если священник разрешает человеку, регулярно приходящему в храм, не бывать на вечерней службе или не читать молитвенного правила перед Таинством.

Впрочем, и здесь бывают исключения. У святого Иоанна Кронштадского есть такой пример. К нему приходит женщина и говорит, что не может причащаться: не готовилась, все это время «пребывала в суете». А ее «суета», оказывается, была служением ближнему. И отец Иоанн говорит ей: «Нет, ты причащайся, потому что все твои дела и были как раз подготовкой». Буква убивает, а дух животворит — об этом священнику надо помнить. Ну и, разумеется, не забывать о снисхождении к реальной физической немощи, не требовать от тяжелобольного человека соблюдения «всего во всей строгости», в том числе и поста.

Что касается эпизода с бокалом вина — такая строгость лично мне не кажется оправданной. Новый Год — не церковный праздник, но некоторое снисхождение к этому празднику Церковь все же делает. Пост становится более строгим уже после гражданского Нового года, когда наступает период предпразднства Рождества. И если Новый год не приходится на среду или пятницу, и если в этот день по сложившейся уже традиции служится полиелейная служба мученику Вонифатию или преподобному Илье Муромцу, то упомянутый здесь бокал вина вполне возможен, даже исходя из Типикона.

К сожалению, у нас наблюдается иногда своего рода компенсация: отсутствие должной строгости к собственной жизни оборачивается желанием строго спрашивать с других.

— Людям свойственно ждать от Причастия «телесного здравия», выздоровления от болезней. Для кого-то это — главный стимул: «Мне надо причаститься поскорей, потому что я болею». Насколько это оправдано?

— Когда священник выходит с Чашей, он произносит такие слова: «…во исцеление души и тела. Аминь». Значит, надежда на исцеление тела оправдана. Однако заметьте — сначала речь о душе, а потом — о теле. Если человек ищет телесного здравия и притом не заботится об исцелении души, ожидаемой пользы он не получит. Здесь связь прямая: если наши болезни есть следствие наших грехов, то есть болезни души, то через исцеление души может произойти исцеление тела. Но самоцелью телесное здравие быть не может.

Когда покойного Патриарха Алексия спрашивали, как у него хватает сил на труды, в его возрасте и при его здоровье совершенно невозможные, он отвечал, что его поддерживает и питает частое служение Литургии. И то же могут о себе сказать многие священники, благоговейно и трепетно относящиеся к Евхаристии. Приходишь в алтарь совершенно без сил, но совершаешь Литургию, причащаешься — и будто в тебе, по слову псалмопевца, «обновилась, яко орля, юность твоя».

Беседовала Марина Бирюкова
Журнал «Православие и современность» № 11 (27) 2009 г.

Всегда было ну очень интересно заглянуть за церковную ограду, чтобы посмотреть, как же функционирует эта огромная структура, именуемая Церковью, по каким законам живет? Ведь материальная сторона церковной жизни довольно обширна – здесь строят и реставрируют храмы, что требует крупных вложений, платят зарплату большому числу сотрудников, Церкви просто необходимо иметь свое производство и обеспечивать храмы церковной утварью. Чтобы получить ответы на все интересующие нас вопросы, мы встретились с настоятелем Свято-Троицкого собора г. Саратова, руководителем реставрационного отдела Саратовской епархии игуменом Пахомием (Брусковым).

– Отец Пахомий, что включает в себя структура Церкви – это только храмы или еще какие-то организации? По каким законам и правилам все они существуют?

– Положение Церкви в обществе двойственно. С одной стороны, Русская Православная Церковь – это религиозная организация, зарегистрированная в Министерстве юстиции России. Она включает в себя храмы, монастыри, духовные семинарии, епархиальные управления. Все они, в соответствии с современным законодательством, имеют статус юридического лица, а значит, их деятельность происходит в общем правовом поле. В любой религиозной организации есть свой устав, где прописаны название, цели ее создания, источники дохода, направления деятельности.

С другой стороны, Церковь – это особая организация, главной целью которой является распространение христианства, Евангельского благовестия. И все остальные виды ее деятельности являются лишь средством для достижения этой цели. Этим и обусловлено особое положение Русской Православной Церкви в современной России и ее историческое значение.

– Из чего складывается бюджет каждого конкретного храма, и как он распределяется?

– Главным источником дохода для любого храма являются добровольные пожертвования людей. Это может быть помощь и от прихожан храма, и от посторонних лиц, которые готовы принимать участие в его жизни. Таким образом, религиозная организация, как и общественная, существует не на средства, выделяемые из бюджета, не на доходы, получаемые в результате коммерческой деятельности, а на благотворительные пожертвования. Поэтому мы освобождены от уплаты некоторых налогов, в т.ч. налога на прибыль, земельного налога.

– Но в храмах же организована торговля?

– Да, действительно, в каждом храме есть свечной ящик, куда люди подходят, чтобы купить свечи, образ, крестик, книгу. Но об этом нельзя на самом деле говорить как о торговле. Это называется распространением предметов религиозного назначения. К тому же целью этой деятельности является не получение прибыли для личного обогащения священника или других членов Церкви, а приобретение средств для ведения уставной деятельности: организации богослужения, просвещения, благотворительности, проведения общественных мероприятий, реставрации и строительства храмов.

– Это все или есть еще какие-то статьи расходов?

– Этот вопрос интересует многих людей, и мне часто его задают. При этом люди не отдают себе отчета в том, что интересоваться чужими доходами и расходами, будь то отдельный человек или организация, несколько бестактно. Можно понять, когда человек, пожертвовавший какую-то сумму денег, интересуется, на какие нужды они были потрачены. Но странно, когда такие вопросы задают случайные люди. Когда меня на улице спрашивают, откуда у нас деньги и куда мы их тратим, я всегда отвечаю: «А сколько вы сами жертвуете и принимаете ли участие в жизни Церкви?»

– Просто люди видят, что для украшения иконостасов или при изготовлении куполов часто используют золото. Кому-то это кажется неоправданной роскошью, поэтому и возникают подобные вопросы.

– С древности в нашей стране существовала традиция золотить купола, украшать внутреннее убранство храма. И зачастую это делалось на пожертвования простых прихожан, для которых потребностью души было отдать Богу лучшее. В настоящее время русские люди в первую очередь стремятся украсить свои жилища, а Богу жертвуют по остаточному принципу. Поэтому иконостасы сегодня чаще покрыты позолотой с минимальным содержанием золота. А на купола многих храмов в нашем городе, например, Духосошенственского и Покровского, нанесен нитротитан – специальный материал, в составе которого золота нет.

Но в отдельных случаях сложившиеся исторически архитектурные особенности нельзя игнорировать. Например, Свято-Троицкий собор – памятник истории и культуры федерального значения. Если мы будем использовать нитротитан, то нас просто оштрафуют, потому что за состоянием собора следит служба охраны памятников. Поэтому бывает очень больно и грустно осознавать, что государство поручает нам реставрировать и содержать в надлежащем виде памятники культуры, а средств на это или выделяется в небольшом количестве, или не выделяется вовсе. И мы вынуждены сами изыскивать деньги, и при этом еще и выслушивать порой замечания по поводу «непозволительной роскоши».

– А как определяется зарплата священников, есть ли у них трудовая книжка? Получают ли они премии?

– В настоящее время в храмах трудится немало сотрудников: и священнослужителей, и мирян. Конечно же, они получают зарплату, больничные, отпускные, премии, как и сотрудники любой другой организации. С их заработной платы также отчисляются все предусмотренные законом налоги. И у священников, и у мирян есть трудовые книжки, по достижении определенного возраста они уходят на пенсию.

Однако такое положение существует лишь с девяностых годов прошлого века. В советское время Церковь была полностью отделена от государства, и священники, всю жизнь прослужившие на приходах, не имели права на пенсионное обеспечение, были вычеркнуты из жизни общества. Интересно, что налоги (и немалые), в том числе и в Пенсионный фонд, они платили постоянно.

– Расскажите, где производятся свечи, лампады, подсвечники для храмов.

– Одним из подразделений Русской Православной Церкви является художественно-производственное предприятие «Софрино», оно главным образом и занимается изготовлением церковной утвари. Это кадила, престолы, иконостасы, облачения, ладан и др. – все что необходимо для богослужения. Конечно же, один завод не способен обеспечить все храмы и монастыри России и зарубежья, поэтому за последние 15–20 лет появилась масса других предприятий, частных структур, артелей, иконописных мастерских, которые также работают на нужды Церкви. Произведения искусства, конечно, изготавливаются частным образом, это единичные вещи, а массовое производство лежит главным образом на «Софрино».

– А как формируются цены на те же свечи, иконы, книги, которые можно приобрести в любом храме? Как определяется пожертвование за совершение Таинств?

– Цены на предметы, которые распространяются в храмах, определяются исходя, в первую очередь, из себестоимости продукции и предлагаемой суммы пожертвования. Нужно понимать, что мы не сами свечи катаем. Чтобы их изготовить, нужно найти воск, оплатить труд рабочего. И раздавать бесплатно, например, книги, мы не имеем возможности. Поэтому каждый человек, приобретая что-то, тем самым оплачивает себестоимость и жертвует на нужды храма. В древности христиане приносили с собой все, что необходимо для службы, – свечи, вино, ладан. Сейчас это уже невозможно.

Что касается Таинств, то их нельзя оценить. Мы пишем лишь предлагаемую сумму пожертвования за совершение некоторых Таинств (Крещения, Венчания, Соборования). Она не является обязательной для всех, а для нуждающегося человека Таинства совершаются бесплатно. Но порою бывает так: приходит человек, имеющий деньги, и ничего не жертвует, а старушка, у которой пенсия три тысячи рублей, оставляет из них пятьсот.

– Иногда можно встретить людей с кружками, ящиками, которые на улицах просят деньги на строительство и нужды того или иного храма. В этом не может быть обмана?

– В Саратове есть возможность отслеживать и контролировать ситуацию. Например, в Москве это сделать намного сложнее, поэтому кто-то просто переодевается и так зарабатывает. Если у вас возникли сомнения, всегда можно спросить человека, откуда он, есть ли у него документ, подтверждающий принадлежность к тому или иному храму или монастырю. Если никаких документов у просящего нет, стоит усомниться, и, если вы действительно желаете оказать помощь Церкви, лучше в таком случае просто прийти лично в храм и внести пожертвование на какие-то конкретные цели. К примеру, если к нам обращаются такие люди, я говорю: «Вы можете пожертвовать на реставрацию храма, благоустройство территории, на воскресную школу, обеды для нуждающихся».

Когда человек жертвует, он помогает не только кому-то другому, но и себе. Расставаясь с чем-то, мы учимся жить ради других. Ведь когда мы делаем что-то ради Бога, наше сердце смягчается.

– Я знаю о ситуациях, когда настоятели храмов, священнослужители звонят в ту или иную организацию и просят пожертвовать на храм. На ваш взгляд, это этично?

– Когда мы знаем, что какому-то человеку тяжело, ему нужна поддержка, мы можем за него попросить. Это нормально, в этом нет ничего предосудительного. Но ведь и священник просит не на свои личные нужды, не для себя. Он старается не только восстановить храм, но и создать общину, помочь другим людям и предлагает в этом поучаствовать тем, кто считает себя христианами.

Когда настоятель обращается к директору предприятия, он на самом деле только предлагает ему сделать пожертвование на храм. Решение всегда остается за тем, у кого просят. На наши просьбы кто-то из руководителей откликается, кто-то отказывает в резкой форме. И порой они даже не подозревают, что не только храм находится в тяжелом состоянии, но и сам священник живет в страшной нужде. Ведь батюшка, возможно, живет под гнетом проблем – крыша валится, сотрудникам нечего заплатить, дома ждет семья. Как, на что он живет? К сожалению, этот вопрос никого в большинстве случаев не интересует. И часто в селах священники не живут, а просто выживают.

Редко в наши дни люди сами задумываются над вопросом: «А чем лично я могу помочь храму?». Вот ко мне подошел сегодня человек на улице с претензией: «Почему вы тротуар не делаете?». Хотя тротуар за церковной оградой – городская территория. Но дело даже не в этом, просто, если возник такой вопрос, – придите и помогите нам сделать этот тротуар, поучаствуйте в решении проблемы. Ведь то, что мы делаем, нужно не только нам, а всему обществу. Человек может не верить, это его право, но важно помнить, что в этот храм ходили наши отцы, деды. И на самом деле уже даже ради этого стоит поучаствовать в его возрождении.

Беседовала Виктория Федорова
Взгляд-Православие

В прошлом номере мы начали рассказывать о том, как духовенство и народ готовятся к совершению Великого входа. Осознание своего недостоинства так близко приступать к Царю Славы — Богу, поминовение членов Церкви Христовой, а также перенесение Даров для совершения Бескровной Жертвы и воспоминание погребения Иисуса Христа — вот ключевые моменты священнодействия Великого входа, на которых мы подробно остановимся на этот раз.

"Возьмите руки ваши во Святая…"

В то время как священник читает тайную молитву, а хор поет Херувимскую, диакон начинает каждение сначала алтаря, затем иконостаса, клиросов и молящегося в храме народа. Это наполнение храма благоуханием ладана должно настраивать нас на еще большее молитвенное напряжение и чистоту помыслов перед приближением к Великой Святыне. "Для тонкого слуха верующих, имеющих "чистое сердце", слышен шелест духовных крыл Сил Небесных, наполняющих храм; какое-то особенное настроение посещает души молящихся, настроение, приводящее в трепет сердце и исторгающее слезы…" [1]. Как запах ладана, оставаясь неосязаемым, распространяется беспрепятственно по всему пространству храма, так и действие Духа Святого невидимо, но ощутимо, реально проникает в самое сокровенное нашего сердца. И если Господь не находит в нашей душе уголка, очищенного от страстей, если мы блуждаем мысленно по бесконечным просторам наших страстных воспоминаний и переживаний в преддверии принесения Страшной Жертвы за нас Богом, то, наверное, мы находимся в опасности уподобиться человеку, пришедшему на брачный пир в неподобающей одежде, и быть изгнанными (см.: Мф. 22, 11-14).

К таким переживаниям перед Великим входом призываются миряне; тем в большей степени это относится к духовенству, находящемуся во святая святых — алтаре — и готовящему своими руками все необходимое для совершения служения, на которое со страхом взирают Херувимы и Серафимы. Поэтому священник, предстоящий престолу, трижды читает Херувимскую песнь, воздевая руки, тем самым как бы указывая на устремленность к Небу нашей души. Далее он трижды покланяется престолу и, повернувшись лицом к народу, делает в Царских вратах поясной поклон, испрашивая таким образом прощения у всех присутствующих на литургии. Стоящие в храме люди также ответно кланяются священнику, мысленно еще раз взаимно прощая друг друга и побуждая себя к нелицемерному исследованию своей совести по двум основным христианским заповедям: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим…, возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф. 22, 37-39).

Этот момент перед Великим входом — время решительного разрешения своей души от бремени злобы и ненависти к кому-либо, иначе дальше просто бессмысленно идти евхаристическим путем, поскольку невозможно одновременно благодарить Бога и ненавидеть кого-то без опасности быть подвергнутым участи надменного фарисея (см.: Лк. 18, 11-14). Чтобы избежать этого осуждения, "когда в сердце нашем кипит ненависть и злоба к человеку, мы должны вспоминать о том, что все мы смертны. Настанет час, когда и мы, и враг наш будем лежать вместе в одной земле… Далее, когда в сердце вашем, как змея, сокрыта неприязнь, злоба, жажда мщения, то вспомните: когда вы прощаете человека, то и Господь прощает вас" [2].

Испросив прощения, священник подходит к жертвеннику и кадит его, приклоняя голову. При этом он молится про себя: "Боже, очисти мя грешнаго"; не насытившись глубоко личной покаянной молитвой, которую он читал во время Херувимской, иерей как бы не решается взяться за приготовленное Предложение, чтобы перенести его на Престол. Наконец диакон произносит: "Возьми, владыко", и священник берет в руки воздух, покрывающий потир с дискосом, возлагает его на правое плечо диакона, сопровождая это действие словами: "Возьмите руки ваша во Святая и благословите Господа" (т.е. "поднимите руки ваши к святыне"). И хотя Дары еще не освящены — это еще не Тело и Кровь Христовы, однако на проскомидии они были уже особым образом приготовлены и изображают собою всю Церковь, идущую за Христом, а потому требуют внимательного, благоговейного отношения.

Великий вход

Передавая диакону дискос, священник молится о своем сослужителе словами "Да помянет Господь Бог священнодиаконство твое во Царствии Своем". Диакон, принимая дискос и целуя его и руку священника, отвечает иерею тем же поминовением. Так начинается Великий вход. Процессия, состоящая по порядку следования из свещеносца, диакона и священника, несущего потир, очень медленно, подчеркивая своей неспешностью торжественность и важность происходящего, выходит северными диаконскими дверями на солею и останавливается на амвоне лицом к народу. Таким образом, Великий вход совершается "тем самым порядком и по тому же самому пути, по которому совершался вход с Евангелием. Но уже не ожидание евангельского гласа веселит сердце, а знамение Креста и смерти потрясает душу. Ибо священный дискос с пожренным Агнцем являет страдания и Распятие, а Божественная Чаша с вином показует смерть Господню. Так путь Евангелия стал путем Креста и страданий" [3].

Часто еще в движении диакон по окончании пения Херувимской песни начинает во всеуслышание поминовение на Великом входе Святейшего Патриарха и Правящего Архиерея епархии. Затем диакон заходит в алтарь, а священник обычно кратко поминает еще православных архиереев, священнический и монашеский чин, трудящихся в храме, поющих, благотворителей и молящийся в храме народ — всех православных христиан. Это поминовение, конечно же, является не поименным, а носит общий характер, чтобы не отвлекать присутствующих на литургии от святости момента.

При виде благоговейно движущегося духовенства и помня о том, что на дискосе находится Агнец, еще не освященный, но уже изображающий Царя Славы, смиренно идущего на Голгофу, молящийся народ преклоняет головы. При произносимом поминовении можно не только молиться, но и размышлять о том, что мы, по словам святителя Николая Кавасилы, видим в этот момент "и последнее явление Христа, которым воспламенена была особенно ненависть евреев, и шествие Его из отечества в Иерусалим, в котором надлежало Ему принести Себя в жертву, и въезд Его в город в предшествии и при хвалебных восклицаниях народа" [4].

После завершения поминовения священник также заходит в алтарь и ставит потир и дискос на антиминс на престоле. Хор в это время продолжает пение Херувимской, начиная со слов "Яко да Царя всех подымем…". Прежде чем поставить дискос на престол, священник принимает его у диакона, который держит дискос над головой, приклонившись на одно колено справа от престола. Затем иерей снимает с дискоса и потира покровцы и, окадив воздух, накрывает им сразу оба сосуда, а в завершении кадит поставленное на престоле Предложение. Все эти священнодействия сопровождаются чтением священником тропарей, в которых вспоминается снятие со Креста и положение во Гроб Христа Спасителя ("Благообразный Иосиф с древа снем Пречистое Тело Твое…"), исповедуется величие и вездесущность положенного ныне во гроб ("Во гробе плотски, во аде же с душою яко Бог…"), а также утверждается слава этого гроба, ставшего для нас источником Жизни ("Яко Живоносец, яко Рая краснейший…").

Таким образом, "символическое значение Великого входа явствует из читающихся при сем тропарей. Это знаменует погребение Спасителя. Снятие дискоса с Агнцем с главы диакона символизирует снятие Господа со Креста; каждение Даров напоминает помазание Иосифом и Никодимом Тела Господня благовонными веществами; воздух, которым покрывают оба сосуда, символизирует в данном случае тот камень, которым был привален вход во Гроб" [5].

"Христос посреде нас"

Теперь по перенесении Даров с жертвенника на престол все готово для заключительной части литургии — совершения Евхаристии. Помня о предстоящем служении, иерей, закончив священнодействия Великого входа, смиренно испрашивает у своего сослужителя-диакона самого необходимого в этот момент — молитвы: "Помолися о мне, брате и сослужителю". Действительно, священник, предстоящий престолу, в данный момент в храме является тем, о ком необходима самая усердная молитва. И диакон, как бы ободряя иерея, обращается к нему: "Дух Святый найдет на тя, и сила Вышняго осенит тя".— "Той же Дух содействует нам вся дни живота нашего",— отвечает священник, несколько утешенный братской молитвой за него.

Сразу после этого диакон выходит на амвон для произнесения ектении "Исполним молитву нашу Господеви", которая является по своему характеру просительной. Иерей же читает тайную молитву, в которой также просит от имени присутствующих о том, чтобы принята была наша жертва хваления, чтобы молитвы наши были вознесены к Небесному Жертвеннику и чтобы этот наш малый дар Богу был принят за грехи наши и за людское невежество. Заканчивается ектения возгласом, который указывает нам на источник получения только что просимого нами: "Щедротами Единородного Сына Твоего…".

После обычного преподания мира священником диакон, стоя на амвоне, громко возглашает: "Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы". На что хор отвечает пояснением, Кого сейчас необходимо исповедовать в единстве любви — "Отца, и Сына, и Святаго Духа, Троицу Единосущную и Нераздельную". Смысл этого диалога между диаконом и хором (народом) заключается в том, что "не возлюбивши друг друга — своих братьев во Христе, нельзя возлюбить Того, Кто есть Истинная и Совершенная Любовь" [6].

В алтаре также происходит в этот момент умилительное действие. Все духовенство, служащее в алтаре, поклонившись престолу трижды, отходит в сторону и целует друг друга с трогательными словами примирения. "Христос посреде нас",— говорит старший, а младший священник отвечает: "И есть и будет". Это так называемое лобзание мира. "Оно символически должно обозначать полное внутреннее примирение между христианами, намеревающимися участвовать в таинственном Жертвоприношении. Заповедь Спасителя (см.: Мф. 5, 23-24) прямо предписывает примириться сначала с братом, а потом уже приносить жертву к алтарю. Но это примирение и единодушие не есть только чисто моральное, оно означает не только наличие любви и примиренности между приносящими жертву, но должно быть в такой же мере и единомыслие, полное духовное единение. Поэтому-то непосредственно после целования мира возглашается Символ веры как мерило догматического единомыслия всех христиан" [7].

Иеромонах Дорофей (Баранов)

1. Священноисповедник Сергий Правдолюбов. Объяснение Божественной литургии. ЖМП, №3, 2006. ^

2. Архимандрит Рафаил (Карелин). Путь христианина. Слова и беседы. О любви к врагам. ^

3. Священноисповедник Сергий Правдолюбов. Указ. соч. ^

4. Св. Николай Кавасила. Изъяснение Божественной литургии. ^

5. Архимандрит Киприан (Керн). Евхаристия. ^

6. Священноисповедник Сергий Правдолюбов. Указ. соч. ^

7. Архимандрит Киприан (Керн). Указ. соч. ^

Люди, которым мы задавали этот вопрос — почему ты не принадлежишь к Русской Православной Церкви? — хорошо нам известны. Это не худшие представители сегодняшнего российского общества, поверьте. Напротив. Неумным, безнравственным, циничным людям мы просто не стали бы задавать этот вопрос. Людям, с которыми нас ничто не объединяет, не роднит — тоже не стали бы. Наши собеседники дороги нам. Это наши друзья, наши верные товарищи, это сильные, талантливые люди, умеющие делать добро, помогающие жить подчас уже самим фактом своего существования.
Оставляя за ними право на их собственное мнение и на его выражение, радуясь общественной свободе, предоставляющей каждому такое право, мы, тем не менее, не можем быть безразличными к тому факту, что наши ближние отвергают Церковь.
Во-первых, нам хотелось бы, чтоб они тоже стояли на самой прямой и верной дороге к небу. Это вопрос отношения к ближнему, вопрос любви. Во-вторых, это вопрос испытания истины. Когда люди отвергают то, что мы принимаем как свое и всеобщее спасение,— вызов требует ответа.
В-третьих, нам обидно за Церковь, которая теряет ТАКИХ ЛЮДЕЙ. Церковь должна прирастать и процветать такими личностями, такими гражданами, такими профессионалами, наконец, если она хочет иметь будущее, достойное ее предназначения.
Чья это вина — то, что мы теряем хороших людей? Их? Наша?
Мы благодарим всех наших респондентов за согласие и участие. Все они согласились легко и охотно — уговаривать никого не пришлось. И знаете почему?
Потому что им самим интересно, что Церковь ответит. Они нуждаются в ее ответе — сознательно или подсознательно. Они хотят, чтоб люди Церкви их переубедили — даже если сами себе в этом не признаются. Поэтому мы обратились к настоятелю Свято-Троицкого собора города Саратова игумену Пахомию (Брускову) с просьбой ответить нашим оппонентам.

Ирина, 42 года, менеджер:

— Не вижу смысла в том, что в Церкви происходит. Не могу, например, понять, зачем нужно изо дня в день монотонно повторять одни и те же тексты. И какой смысл в моем присутствии при произнесении этих текстов. Ну, кому это нужно, скажите — Богу? Зачем это Ему? Людям? Но зачем людям слушать или произносить одно и то же много раз? Если им нужно просто знать этот текст, они могут взять книгу и прочитать. Или им нужно каким-то образом выражать свое согласие с этим текстом? Но зачем его выражать, если Бог всеведущ? Он и так знает, с чем человек согласен, а с чем нет.

Я читала книжку, где всячески подчеркивается отличие Православия от первобытной магии. Но что это, если не магия — ритуальное повторение одних и тех же текстов изо дня в день? Если уж на то пошло, мне ближе протестанты, чем православные. Для протестантов главное — смысл текста. Знание, понимание этого смысла. Вот почему они читают этот текст на современном языке — на языке той страны, в которой служат. В России — на русском. А для православных главное — ритуал произнесения. Поэтому они используют малопонятный церковнославянский. Я не вижу разницы между молитвой и заклинанием, хоть мне и твердят, что эту разницу я обязана видеть.

Еще я обязана видеть разницу меж идолопоклонством и почитанием иконы в Православии. Но тоже не вижу, извините. Меня призывают поклоняться якобы не самой иконе, то есть не доске, не краске, а тому, что изображено. То есть икона — это символ. Но если это только символ, какой смысл во вполне физическом контакте с этим символом? Зачем люди прикладываются к иконам?

— Дело в том, что молитвы — это не просто тексты. Нас часто спрашивают: как вашего Бога увидеть? Для того, чтобы Бога увидеть, надо сердце свое сделать чистым. Каким образом? Следуя опыту тех людей, которые прошли уже этот путь. Когда мы хотим научиться тому, чего не умеем, мы всегда принуждены обратиться к тем, кто уже это умеет, и попросить нас научить. Иначе нельзя. Нельзя научиться играть на музыкальном инструменте, не зная нот. Святые оставили нам свой опыт — опыт следования за Христом — и этот опыт заключен в словах их молитв. Я не думаю, что женщина, которой молитва кажется первобытным магическим заклинанием, когда-либо брала в руки молитвослов и пыталась молиться по нему. Если бы она попыталась это делать в течение какого-то времени, хотя бы в течение двух недель, ее отношение к этим текстам изменилось бы. Действительно, если повторять молитвы как заклинание, как заговор, как некую формулу, которую человек произносит, не прикладывая ни сердца своего, ни сознания,— можно сойти с ума. Но в Церкви совсем иначе. Произнесение молитв — не самоцель. Мы произносим молитвы и спрашиваем себя, согласно ли наше сердце с этими словами. А если оно не согласно, то в нашем сердце есть проблема. Чтобы человек развивался, чтобы он становился личностью, нужен труд, нужно учение и нужно повторение, конечно. Вспомним молитву оптинских старцев — удивительная молитва! «Господи, дай мне душевное спокойствие, чтобы встретить все, что принесет наступающий день… Дай мне всецело предаться воле Твоей святой… Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая…». Если человек каждое утро молится этими словами, он напоминает себе о том, что в его жизни важно и как ему надлежит жить. Если он не будет делать этого усилия, напоминать себе об этом, он быстро об этом забудет.

Теперь о почитании икон, о традиции прикладываться к ним. Да, икона — это только изображение. Фотография вашего ребенка — тоже всего лишь изображение. Но вы почему-то носите ее в бумажнике, держите на рабочем столе, куда бы ни ехали — всегда берете с собой. А портрет умершего члена вашей семьи — почему он висит на стене в вашем доме? Таково свойство человека — он не может быть равнодушен даже и к изображению того, что ему дорого. Да и к собственному изображению мы, как правило, неравнодушны.

Есть замечательный пример из жизни Стефана Нового, мученика, пострадавшего в период иконоборчества. Когда его привели на суд к императору и стали обличать в «идолопоклонстве», он попросил у императора монетку с его, императора, изображением, затем плюнул на эту монету, бросил ее на землю и стал топтать. Император разгневался, а мученик сказал ему: «Царь, как же нам тогда относиться к тому, что твои люди топчут и сжигают изображения нашего Господа?».

Чувство, которое заставляет православного христианина прикладываться к иконе,— это чувство благоговения, чувство любви к святыне. Человеку, который не испытывает этих чувств, трудно это объяснить.

* * *

Станислав, 55 лет, журналист:

— Я не хожу в церковь, потому что не вижу необходимости подтверждать свою веру на людях. Отношения с Богом — это отношения интимные. Верить в Бога — это естественное свойство человека, это то же, что дышать. И это не нуждается в обрядах. Я исполняю заповеди. Это и есть мое служение Ему. Я уважаю церковных людей, тех, кто очень искренне к этому относится. Но сужу человека не по участию его в церковных обрядах, а по поступкам.

У меня двойственное отношение к недавно выстроенным храмам, и вот почему. Я знаю, что эти богатые спонсоры, или как их — жертвователи,— они жертвуют на строительство храма, ограбив перед тем тысячи людей. Они воруют миллиардами, а на Церковь жертвуют миллионы. А нам предлагают восхищаться их «добрыми делами». Еще и потому мне в храм не хочется.

И все-таки это, наверное, не совсем мне чуждо. В молодости, в советские еще времена, я работал в Рязани и однажды зашел там в старую церковь. Народу было совсем мало. Пел хор. Горели свечи, и сверху проникал свет. Сколько лет прошло, а я помню эти минуты. Я почувствовал, что моя душа отдыхает.

— Станислав считает, что его любовь к Богу не требует никаких внешних проявлений, поскольку глубоко интимна. Но мне хотелось бы спросить его: а любите ли вы своих близких? Да? А что вы делаете для них? Все, что можете? А могли бы вы представить себе такую любовь к близким, которая не заставляла бы вас ровно ничего для них делать и не нуждалась бы — по вашему же выражению — ни в каких внешних проявлениях? Вот так же и вера, по слову апостола, без дел мертва. Вера — это не субъективное переживание, а следование Слову Божьему. Станислав считает, что он соблюдает заповеди. Что он имеет в виду? Десять заповедей, данных Моисею? Действительно, по ним «отчитаться» просто: не убивал, не крал и даже не прелюбодействовал. Но может ли этот человек с уверенностью сказать, что он любит своих врагов, как заповедал Спаситель? И разве он не знает — если он читал Евангелие — что Христос заповедал нам участвовать в Евхаристии (Ин. 6, 54–56), а Евхаристия совершается только в Церкви?

Обратите внимание на то, чем кончается монолог Станислава: он вспоминает, как много лет назад вошел в старую маленькую церковь в Рязани… Что он почувствовал тогда, в глухие советские годы? Он почувствовал, что попал к себе домой. Его душа это ощутила. Но потом он почему-то сказал себе: ладно, было и хватит. И не пошел дальше. Не послушал собственную душу, потянувшуюся домой…

Кстати, о наших жертвователях. Не от одного Станислава приходилось слышать, что храмы строятся «на ворованные деньги». Вообще, законность или незаконность получения каким-либо гражданином денежных средств — это дело правоохранительных органов, Церковь в этом разбираться не обязана совершенно. Я вполне допускаю: среди денег, пожертвованных на строительство храмов, на другие нужды Церкви, могут быть деньги, полученные небезупречным путем. Но если человек хотя бы часть полученных таким путем денег отдал на строительство церкви в отдаленном селе, где много лет никакого храма не было, можно надеяться, что это ему зачтется. И что зло в данном случае обернется благом.

* * *

Александр, 34 года, редактор одного из саратовских изданий:

— Я бы сказал так: хожу в храмы, но не в Церковь. Исполнение церковных обрядов — это не главное назначение храма для меня. Я убежден, что большинство старинных церквей — тех, которым более двухсот лет,— строились именно на «святых местах», на местах с огромной положительной энергетикой, эти места выбирали посвященные люди. Вот почему в этих храмах по сей день чувствуется присутствие Бога. Но в «Утоли моя печали» я принципиально не пойду. Не может быть храма там, где был планетарий. Энергетика оттуда ушла, я чувствую это за версту. Никакой священник не сможет это здание на самом деле освятить.

Я считаю Серафима Саровского своим покровителем после посещения Дивеева, потрясшего меня до глубины души. Но женщины, с которыми я столкнулся в нашем саратовском храме Серафима Саровского, своими замечаниями и нравоучениями отбили у меня всякую охоту молиться.

Когда у нас родилась дочь, ее жизнь была в опасности из-за сложных родов. И произошли два события, которые стали для меня спасительной ниточкой. Первое: обокрали мою квартиру. Причем воры не тронули ничего из детских вещей. Второе: в тот же день я пошел в Духосошественский храм, и ноги сами привели меня к иконе Ксении Петербургской (дочь мы уже решили назвать Ксюшей). Молясь, я простил тех, кто нас обокрал. Я почувствовал, что это была своего рода жертва за жизнь нашего ребенка. На следующий день врачи сказали нам, что жизнь Ксюши вне опасности.

Однажды я решил исповедаться. Отнесся к этому очень серьезно. Но у батюшки не было никакого понимания. Было ощущение, что он просто исполнил какую-то формальную обязанность. И я понял, что церковь — это только социальный институт. А вера, даже конкретно — православная вера — существует помимо этого института, как бы вокруг него. Поэтому я считаю себя православным, хотя с момента первой своей исповеди ни к одному священнику близко не подходил.

— То, что Церковь — это не просто здание с крестом наверху, то, что это не совсем обычное место — интуитивно чувствуют многие из тех, кто Церковь отвергает. Многие пытаются ею воспользоваться, ничего ей при этом не отдавая: «Когда тяжело — захожу в церковь, постою, поставлю свечку… Но больше ничего делать не буду». Это такой утилитарный подход. И он характерен для Александра. Он съездил в Дивеево, и его там пробрало. Не удивительно. Один человек мне рассказывал, как вошел в древний храм в Абхазии: «Нахлобучило конкретно». Ну а дальше-то что? Преподобный Серафим Саровский, которого Александр считает своим покровителем, неотрывен от Православной Церкви, так же, как и Ксения Петербургская, которая помогла маленькой дочке Александра. А чем он им отвечает? Где его благодарность? Их помощь он принимает, но Церковь, к которой они принадлежали, отвергает. Называет себя православным, но в чем его православность — непонятно. На ее месте — оккультные рассуждения об энергетике. Совершеннейшая путаница.

* * *

Анастасия, 27 лет, домохозяйка:

— Одно время я ходила на службы более или менее регулярно. И у меня сложилось очень неоднозначное впечатление. Для священнослужителей процесс важнее результата. Соблюдение всех правил важнее Того, для Кого это все делается. Церковь — это не только место для молитвы, это еще и жестко структурированный институт. В него вписываются те, кто не задает лишних вопросов, а смиренно исполняет указания батюшек. А тот, кто задает вопросы, кто пытается что-то себе уяснить и обосновать свое пребывание в Церкви,— тот в ней не ко двору. Это не приветствуется! Вот почему я не знаю, православная ли я. Не лучше ли просто быть христианином, молиться и соблюдать заповеди? А «православность» воспринимать как какой-то особый вход, которым можно воспользоваться или не воспользоваться. Можно пройти общим входом, хотя это и сложнее. То есть меньше шансов дойти.

Но при всем этом я хотела бы воспитать свою дочь так, чтобы она не имела этих сомнений. Чтобы для нее вполне естественно было пребывать в Церкви. Сомнения — это ведь такая уловка мозга. Сомнения — от интеллекта, а вера — от сердца. Если сердцем правит голова, это очень грустно. Поэтому я молюсь, чтоб хотя бы дочь избавилась от сомнений.

— Анастасия также понимает — соприкоснувшись с Церковью, она соприкасается с чем-то высоким, с чем-то, что может поднять, вдохновить. Не случайно же она желает этого блага своей дочери! Но сама предпочитает некий другой путь, потому что ей кто-то чего-то не объяснил в храме, не был к ней внимателен. Но дело вот в чем: если человек действительно хочет найти ответы на свои вопросы, он их найдет. Хотя жаль очень, что ему приходится пробираться через такую чащобу. Да, у нас не хватает священников, не хватает пастырей, которые готовы этим заниматься, и это горько, и хочется сказать людям: простите, что мы не всегда можем вам помочь. Но с другой стороны, из своего пастырского опыта я знаю, что очень часто человек, как бы просящий совета у священника, на самом деле не собирается этому совету следовать. А когда священник в конце концов говорит ему: «Раз ты меня не слушаешь, делай, как хочешь», человек обижается: «Я так и знал, что Церковь не может помочь мне в моих проблемах». Обращаюсь через вас к Анастасии: приходите, поговорим, я постараюсь ответить на все ваши вопросы. Кстати, это не только Анастасии касается. Это касается всех ваших собеседников.

* * *

Виктор, 28 лет, фотохудожник:

— В юности, в 18, кажется, лет, я очень хотел поговорить с каким-нибудь хорошим батюшкой. Не удалось. Батюшки у нас слишком занятые, чтоб с каким-то нищим студентом говорить. Знакомая бабушка посоветовала сначала службу отстоять, потом свечку купить, потом иконку. А потом уж к батюшке идти. Но меня такой расклад не устроил.

Потом были прочитаны книги. Вузовские учебники по мифологии, религиоведению, некоторые исторические труды… И в итоге я верую. В некоего своего единого Бога. Не принадлежащего ни одной из религий. Хотя мне нравится, например, буддизм, своим положительным началом и духовностью. Христианство я тоже принимаю. Но нынешнее российское Православие — нет.

Почему? Потому что оно агрессивно. Оно навязывает себя обществу. Как отец пятилетнего сына, я против преподавания Православия в школе, хотя не против того, чтобы дети были осведомлены о разных религиях. Но это должен быть толерантный курс — все религии должны быть представлены равно, ни одна не должна преподноситься как истина в конечной инстанции. Когда мой сын вырастет, он сам сделает выбор. А чтоб ему что-то навязывали сейчас, я не хочу.

— Виктор считает, что Церковь агрессивна и навязывает себя обществу, что общество и государство принуждены все время оглядываться на Церковь, учитывать ее мнение…

На самом деле, Церковь никому ничего не навязывает, она свидетельствует об истине. Если общество безнравственно, оно всегда осуждает Церковь, потому что Церковь ему мешает. Но Церковь неотделима от народа, и она чувствует за него, за его состояние ответственность. Ответить на вопрос: «Почему основы православной культуры, а не толерантный курс всех религий?» — очень просто: ваш ребенок начал говорить на русском языке, а не на китайском. Человеку свойственно передавать своим детям то, чем он сам владеет. Язык, культуру, нормы морали, нормы поведения. Вы ведь не только говорить сына научили, вы научили его еще умываться по утрам и почему-то не сказали так: пусть пока бегает неумытый, а подрастет — сделает выбор, умываться или нет. Исходите хотя бы из того, что преподавание ОПК уж точно не принесет вашему ребенку никакого вреда, а вот многое другое — широко распространенное, общедоступное и действительно навязываемое — может принести колоссальный вред. Логичней тревожиться об этом, а не о том, что вашего сына «зомбируют» Православием.

Этот абстрактный Бог, которого Виктор себе выдумал на основе вузовских учебников… Он настолько абстрактен, что и относиться к нему можно только абстрактно, не принимая всерьез. Такой Бог ничего от меня не требует, а значит, и я ему ничем не обязан. Живи как хочется и как удобно, да при этом еще и совесть спокойна — я верующий. Верить надо во что-то конкретное, а не так — «что-то такое там есть». Бог христиан — это живой Бог, это Личность, с которой человек вступает в диалог и перед которой он смиряется, осознавая собственное несовершенство. Впрочем, я полагаю, что буддисты Виктора в его рассуждениях тоже не поддержали бы.

* * *

Алла, 51 год, филолог, преподаватель:

— Парадокс в том, что в храмах я бываю почаще иных, называющих себя православными. Я с юности очень люблю церковную культуру и архитектуру, и хоровую музыку, и иконопись. По великим праздникам всегда стараюсь побывать на службе, конечно, там, где хороший хор. Много ездила по старинным русским городам и везде спешила видеть храмы. Во всех музеях прежде всего прочего ищу экспозиции старинных русских икон.

Притом не крещена, и теперь, в солидном возрасте, точно знаю, что креститься не буду. Почему? Мне очень хочется вам встречный вопрос задать. Вы действительно верите, что к некоей деве из Назарета явился архангел Гавриил… и далее по тексту? Вы действительно верите во все эти события как в реальность? Я, простите, в это поверить не могу. Я еще в четырехлетнем возрасте в Деда Мороза со Снегурочкой не верила. Так уж я устроена — не верю в то, чего не бывает. Религия для меня — это богатейшая культура, но это не истина и не то, чем я должна определять всю свою жизнь.

— Алла, если разобраться, тоже пользуется тем, что ей дает Церковь, не желая при этом Церкви ответить. Если религия, создавшая такую культуру,— это просто вымысел, то как же эта культура может быть такой богатой и глубокой? Если древняя икона вдохновляет ее, то надо, наверное, задуматься о том, чем вдохновлялся иконописец. Троица Рублева — это ведь не просто красивая икона, это свидетельство красоты неземной. То же можно сказать и о духовной хоровой музыке.

Что же касается Деда Мороза со Снегурочкой, то есть утверждения Аллы о том, что она не может верить в «то, чего не бывает»,— это не такой простой вопрос. У каждого из нас есть определенный жизненный опыт, какие-то научные познания и привычка объяснять окружающий мир причинно-следственным образом: вода замерзла, потому что температура опустилась ниже нуля. Но каждый из нас при этом чувствует: материальным, причинно-следственным образом мира не объяснишь, возможности научного познания ограничены. Первое, что нельзя объяснить в научных терминах,— это сам человек, личность. В принципе, что такое человек? Белковый организм, замкнутая биологическая система. Значит, все, что с ним происходит — его чувства, его реакции, его поведение,— обусловлено движением молекул, какими-то биохимическими процессами? Нет, однако, любой из нас понимает — биохимическими процессами личность не объяснишь и не исчерпаешь. Человек встречается с Творцом внутри себя, в собственных глубинах, а ведь с Аллой именно это происходит, когда она смотрит на свои любимые иконы, хотя она и не хочет этого признавать! А когда эта встреча произошла, когда она осознана, тогда человек должен поверить во всемогущество Бога, в Его любовь к людям и уже не говорить «такого не бывает».

* * *

Виктория, 33 года, домохозяйка:

— Я — мать ребенка-инвалида. Вы знаете, что это такое? Нет, вы этого не знаете, если в вашей жизни этого нет. Жизнь моего сына зависит от страшно дорогих лекарств, и я годами живу в страхе, что не будет этих лекарств или не будет на них денег. И у нас еще не худшее положение. Я как отлежу с сыном в больнице месяца три, такого там насмотрюсь….

И когда я вижу, как очередные купола кроют позолотой… Мне просто хочется кричать: да отдайте же вы эти деньги больным детям, если вы на самом деле исповедуете религию любви, если ваш Бог действительно велел вам любить ближнего! Дети погибают, а они строят один роскошный храм за другим, и ужасно этим довольны: «За год в нашей епархии построено столько-то храмов». Постройте вместо всех этих храмов одну детскую больницу с нормальным современным оборудованием, сделайте так, чтобы она была действительно бесплатной для всех нуждающихся. Вот тогда я вам поверю. А пока ваша Церковь — не для меня.

— Очень жаль Викторию. Я думаю, что ее слова — это просто выплеск боли и огромной обиды на общество, неспособное ей помочь. Да, благотворительная деятельность Церкви сегодня очень и очень ограничена. По объективным причинам. Церковь — совсем не богатая организация. И «роскошные храмы» (если их можно этим словом назвать) мы строим не за собственные деньги, а за счет средств благотворителей. Но, в конце концов, нужно понимать: эти храмы заполняются людьми. Такими же людьми — с такими же бедами, проблемами, трагедиями. Среди моих прихожан есть родители детей-инвалидов, и у многих из этих детей положение, возможно, еще и похуже, чем у ребенка Виктории. Тем не менее и они сами, и их дети радуются, видя, как золотятся над городом новые купола. Потому что благодаря Церкви они обретают силы, укрепляются духом.

* * *

Наталья, 39 лет, журналист:

— Я — христианка по убеждению своему, но вот православной мне быть не хочется. РПЦ раздражает меня своей нетерпимостью. Она считает, что обладает монополией на истину, а другие религии, другие церкви, в том числе и христианские, не имеют в ее глазах права на существование. Или, как минимум, неполноценны по сравнению с ней. Вместо братского отношения — вражда, конкуренция, и методы в этой конкуренции используются нечестные, а именно — поддержка государства. И все это под лозунгом «Мы — православная страна». Да, государственной религией России в течение веков было Православие. Но о чем это говорит? Только о принуждении, о несвободе. Попробовал бы кто исповедовать иную религию, хотя бы католичество,— при Иване Грозном! Да и при Николае Втором, в общем, не рекомендовалось от стада отбиваться. Не было бы принуждения, имели бы люди свободу выбора веры — картина была бы совсем иной. РПЦ пора, наконец, освободиться от этого державного подхода, признать себя всего лишь одной из конфессий, обитающих на российской территории. Это было бы ей самой на пользу, кстати, послужило бы ее обновлению, оживлению религиозного чувства.

— Православная Церковь пользуется поддержкой нынешней российской власти? А какую религию поддерживает власть в Израиле? А в Италии? В Греции? И никто этому не удивляется, заметьте.

В том-то и дело, что мы — не просто «российская территория», а Россия. Наша культура — не от буддистов, не от мусульман и даже не от протестантов. Православие в российской истории было не тем, что навязывалось силой, а тем, что из века в век создавало государство, создавало народ. Мы не вправе терять свою национальную идентичность, свое лицо. Поэтому то, что вновь избранный президент в день инаугурации едет не куда-то еще, а именно в православный храм и на глазах у всей страны принимает благословение Церкви,— вполне естественно.

Вот пример из Интернета, один из бесчисленных диалогов после смерти Патриарха Алексия II. Пользователь №1 возмущается пышностью похорон, трансляцией и т. д., ведь покойник всего лишь «лидер одной из конфессий», не более того. Пользователь №2 сходу отвечает: «Простите, он не лидер одной из конфессий, а Патриарх всея Руси». Этого достаточно!

О «монополии на истину», о пресловутой «нетерпимости православных» с точки зрения нашей собеседницы Натальи и других. Если человек выбирает Православную Церковь, то он выбирает ее не как товар в магазине, не как одну из многих равноправных конфессий (версий), а как единственный подлинно спасительный путь. Вот почему отвергается экуменизм, вот почему не будет никаких общих служений. Говоря Православной Церкви «да», человек неизбежно говорит всему остальному «нет». Вот в чем состоит, собственно, наша «нетерпимость». Но из этого не следует нетерпимости во внешнем смысле этого слова. Русская Православная Церковь считает своим долгом предупредить общество об опасности некоторых сектантских культов и распространению этих культов противостоять, но она не покушается на свободу совести как конституционную норму и никому не навязывает себя силой. Мы вообще никому себя не навязываем, мы существуем больше тысячи лет и будем существовать, пока этот свет существует. А для диалога с другими религиями мы открыты, и тому немало подтверждений.

Вот то, что я мог бы ответить респондентам журнала, объясняющим, почему они не принадлежат к Православной Церкви. Однако… на самом деле они не идут в нее вовсе не поэтому. То есть не потому, что они здесь изложили. Человек, который не хочет идти в Церковь, ищет каких-то внешних причин, а на самом деле причина в том, что в Церкви ему с неизбежностью придется оглянуться на себя, оставить самооправдания и заняться собой. Все эти отклонения — борьба с ИНН, с паспортами, призывы к восстановлению монархии — это ведь тоже чтоб собою не заниматься. И отсюда же — обвинения в адрес Церкви: «В Церкви все плохо». Но если в ней плохо, давай вместе с тобой постараемся сделать лучше. Помоги Церкви обновить лицо, поучаствуй в этом. Примени собственный профессионализм, жизненный опыт. Задавай вопросы, если они у тебя есть, только задавай их не со стороны, а как человек, в свою Церковь, к себе домой пришедший.

Подготовила Марина Бирюкова
Журнал "Православие и современность" №10 (26) 2009 год

Мы все — верующие люди — желаем спастись. И, безусловно, что-то для этого делаем: ходим в храм, исповедуемся и причащаемся, постимся, исполняем молитвенное правило, читаем святых отцов. Но при этом сплошь и рядом забываем… об одном человеке, с которым наше спасение связано совершенно неразрывно,— о своем ближнем.

Все тот же эгоизм

Каждый раз, когда наступает Неделя о Страшном суде, я вслушиваюсь в Евангелие за Божественной литургией, и меня словно впервые поражает мысль: желая представить образ этого суда Своим ученикам, Господь указал, по сути, только на одну причину оправдания или осуждения: на отношение к ближнему (см.: Мф. 25, 31–46). Это не значит, разумеется, что других причин как первого, так и второго быть не может. Это свидетельствует лишь о том, что данная — важнее всех прочих.

Почему же на практике так нередко бывает, что ближний оказывается чем-то заслонен от нас — нашими личными «подвигами», нашими обстоятельствами, а на самом деле — нами самими? Объяснение, лежащее где-то совсем на поверхности, очень простое и, без сомнения, верное: виной тому наш самый заурядный, каждому хорошо знакомый эгоизм, как в малом проявляющийся, так и в большом. Говорила некогда об этом замечательная подвижница XIX столетия игумения Арсения (Себрякова): «Мы только тогда можем сказать, что любим человека, когда бываем готовы уступить ему то место, на котором стоим сами. Что это за место? — Весь видимый мир».

Но есть и другое объяснение (с эгоизмом также, впрочем, напрямую связанное, но имеющее свои нюансы), на котором хотелось бы остановиться прежде всего,— менее очевидное, но, пожалуй, даже более важное. Мы очень часто… играем. В том числе и в духовную жизнь. Следуем определенным правилам, установленной внешней форме, но гораздо меньше заботимся о подлинном содержании, о чем, быть может, мало кто подозревает, кроме нас самих. Да и сами-то мы порой об этом даже не задумываемся. Это утверждение может показаться неоправданным преувеличением, о нем захочется сказать: «жестоко слово сие» (см.: Ин. 6, 60), но поясню свою мысль.

Игрушечная добродетель

Духовная жизнь — до той поры, пока человек не обретет свободу от страстей, не достигнет святости — являет собой поприще непрестанной внутренней брани, христианин постоянно находится перед необходимостью даже до крови подвизаться против греха (см.: Евр. 12, 4). А это значит — отказываться от того, что стало по-настоящему желанным, поступаться тем, чем он дорожит, раз за разом попирать свою гордость, словом — ножом заповедей Христовых неустанно отсекать сросшиеся с душой, сроднившиеся с ней страсти. До какой степени должен быть христианин в этом упорен и насколько «жесток» обязан быть со своим ветхим человеком? — Можно еще раз повторить: «до крови».

И вот, испытывая свою совесть, решимся ли мы сказать, что это самое «до крови» имеет место в нашей жизни каждый ее день, в каждой ситуации, когда перед нами стоит выбор — свою или Божию волю избрать, своей страсти или заповеди Христовой последовать? Нет. Вряд ли. Но как же мы тогда живем? Разве наша совесть не должна, не умолкая, обличать нас, стыдить, упрекать, лишать покоя? Она и делает это, только человек в своем падшем, поврежденном состоянии, не просто греховен, но и лукав, в первую очередь — с самим собой. И беда в том, что сознаем мы это далеко не всегда, а лишь в какие-то мгновения «просветления», когда наконец услышим голос своего Ангела-хранителя, когда его увещания заглушат немолчную песнь нашего самооправдания.

Вот и бывает подчас, что и службу мы воскресную, а тем более праздничную, не пропускаем, и молитвенное правило неукоснительно совершаем, и душеполезного чтения не оставляем… Но нет в этом настоящего труда, подлинной духовной работы, поскольку с жизнью не сопряжено реальной, не питает ее и, в свою очередь, от нее не питается. И «добродетель» наша выходит на поверку «игрушечной», так что похожи мы, по слову одного святого отца, на древо, украшенное листьями, но не имеющее плодов.

А ближний… Он реален! Его реально надо любить: прощать, уступать, чем-то жертвовать ради него, терпеть, нести его тяготы и не обременять своими. И мы о нем «забываем». Ближние упорно будят нас, но мы так же упорно не хотим просыпаться. Они часто кажутся какой-то досадной помехой: и от молитвы отвлекают, и почитать не дают как следует, и на службе в покое не оставляют — пробираются куда-то, суетятся, толкаются…

«Помилуй учеников моих!»

А между тем, как сказал некогда преподобный Антоний Великий: «от ближнего жизнь моя или смерть». То есть от того, как я к нему, ближнему, относился — от этого и зависит мое спасение или гибель, оправдание или осуждение. Кажется кому-то это слово слишком сильным, но ведь не говорит преподобный тут ничего нового в сравнении с учением Спасителя о Страшном суде, просто свидететельствует о своем личном духовном опыте, о том, что открылось в подвиге и молитвенном Богу предстоянии его просвещенному благодатью сердцу.

Есть замечательный пример такого опыта в одном из Патериков. Некогда игумен со своей братией отправился в другую обитель на тамошний праздник. Отстал ли он по какой-то причине, или же по существовавшей тогда традиции специально удалился от них, чтобы ни они его, ни он их не отвлекали от молитвы и богомыслия суетными разговорами, но только ушли они вперед, а он шел достаточно далеко позади.

И когда он уже довольно был утомлен путешествием через знойную, раскаленную солнцем пустыню, то встретился ему несчастный больной человек, лежавший на дышащем жаром песке и жалобно просивший о помощи — ему нужно было добраться до ближайшего селения. Игумен склонился над ним, с участием расспросил о случившейся беде. И не смог скрыть недоумения:

— А разве не проходили здесь монахи передо мной?

— Проходили,— ответил несчастный.

— Разве они не заметили тебя, не услышали твоих просьб?

— И заметили, и просьбы услышали. Но только сказали они, что торопятся в обитель на праздник и не могут мне ничем помочь…

Восскорбел от такого жестокосердия своих монахов игумен, взвалил на спину болящего и понес его — по той же выжженной пустыне, под тем же палящим солнцем. И хотя уже немолод он был и утомлен дорогой, но вот чудо — с каждым шагом ему становилось все легче нести страждущего, пока ноша его вдруг не сделалась уже совершенно невесомой.

Тогда он невольно обратился назад и увидел Христа, смотрящего ему вослед. И — вот любовь этого дивного старца — не о себе помыслил он в этот момент. А упал перед Спасителем на колени и взмолился:

— Господи, помилуй учеников моих!

И услышал в ответ:

— Чтобы помиловал Я их, пусть они не только живут с тобой, но и поступают так, как поступаешь ты.

Есть тут ответ на все вопросы: что выбирать — свою «духовную пользу» или помощь тому, кто в ней нуждается. Да, впрочем, и опять не таит в себе эта история ничего принципиально нового — та же притча о милосердном самарянине, только не притча уже, а реальный пример.

Ведь все и так ясно…

Вообще кажется — зачем говорить обо всем этом? Ведь и, правда, так ясно сказано в Евангелии: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки (Мф. 22, 37–40). Если ясно, что нет ничего важнее любви к Богу и к ближнему — тогда зачем напоминать об этой важности? Наверное, и незачем было бы, если бы жизнь не доказывала, что нужда все же есть.

Апостол Иоанн Богослов говорит, что любовь к ближнему есть показатель нашей любви к Богу: не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? (1 Ин. 4, 20). Редко ли бывает, что человек уверенно утверждает: «Я люблю Бога», но при этом не делает ничего, что доказывало бы это? Господь обличит сию неправду, но каким образом? — Уколами и укорами совести. А их человек, совести не внимающий, как мы уже знаем, перестает со временем замечать. Но с ближним иначе — он обличит так, что не заметить будет трудно! Если мы не проявим к нему любви или проявим нелюбовь, то он точно скажет нам об этом настолько внятно и настойчиво, что не услышать уже не получится. Как быть тут нашей изворотливости, нашему лукавому самооправданию? — Возвращаясь к вышесказанному: «забыть» все, что мы когда-то знали о важности любви к своему собрату или своей сестре, представить их как помеху на своем пути, обвинить, что это они — любви не имеют, или просто «не заметить» их, отодвинуть в сторону.

Не говорили бы мы, скорее всего, о столь самоочевидных вещах, если бы не сталкивались день за днем с тем, что такое забвение о любви — наша общая сегодня болезнь, то, чем мы все, практически поголовно, поражены. Вот и приходится напоминать — и прежде всего себе,— что ближнего на дороге в Царствие Небесное обойти никак не удастся, обойдя его, мы соступим с этой дороги и окажемся на другой, совсем в иную область и к иному завершению приводящей.

А то, что напоминание это приходится на Великий пост — что ж тут странного: постом все, как правило, и обостряется. И раздражение от легкого чувства голода скорее нас побеждает, и враг больше обычного усердствует… И с ближними сталкиваемся в результате всего этого как бильярдные шары, да разлетаемся с треском в разные стороны.

А лучше было бы не разлетаться, но держаться друг за друга крепко-крепко, за каждого, как за величайшую драгоценность: вдруг нас, ничего доброго на самом деле не сотворивших, именно за любовь к этому человеку помилует на Своем суде Господь? Вдруг именно для этого человека совершенное благодеяние вменит как Ему Самому оказанное? Может ведь такое быть. По крайней мере Христос нам это обещает, а сомневаться в истинности слов Божиих никаких оснований у нас нет.

Игумен Нектарий (Морозов)
Газета «Православная вера» № 4 (408) 2010 г.

Не так давно мне позвонила давняя моя знакомая (назову ее Еленой, и прочие имена изменю):

— Послушай, у нас в фирме какой-то обвал несчастий! Маша легла на операцию, у Ирины скоропостижно скончался отец, Сергей Степанович попал в аварию, у Димы очень серьезно заболела жена, у Макаровых сгорела дача. К тому же бывший директор, жулик, которого насилу уволили, подал на нас в суд. Хочет отсудить огромную сумму, а нас всех пустить по миру. Короче, мы все посоветовались и решили пригласить батюшку. Пусть нашу контору освятит. Может быть, прекратятся несчастья. У нас все «за», даже Света Макарова «за», хоть она и ярая атеистка.

Если бы не подсознательные тормоза, мешающие нам подчас произнести то, что сознание наше считает совершенно оправданным и необходимым, я бы с ходу выдала Елене примерно следующее:

— Нельзя воспринимать Церковь как бюро добрых услуг. Церковь — это не какая-то стоящая отдельно от нас контора, в которую можно обратиться при возникновении необходимости. Церковь — это, по определению, собрание людей, исповедующих веру и исполняющих Завет Христов. Она существует не ради облегчения нашей привременной жизни, а ради спасения наших душ для жизни вечной…

Всё правильно? Всё! Хорошо, однако, что тормоз сработал, и я оставила свои правильности при себе. И просто посоветовала Елене обратиться в ближайший храм, заверив, что освятить офис фирмы — не проблема, никаких посредников и особых договоренностей не требуется.

Через неделю Лена позвонила мне снова:

— Знаешь, это было замечательно! Батюшка так серьезно к нам отнесся: и офис освятил, и поговорил с нами. Главное, объяснил, что нельзя вот так: несчастье — кидаемся в церковь; все в порядке, ничего не нужно — про церковь забываем. Церковь — это не только священники, Церковь — это мы все, и надо самим делать шаг навстречу, так как-то он нам говорил, я, может быть, неточно тебе передаю… Но даже Света Макарова сказала: «Хоть я и атеистка, но мне все это очень нравится».

Мы часто говорим об эпохе потребления и о распространении потребительского отношения на Церковь. Говорим, по сути, верно. Доминанта потребительского, верней, утилитарного отношения чувствуется подчас и в приходской атмосфере, и она, в самом деле, тяжела. Человек, зацикленный на какой-то своей нужде, на большей или меньшей беде, приходит в храм только для того, чтобы ему помогли, и очень плохо воспринимает все то, что выходит за эти рамки, что как бы не имеет прямого отношения к его несчастью. Ему нужно заказать молебен о здравии, и его раздражает предложение прийти пораньше и постоять Литургию: «Да зачем это мне? Мне совсем другое нужно». От примитивности и бездуховности подхода он легко впадает в некое подобие магии: «Нужно непременно в семи разных храмах молебны заказать, и чтоб в один день... В трех? Нет, в трех уже заказывали — не помогает». Если такой человек идет к Причастию, то только для того, чтоб выздороветь, особенно если врачи поставили ему пугающий диагноз. Он (чаще — она) спешит к чудотворной иконе, потому что у нее сына посадили в тюрьму, а если бы не это обстоятельство — она никогда и не задумалась бы о чудотворных иконах. Сына выпустят, и она…

Ни разу больше не заглянет в храм? Да нет — заглянет. Хотя бы уже потому, что напугана теперь на всю жизнь.

Здесь надо, наверное, начать с сострадания. Критикуя «потребителей», мы подчас очень легко произносим это «пугающий диагноз», «посадили сына»… А ведь на самом деле — страшная беда и боль. И если эта боль заставила человека искать помощи там, где он раньше ничего не искал, то вправе ли мы его судить и вправе ли мы, по евангельскому слову, вместо хлеба подать ему камень? (см.: Мф. 7, 9)

Видя, с чего эти люди начинают, мы вряд ли можем прогнозировать, чем они продолжат. Немало моих знакомых впервые переступили порог храма, потеряв близких. Да и то — не ради себя, а ради старенькой бабушки, например,— чтоб утешить ее отслуженной панихидой. Но панихида, к их немалому удивлению, приносила утешение им самим, и они начинали понимать: то, что делается здесь, в церкви,— не просто «ритуал».

Один из народа сказал в ответ: Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену и скрежещет зубами своими, и цепенеет. Говорил я ученикам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли. Отвечая ему, Иисус сказал: о, род неверный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? Приведите его ко Мне (Мк. 9, 17–19).

Далее: ...если что можешь, сжалься и помоги нам. Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему. И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! помоги моему неверию… (Мк. 9, 22–24)

Почему просьба о помощи вызывает у Спасителя гнев? Почему Он, вопреки своему гневу, все же призывает и исцеляет одержимого отрока? Почему в последующих стихах ставится вопрос о вере его отца?

По сути, ведь мы все потребители. Мы все просим у Бога помощи: исцеления от болезней, разрешения мучительных ситуаций, отведения опасностей. Дождя, в конце концов, или хотя бы ослабления невыносимой жары… Нам отнюдь не запрещено всего этого просить. Но неплохо бы помнить, насколько мы недостойны Божией помощи. Господь помогает нам, вопреки этому обстоятельству. Он откликается на нашу веру. Людям вдруг захотелось освятить офис — значит, в людях есть вера. Этой вере предстоит еще вырасти, и она не в каждом человеке будет расти. Но потребовать от нее слишком многого сразу — не лучший способ ей помочь.

Чем читать нотации, лучше попросить у Бога помощи тому, кто раздражает нас своим «потребительством».

Марина Бирюкова
Газета «Православная вера» № 14 (418) 2010 г.

Источник:  www.eparhia-saratov.ru