Чтобы оказаться в Муроме, достаточно провести в поезде, взяв билет из Москвы, всего четыре часа. Сюда со всех уголков нашей страны едут к святым Петру и Февронии Муромским в поисках решения личных проблем, ради обретения семейного благополучия. Особенно Муром стал популярен в последние годы. С тех пор как в нашем государстве всерьез задумались о демографической политике и решили, что фривольному дню всех влюбленных в феврале следует противопоставить наш российский праздник любви и семейного счастья. И отмечать его уместно, конечно же, 8 июля – в день памяти этих двух удивительных муромских святых, которые и сегодня могут быть примером любви и верности, хранимой вопреки всему и несмотря ни на что.

Муром может стать местом паломничества не только к знаменитым святым – покровителям семейного счастья; этот небольшой городок во Владимирской области просто наполнен святынями. У всех на слуху имя Ильи Муромца, но не все знают, что этот былинный персонаж – реальный исторический герой, канонизированный Русской Православной Церковью за то, что сражался за Русь и православную веру. В зрелом возрасте он принял монашеский постриг в Киево-Печерской обители. Там и покоятся его мощи, но сюда, в Муромский Спасо-Преображенский мужской монастырь, была привезена кисть его руки. Кстати, этот муромский монастырь – один из древнейших на Руси, три года назад отмечалось его 910-летие. Детям обязательно понравится исполинская фигура – памятник любимого былинного героя на набережной реки Оки. А в одном из городских храмов покоятся мощи преподобной Иулиании Лазаревской. Но описанное отнюдь не исчерпывает уникальность этого города, и на месте вас ждет еще немало открытий.

Все муромские святыни и достопримечательности сосредоточены на достаточно небольшом пространстве этого старинного городка, который упоминается в «Повести временных лет» еще в 862 году. Чтобы везде побывать и все успеть посмотреть, не потребуется очень много времени. Но в первую очередь отправляемся, конечно же, к святым Петру и Февронии.

Жили счастливо и умерли в один день

Мало кому известно, но считается, что эта крайне популярная фраза родилась именно с появлением жития святых Петра и Февронии. Они действительно прожили всю жизнь вместе, предпочтя в ситуации выбора друг друга всем благам мира, и умерли в один день – 25 июня по старому, или 8 июля по новому стилю.

В последние годы в июле Муром становится местом пышных торжеств, сюда приезжает много гостей и паломников из самых разных городов, здесь проходят различные праздничные мероприятия. Но помолиться этим святым 8 июля, в день их памяти, за праздничной литургией можно будет и в любом храме Саратова. В Муроме же ни территория монастыря, ни прилегающая площадь не вмещают всех желающих, праздничная служба транслируется из динамиков на всю округу.

Мощи святых покоятся в женском Свято-Троицком монастыре. История жизни святых благоверных князя Петра и княгини Февронии и трогательна, и поучительна. А для сознания современного человека вполне тянет на увлекательный киносюжет. Жизнь муромского князя Петра омрачилась серьезной болезнью. Никто не мог излечить его от проказы. Во сне князю открылось, что помочь ему способна только простая девушка Феврония из деревни Ласковой на Рязанской земле. Феврония была очень мудра, ее слушались дикие животные, она знала свойства трав и умела лечить недуги, была красивой и благочестивой. Князь дал обещание жениться на ней в случае исцеления. Но когда выздоровел, не сдержал своего слова из-за невысокого происхождения своей будущей супруги, просто послал ей дары. И болезнь возобновилась. А Феврония вылечила его вновь, и затем вышла за князя замуж.

Когда Петр наследовал княжение после брата, бояре не захотели иметь княгиню простого звания, заявив ему: «Или отпусти жену, которая своим происхождением оскорбляет знатных барынь, или оставь Муром». Решение князя было неожиданным: он взял Февронию, сел с ней в лодку и отплыл по Оке. И так отказался от власти ради Божией заповеди – не оставлять своей супруги. Князь Петр и княгиня Феврония стали жить простыми людьми, радуясь тому, что они вместе.

В Муроме же началась смута, начались борьба за освободившийся престол, убийства. Тогда бояре и опомнились, собрали совет и решили звать князя Петра обратно. Князь и княгиня вернулись, и Феврония сумела заслужить любовь горожан. В преклонных летах, приняв монашеский постриг в разных монастырях с именами Давид и Евфросиния, супруги молили Бога, чтобы им умереть в один день, и завещали тела их положить в одном гробу, заранее приготовив гробницу из одного камня с тонкой перегородкой. Скончались они в один день и час – 25 июня (по старому стилю) 1228 года.

Погребение в одном гробу сочли несовместимым с монашеским званием, и их тела положили в разных обителях, но на следующий день они оказались вместе. Ныне мощи святых открыто почивают в храме Свято-Троицкого женского монастыря в Муроме.

И сегодня здесь, в монастыре, собирают реальные истории, которых немало, когда по молитвам святых, по их ходатайству перед Господом люди получали просимое. Рождались долгожданные дети у родителей, которые уже отчаялись и были почти уверены, что не смогут иметь малышей, люди находили вторую половину, мирились в ситуациях, когда казалось, что крах семейной жизни неизбежен.

К святой Иулиании

В Муроме прошла жизнь еще одной святой, которую тоже вполне можно называть покровительницей семьи. Ведь у праведной Иулиании Лазаревской были дети, и ее потомки живы до сих пор. Считается, что этой святой следует молиться, когда болеют младенцы, хотя, в общем-то, к любому святому можно обращать все свои мольбы.

Родилась Иулиания в XVI веке, с шести лет она осталась сиротой и воспитывалась у бабушки, затем у родственников в Муроме. Она избегала шумных детских игр, предпочитала пост, молитву и рукоделие. Этим, конечно, вызывала в свой адрес насмешки сестер и слуг. Слава о ее добродетелях и благочестии разнеслась по окрестностям. И к ней посватался владелец села Лазаревское, что неподалеку от Мурома, Юрий Осоргин. Шестнадцатилетняя Иулиания была выдана за него замуж, и стала жить в семье супруга. Родители и родственники мужа полюбили кроткую приветливую невестку. Вскоре в ее руки перешло ведение хозяйства всей многочисленной семьи. Но домашние заботы не мешали духовному подвигу. Ночь оставалась временем молитвы. Не имея права распоряжаться имуществом семьи, всякую свободную минуту и многие ночные часы святая Иулиания занималась еще и рукоделием, чтобы на полученные средства творить дела милосердия. Искусно вышитые изделия Иулиания продавала, а деньги раздавала нищим. Благодеяния она совершала тайно от родных, а милостыню посылала по ночам с верной служанкой. Особенно заботилась она о вдовах и сиротах. Целые семьи Иулиания кормила и одевала своими трудами. Имея множество слуг и дворни, она не позволяла одевать и разувать себя, подавать воду для умывания; была со слугами всегда приветлива, никогда не доносила мужу об их проступках, предпочитая брать вину на себя. Она не проходила мимо человеческого страдания: помочь, порадовать, утешить – было для нее потребностью.

Иулиания прожила с мужем в согласии и любви много лет, родила десять сыновей и трех дочерей. Четверо сыновей и три дочери умерли еще в младенчестве (тогда детская смертность была очень высокой по ряду объективных причин), два ее сына погибли на царской службе.

Род святой Иулиании не угас – ее потомки оставили свой след в истории России. Один из них, Георгий Михайлович Осоргин, был расстрелян на Соловках – это описано у Солженицына в романе «Архипелаг ГУЛАГ». В Париже живет Николай Михайлович Осоргин – профессор Православного богословского института, автор ряда книг, он же регент Сергиевского подворья, которое основано его дедом в Париже. Нетленные мощи святой были обретены в XVII веке, когда стали копать рядом с могилой святой могилу для ее старшего сына. Многие тогда получали исцеления от болезней – особенно больные дети. Сегодня ее святым мощам можно поклониться в Муромской Николо-Набережной церкви на берегу Оки.

Помощь святых кажется нам порой невозможным чудом. Кто-то пытается объяснить исцеления или кардинальные перемены в жизни, происходящие после обращения к святым, простым совпадением. Но на этот случай есть очень хорошие слова епископа Василия (Родзянко): «Как только я перестаю молиться, совпадения прекращаются». Поэтому и идут сотни и тысячи людей к муромским святым со своими скорбями и просьбами о даровании любви, выше и совершеннее которой ничего нет на свете, и которая одна способна принести мир и счастье в любую семью.

Юлия Семенова
"Взгляд-православие"

Человеческая жизнь — дорога. Этот образ общий у множества мыслителей, его используют самые различные религиозные традиции, к нему невольно обращаются «просто люди», которые пытаются как-то оценить уже прожитое и пережитое ими и задумываются о будущем.

На этой дороге, в этом пути человек порой выбивается из сил, устраивает привалы, затем снова идет и идет. То едва переставляя ноги, то бодро и целеустремленно. То в задумчивости оглядываясь, то неподвижно устремив взор вперед, в постепенно проясняющуюся и приобретающую какие-то очертания даль.

И, конечно, что-то человек, находясь в пути, находит, а что-то теряет. Иногда речь идет о предметах, на которые, в сущности, не стоило бы и внимания обращать, иногда — о таких вещах, которые либо придают этому пути смысл, либо, напротив, начисто лишают его.

Наверное, ни один христианин не поспорит с тем, что самая главная находка… Нет, не так — величайший дар, который можно обрести на жизненном пути, это вера во Христа. Без нее кажущаяся бесконечной дорога в какой-то момент упирается в стену, заканчивается обрывом, просто растворяется в неожиданно приблизившейся и ставшей почти материальной линии горизонта. А с ней — и маленькая, узенькая тропка вдруг расширяется, приобретает уже не горизонтальное, а вертикальное направление. И сама жизнь обогащается принципиально иной перспективой — перспективой вечности.

Дорога, какой бы долгой она ни была, перестает быть неясным, бесцельным скитанием. Появляется цель, потому что человек узнает, что путь (читай — жизнь) может вести не куда-то, а к Богу. Но, пожалуй, это не точно. Есть ведь вещи, которые и не выразишь словами, которые, по мысли одного великого отца, суть орудия века сего. А они, эти вещи, не могут быть ограничены пространством времени, поскольку — Божественны. И все же нужно попытаться это как-то сделать — то есть выразить словами трудно выразимое.

Что значит обрести дар веры, что для этого должно произойти? То ни с чем более не сопоставимое событие, которым становится для человека встреча с Богом. И вот возникает некая парадоксальность, которую нелегко объяснить: встреча с Богом состоялась и вместе с тем Бог остается конечной целью. Поэтому, вероятно, точнее все можно было бы объяснить немного иначе. Господь — везде, нет такого места во вселенной, где Он не присутствовал бы постоянно, поддерживая Своей непостижимой силой бытие всего сотворенного. И вместе с тем возможна разная мера близости к Богу и, как нечто сходное и вместе иное,— разная мера близости Бога.

Мы приближаемся к Богу в меру своего стремления к Нему, настолько, насколько доказываем это стремление своей жизнью. А Бог приближается к нам — просто, по Своей милости, тогда, когда знает, что это приближение необходимо для нас, что-то может изменить в нашей жизни к лучшему. И потому, пытаясь выработать некую терминологическую точность, можно, наверное, сказать, что приближение Бога есть встреча, а приближение к Богу — цель.

В сущности, это — самое главное, в этом заключается все. Вне такого движения жизнь — «пустая и страшная шутка», не более того, какой бы великой и блестящей она ни казалась порой. Разбежаться и… врезаться вдруг в стену — что в этом на самом деле великого и блестящего? И что иное представляет собой смерть неверующего или забывшего о Боге человека?

…Но я хотел сказать здесь о находках и потерях менее глобальных, нежели вера, однако по-своему очень важных. Таких, о которых нельзя не думать и о которых мы, тем не менее, зачастую даже не помышляем.

Что еще по-настоящему ценно для человека, помимо его веры и того, что, в той или иной степени, связано с ней? Что, начинаясь на земле и будучи по виду земным, может, так или иначе, перейти в вечность? Пожалуй, одно — наши отношения с людьми. Поэтому люди — вот наши очень важные находки и потери на поприще странствования во времени.

Почему так? Хотя бы потому уже, что мы видим, как любит человека Бог, как он Ему дорог, как ищет каждого из нас Господь, как заботится — тоже о каждом, точно этот каждый — единственный на земле.

Да, любовь к Богу дает жизни то наполнение, которое лишает необходимости искать какой-либо иной полноты бытия. Но разве можно любить кого-то и не любить того, что любит любимый? Если кто-нибудь думает, что такое возможно, он не прав. Любовь — единство, таинственное общение в одних мыслях, одних чувствах, одном духе. Все, что не является общим, разделяет, в конечном итоге — разрушает любовь.

И потому невозможно, любя Бога, не любить людей. И наша любовь к Богу — ведь она очень несовершенна, она нуждается в росте, развитии. И делает ее сильней, обогащает, позволяет в конце концов разгореться, подобно пламени, именно любовь к людям. И можно в этом поверить апостолу Любви, а можно просто убедиться на собственном опыте, дав ему возможность подтвердить не нуждающееся ни в каком подтверждении слово Истины, слово Священного Писания.

И как вера — дар, как встреча с Богом — величайший дар, так и встреча с человеком тоже дар — меньший, но очень важный, очень дорогой. Зачем об этом говорить? Затем, что мы очень склонны воспринимать все спустя какое-то время как данность ― даже чудо. И если так бывает в отношении Бога, то тем паче — в отношении людей. А дар важно сохранить и по возможности преумножить. И человека — не потерять.

А теряем людей мы часто. Это, если возвращаться к сказанному выше, не отнесешь к числу потерь малозначащих. Хотя — вот удивительно! — порой мы таких потерь не замечаем. Не замечаем, если потеря обусловлена оскудением любви — и большинство подобных потерь имеет именно такое объяснение. Ослабевает заинтересованность в человеке, он отдаляется от нас, а мы — от него. И спустя какое-то время смотришь вокруг, а его уже нет. И, кажется, что тут такого страшного: ведь и любви тоже нет… Но ведь на одного человека стала беднее наша жизнь, на одного человека стала беднее наша любовь к Богу!

Каждый слышал такие слова: «Он (она) занимает в моем сердце определенное место…». А что произошло, когда мы потеряли его или ее, забыли о них? Точно ли место это освободилось? Или оно просто сжалось, исчезло, и наше сердце стало меньше, тоже сузилось, сжалось? Страшно, когда сердце становится совсем крошечным, когда в нем вообще не остается места ни для кого из людей. Особенно страшно потому, что тогда в нем не остается места и для Бога, хотя бы мы этого и не понимали. Бывает ведь и так. И как часто бывает!

Но бывает и по-другому. Бывает, что мы теряем не потому, что «разлюбили и забыли». Бывает, что и память не подводит, и любовь в силе, но… расходятся пути. И это тоже приводит к потере. Ради любимого человека можно и обязательно нужно отказаться практически от всего: от материального благополучия, карьеры, славы, от всех «красных мира сего». Но нельзя отказаться от Бога и от следования Его воле. Просто потому, что тогда все потеряет смысл — и отношения с этим человеком, и самая жизнь. Это то же, что жадно ловить ртом струю воды, видя, как засыпают песком сам источник. Скроет песок источник, и не будет больше воды, останется лишь память о ней и тем более мучительная жажда. Скроется от нас пренебреженный нами Бог, единственный Источник любви, и иссякнет любовь, и той жажды, которая родится в нас тогда, уже ничем не утолить.

Но от такой потери ― ради Бога ― сердце не сжимается, не съеживается, и в нем не становится меньше любви. На нем появляются раны, оно болит, но боль и страдание заставляют сердце расширяться, и тогда оно вмещает еще больше любви к Богу, и Господь Сам исцеляет его раны, от которых остаются лишь рубцы — опять-таки, рубцы памяти. И иногда боль и любовь позволяют вернуть того, кого любишь и кого потерял. Боль и любовь дают такую глубину понимания другого человека, такие слова, что невозможное делается вдруг возможным. Собственно, это есть чудо, действие Бога — в нас и через нас, когда мы открываемся для Него чуть больше, чем открыты обычно.

Однако есть находка и потеря, которые важней, чем находка и потеря, связанные с другим человеком. Наверное, это почти так же важно, как найти Бога и так же страшно, как потерять Его… Не потому, чтобы что-то могло сравниться с Богом. Потому просто, что это вещи настолько тесно, неразрывно связанные, что одно обуславливает другое.

Найти самого себя. Это легко или сложно? Ты сам всегда ― рядом с собой… Но значит ли это, что ты нашел себя, что ты себя знаешь, что ты можешь сказать — кто ты есть на самом деле? Попробуй, скажи, и ты либо не сможешь открыть рта, или произнесешь несколько фраз и умолкнешь, пораженный их беспомощностью.

Скажешь, где родился, где живешь, чем занимаешься, кто твои друзья? Хорошо. Но кто ты сам? Твои дела, твои мысли, твои чувства… Прекрасно. Твои… А сам ты кто? Попытайся отделить себя от всего, что вокруг тебя, в тебе самом, но не есть ты, и ты поймешь, как это сложно. И выходит, что найти себя — и это лишь Божий дар, то, что дается от Бога. Только Господь может найти того, кого Он создал и, в сущности, никогда не терял. Только Господь может открыть нам нас самих, дать человеку возможность увидеть самого себя лицом к лицу.

Наше человеческое «я» в лучшем его понимании и значении ― не сгусток страстей, греховных навыков, всевозможных ошибок и комплексов. Это то, что сотворил Бог, это мы сами, наша личность. Личность, которая может обратиться к Богу и попросить: «Господи, я хочу быть с Тобой, не оставляй меня!». И может отвернуться и сказать: «Моя жизнь принадлежит лишь мне, и я проживу ее так, как захочу».

У некоторых отцов есть такая мысль: первое движение в молитве ― к себе, второе ― к Богу. То есть сначала надо «прийти в себя», подобно блудному сыну, и лишь затем «пойти к Отцу».

И потому так важно найти себя, остановиться в потоке дел, событий, вырваться, выломаться из него, «упраздниться», чтобы найти, встретить Бога. И Господь может потом усилить это чувство «найденности», сделать его более глубоким и совершенным, так что будут по старому монашескому присловью лишь Бог да душа.

И потому же так страшно себя потерять. Потерять то лучшее, что мы имели в реальности или хотя бы в потенции, сделаться другими. Эту потерю ничем не восполнить. Теряя себя, человек постепенно теряет тех, кто его любит, кому он дорог: они начинают видеть перед собой этого нового, другого человека, совсем не того, кого они знали. Теряя себя, человек теряет… Бога. Утрачивается то личное отношение к Богу, которое является залогом общения и единения творения с Творцом.

Что остается тогда? Ничего, кроме каких-то фактов биографии, мимолетных ощущений, переживаний, временных, быстро забывающихся целей. Жизнь теряет свою наполненность, свой смысл, дорога вновь оказывается бесцельной…

…Зачем я говорю об этом? Просто потому, что это нас окружает ― великое множество людей, которые именно так и живут ― потерявшись. Или даже не начав искать себя. И в этом множестве теряемся подчас мы сами. И чтобы не потратить время зря, надо ― обязательно надо ― отправляться на эти трудные поиски. Либо ― возвращаться назад, к тому, что было найдено и затем утрачено,― к самому себе.

Игумен Нектарий (Морозов)
Православие и современность № 5, 2007

http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/obchestvo/1408-2011-02-19-21-53-29.html

Я хочу исповедоваться, но боюсь, что священник наложит на меня епитимью. Что это такое?

Епитимьи ни в коем случае не следует бояться: она не является наказанием, а служит лишь средством уврачевания ран, нанесенных человеку тем или иным грехом, средством борьбы с укоренившимися благодаря долгому навыку страстями. Благоразумный священник всегда следует важнейшему врачебному принципу — «не навреди», и не налагает на кающегося бремени чрезмерно тяжелого, неудобоносимого. Бывают, правда, случаи, когда священники молодые или же просто «горящие ревностью не по разуму», пытаются извлечь соринку из глаза другого человека посредством удара бревном (см.: Мф. 7, 4-5). То есть дают ему непосильное молитвенное или постническое правило, либо отлучают от Причастия на слишком долгий срок, так что кающийся по злохитрому умыслу сатаны оказывается поглощенным чрезмерной печалью, чего так опасался в свое время сам апостол Павел, сначала позаботившийся об исправлении, а затем — об утешении одного из членов церковной общины, впавшего в страшный даже по тем временам противоестественный грех. Если подобное (то есть встреча со священником не очень опытным и осторожным) произошло, то необходимо обратиться к духовнику и опытному, и искусному, имеющему доброе свидетельство как от верующих, так и от своих собратий, с тем, чтобы испросить у него совета и наставления.

Вообще же под епитимьей обычно понимается или определенное молитвенное правило, или посильный подвиг — поклоны, пост, или временное отлучение от Причастия. Но повторимся еще раз: главный принцип назначаемой епитимьи заключается в том, что она должна служить не делу разрушения, а делу созидания души христианина, должна не уязвлять, а врачевать. Конечно, для человека с чувствительным самолюбием и сравнительно легкая епитимья может быть непростым испытанием, однако если он смирится с ней, она, безусловно, принесет ему пользу.

С какого возраста дети должны исповедоваться перед Причастием? Как научить ребенка исповедоваться?

Принято считать, что впервые ребенок должен исповедоваться перед Причастием по достижении семилетнего возраста. Этого правила лучше всего и придерживаться. С некоторой лишь оговоркой: бывают дети, которые и в шесть лет обладают настолько ясным сознанием и душевным развитием, что могут по-настоящему серьезно и вдумчиво исповедоваться, а бывают и такие, что в восемь лет совершенно не понимают, чего хотят от них родители, когда подводят к аналою с Крестом и Евангелием. И вполне разумно одних допустить до исповеди несколько раньше, а от других не требовать того, к чему они еще не готовы, поскольку формализм в духовной жизни неприемлем и может принести огромный вред, взращивая в христианине с младых ногтей самого настоящего фарисея.

Научить человека исповедоваться – не так уж и легко. Не только дети, но и вполне взрослые прихожане исповедоваться не умеют. И огромную ошибку допускают родители, когда требуют, чтобы дети исповедовались по некоторому – формальному же – списку вопросов. Тем более неприемлема такая уродливая практика, когда папа и мама «надиктовывают» ребенку его исповедь и он твердит ее раз за разом, слово в слово, словно заезженная пластинка, не давая себя даже труда понять, что значит тот или иной названный им грех.

Куда важнее учить не исповедоваться, а жить по совести, причем учить не набивающим оскомину назиданием, а собственным, ярким и красивым примером. Когда совесть жива, сильна, она остро ощущает всякую совершенную нами неправду, и это ощущение рождает покаяние подлинное – глубокое, искреннее, сопряженное с ненавистью к греху и желанием от греха избавиться и более его не допускать. Это в равной степени относится к исповеди как детской, так и взрослой.

Как исповедовать плотские грехи? Можно ли если очень стесняешься просто записать и показать священнику?

Святые отцы учат, что исповедовать плотские грехи подробно и в деталях (равно как и блудные помыслы) не следует. Во-первых, такое внимание к деталям может возобновить в душе самого исповедующегося воспоминание пережитых падений и искушений, во-вторых, будет небезвредно и для принимающего исповедь священника, если только он не бесстрастен. Однако говорить о грехе всегда надо так, чтобы было ясно, в чем заключается его суть, чтобы грех не умалялся и не преувеличивался. В некоторых случаях ради преодоления стыда действительно бывает необходимо записать грехи на листе бумаги и дать прочитать священнику. Подобные примеры можно найти и в некоторых житиях святых, в частности, в житии святителя Василия Великого, к которому пришла женщина, чьи грехи были столь постыдны (или же она сама столь чувствительна), что ей никак не удавалось произнести их вслух, почему она и доверила их бумаге. Но лучше все же ради смирения бывает понудить себя и сказать грех как он есть самостоятельно.

Я читала, что какому-то человеку было открыто, как во время исповеди каждый грех в виде змея выходит из уст кающегося при его оглашении. А как же тогда выходит этот змей, если часто батюшка сам про себя зачитывает грехи кающегося по бумажке?

Нужно помнить, что во всех подобных откровениях видимое людьми являло собой лишь образ происходившего в области духовной. И ни в коем случае нельзя относиться к Таинству так «материалистически». «Выходящий из уст змей» — образ обнаружения кающимся своего греха в покаянии, открытие его перед Богом и перед священником. И нет решительного различия, как именно это происходит — посредством словесного оглашения или же посредством написания на бумаге. Хотя, как уже говорилось выше, лучше все-таки мужественно произносить грехи самому, терпя при этом целительные боль и стыд.

Как нужно вести себя в день Причастия? Правда ли, что нельзя чистить зубы в этот день?

Не только в день Причастия, но и в каждый день своей жизни христианину необходимо помнить о том, что каждое мгновение он находится перед взором Всевидящего Бога. Нет ничего — ни во внешних поступках его, ни в сокровенности души,— что не было бы ведомо Господу и вместе с тем не было бы значимо для Него, ибо все, что касается человека, касается, как поразительно сильно сказано в молитве преподобного Серафима Вырицкого, зеницы Божиего ока [1].

Но день Причастия все же особый, это день теснейшего единения со Христом, когда мы принимаем Его в себя в Его Пречистых Тайнах и имеем в нас «живуща и пребывающа». Соответственно и особенно внимательными к себе мы должны быть до и после Причащения, особенно остерегаться, как бы не прогневать Господами своими делами, словами и мыслями и не лишиться слишком скоро того Дара, который преподал Он нам в этом величайшем Таинстве

Вопрос же о чистке зубов, равно как и другие из этого ряда – о том, можно ли есть рыбу, выплевывать вишневые косточки и пр., - вряд ли является самым существенным. Хотя ради благоговения и некоторой естественной предосторожности можно от всех таких действий воздержаться. Помня, впрочем, что после Причастия мы специально принимали запивку и кусочек просфоры или артоса и не поддаваясь панике, если вдруг вечером по рассеянности все же почистили перед сном зубы.

Здравствуйте! Вчера причащала сына (ему 3,5 года). До этого ребенок болел (проблемы с желудком), я специально хотела его причастить, чтобы быстрее выздоровел. Причащаю его регулярно. Он выстоял почти всю службу, причастился, выпил запивочку. Но когда слушали проповедь, поперхнулся (жевал просфорку), и его вырвало. Вытерли все тряпкой и забрали, чтобы сжечь. Но я не сообразила, что одежду тоже надо было сжечь, и выстирала ее. Нужно ли мне теперь что-то делать с этой одеждой? Что делать, чтобы такие случаи больше не повторялись?

Думаю, что об этом происшествии обязательно надо упомянуть на исповеди. Приносить ли одежду в храм для сожжения? – Сейчас, после того, как Вы ее выстирали, наверное, уже не надо. Из Вашего рассказа можно понять, что вырвало ребенка просто из-за того, что он поперхнулся просфорой. Если так, то вины Вашей в этом нет и на будущее можно смотреть, пожалуй, лишь за тем, чтобы кусочек просфоры не был слишком большой. Если же его вырвало из-за желудочного заболевания, то, конечно, благоразумней было бы подождать сначала, пока он не поправится вполне, а уже затем вести на Причастие. Не исключено, что Вы могли погрешить в том, что отнеслись к Таинству слишком «утилитарно»: «чтобы быстрее выздоровел», и потому Господь попустил искушение. Впрочем, это лишь мое предположение.

Как быть, если ребенок капризничает перед Причастием? Причащать ли его или привести в другой день?

Разумнее будет посмотреть на состояние ребенка. Попытаться успокоить и, если это удастся, то все же причастить. Только принять при этом необходимые меры предосторожности: покрепче держать ручки, ножки, головку и даже попросить кого-то в этом помочь. Если же ребенок буквально заходится в крике и никак не успокаивается, так что есть риск толкнуть Чашу, то Причастие лучше отложить до другого дня. Но, разумеется, надо потом, придя домой, разобраться в себе – ведь чаще всего такое поведение ребенка во время Причащения связано не столько с его самочувствием, сколько с жизнью родителей. Всегда похвально желание папы и мамы чаще причащать сына или дочку, но не менее необходимо регулярно исповедоваться и причащаться им самим.

До какого возраста допускается кормить младенца перед Причастием?

До того момента, когда он объективно уже сможет обходиться без этого приема пищи.

Может ли мирянин несколько дней подряд причащаться Святых Христовых Таин, не исповедуясь (скажем, в воскресенье исповедовался, с воскресенья по субботу ежедневно причащаюсь без исповеди, только вычитывая правило)?

Хотя в наши дни достаточно говорится и пишется (и вполне, надо полагать, справедливо) о необходимости более частого Причащения, все должно иметь разумную меру. Если избегать крайностей и принимать во внимание советы многих опытных духовников, то можно рекомендовать причащаться раз в одну-две-три недели — в зависимости от духовной ревности и чистоты жизни конкретного человека, а также — от мнения того священника, у которого он исповедуется. Более частое Причащение возможно в случаях, когда «встречается» несколько больших церковных праздников, или на Страстной Седмице Великого поста, или при каких-то особых обстоятельствах в жизни человека (тяжкая болезнь, невыносимая скорбь и т.п.), но только – по совету и благословению священника. В таких случаях действительно можно исповедоваться однажды, а в последующие дни, если никаких крупных грехов не случилось, причащаться уже без исповеди.

Если я хочу причаститься на ночной (Рождественской или Пасхальной) службе, то с какого времени надо воздерживаться от пищи и воды?

Какой-то единой нормы на этот счет не существует, но «традиционно» принято в канун таких дней есть не позже семи-восьми часов вечера. Если же есть возможность, то лучше поупражняться в воздержании и последний раз потрапезничать еще раньше — днем. Но тут каждый должен правильно рассчитать свои силы, чтобы если после ночной службы разговение в трапезной храма не предусматривается, не изнемочь и не принести вреда своему здоровью.

1. Имеется в виду текст, который считается духовным завещанием прп. Серафима Вырицкого «От Меня это было». Он составлен как беседа Бога с душой человека: «Думал ли ты когда-либо, что всё, касающееся тебя, касается и Меня? Ибо касающееся тебя касается зеницы ока Моего». Цит. по: От Меня это было. М.: Данилов мужской монастырь. 2007. — Ред.^

Однажды я услышала притчу о трех строителях храма. Когда каждого из них спросили: «Чем ты занимаешься?», первый ответил: «Таскаю кирпичи». Второй: «Зарабатываю на хлеб, чтобы прокормить детей». И лишь третий сказал: «Строю храм».
Раб, наемник и сын — у них общее дело, а вот мотивация разная. Раб безучастен к происходящему, он просто делает то, что нужно. Наемник ожидает получить за это вознаграждение. Сын созидает во имя любви. Трудится во славу своего Небесного Отца.

«Во славу Божию». Впервые я услышала эти слова в ответ на «спасибо», когда пришла работать в Церковь. И первое время даже думала, что у православных это такой «пароль-отзыв», чтобы проверить: свой человек или чужак. И на пожелание «спаси, Господи» неуклюже отвечала «не за что». Да и что я такого могла сделать, чтобы еще более приумножить славу Господа? Одно дело — писать статьи, субъективные размышления человека, который в Церкви без году неделя, да еще получать за это зарплату, и совсем другое — делать что-то важное, например, ехать куда-то за тридевять земель, чтобы потрудиться на благо Церкви, не ожидая вознаграждения.

Поэтому все рассказы о том, как кто-то летом работал в монастыре или помогал в восстановлении храма, мне казались чем-то настоящим, чем обязательно должен заниматься православный христианин вместо того, чтобы стучать по клавиатуре и весь день проводить за монитором.

Вот успешный менеджер приехал в монастырь на экскурсию и остался там на весь отпуск. Привыкший ворочать миллионами, он с радостью выковыривал кирпичи из навоза и выполнял другую не менее тяжелую работу, а потом написал в своем блоге, что в эти дни был счастлив как никогда в своей жизни.

Другая паломница не менее восторженно делилась своими впечатлениями… о мытье посуды. В монастыри приезжают много людей, которых надо накормить, поэтому послушание в трапезной считается одним из самых трудных. Но эта девушка, три дня не разгибая спины простоявшая над раковиной с горой тарелок, похоже, была не менее счастлива. Хотя, собственно, увидеть саму обитель и побывать на богослужениях ей почти что и не довелось.

А я пришла в Церковь… работать. Мне повезло — я попала в коллектив единомышленников, многие из которых стали моими настоящими друзьями — такими, что из любой беды выручат. В наших кабинетах перед иконами горят лампады, в то время как другие не имеют возможности даже перекреститься перед едой, а в Рождественский пост вынуждены идти на «новогодние корпоративы», «иначе начальство не поймет». Моя подруга — тоже журналист — спросила как-то: «Мало того, что пишешь о том, что нравится, так тебе еще и деньги за это платят?».

Конечно, платят. Любой труд должен оплачиваться. Кроме труда «во славу Божию». Тут-то я и попала в тупик. С одной стороны, хотелось «подвига» — уехать куда-нибудь, чтобы потрудиться «просто так». А с другой — любая «сверхурочная» работа, не за гонорар, а за «спаси, Господи», начинала вызывать внутренний протест. Как выяснилось — чувство, знакомое и другим моим коллегам, когда начинаешь задумываться: «Что, как и почему я делаю в своей жизни? И что для меня важнее: материальный или нравственный стимул?».

Виноваты ли рыночные отношения, при которых выстраивается четкая градация: продавец — покупатель, или просто время такое, призывающее потреблять и получать от жизни все, или просто я принадлежу к прагматичному поколению «новых верующих», поскольку желающих поработать во славу Божию среди моих знакомых оказалось не так-то и много. По крайней мере, как утверждают те, кто пришел в Церковь десятилетием раньше меня, у них все было совсем по-другому.

Когда храмы только начали открываться, туда ринулся поток духовно изголодавшихся людей, которые способны были горы свернуть. Сами и кирпичи носили, и облачения для священников шили, и полы мыли. Так создавался приход. Но вот внешнее благолепие восстановлено, церковная жизнь вошла в определенное русло — появились штатные единицы: охранник, уборщица, продавец за свечным ящиком. И нередко на призыв остаться после богослужения помочь в храме, настоятель видит не лес рук, а лес ног, торопливо спешащих по своим делам.

Бывает и по-другому. Приходят и спрашивают: «Я хочу поработать в храме. Сколько вы мне за это заплатите?». Иеромонах Никон (Поляков), настоятель Свято-Никольского мужского монастыря, считает, что в этом случае дело заключается даже не в вере человека, просто жизнь и экономические сложности диктуют свое. Поэтому люди иной раз вынуждены спрашивать, сколько они получат за то или иное дело. И все же энтузиасты остаются — были случаи, когда люди приходили и предлагали безвозмездную помощь. Даже из Москвы приезжали, чтобы потрудиться на восстановлении небольшого монастыря в Саратове:

— Есть люди, которые ощущают потребность в этом. Не денег заработать, не решить какую-то проблему, а именно потрудиться во славу Божию. При этом они понимают, что приобретают гораздо больше. Хотя охотнее едут в большие обители,— считает отец Никон.— К преподобному Сергию, в Оптину пустынь. Я знаю лично таких людей, которые туда на месяц, на два могут приехать и во славу Божию трудиться. Но вот в таких монастырях, как наш,— маленьких и неизвестных — желающих поработать немного. Опять же, это от маловерия происходит. Люди не понимают, что это одинаково: Богу все равно, где ты потрудишься — в Троице-Сергиевой Лавре или в Оптиной пустыни или в Свято-Никольском монастыре, который никто не знает. И что, может быть, наоборот, здесь, отдав свой труд, ты больше Богу угодишь, чем в Оптиной, где и без того полно людей. Бог всякий труд приемлет.

Но иной раз бывает и так, что человеку лучше заплатить. Потому что когда кто-то трудится во славу Божию, с него и спросить нечего: «Сделал? Спаси Господи». Хорошо, если это такая работа, где особенных навыков не требуется — вскопать что-то или мусор убрать. А если, к примеру, плитку положить? Поэтому на более квалифицированную работу отец Никон все-таки ищет специалистов, которые отвечают за свой труд и могут гарантировать качество. Дилетанты в Церкви опасны, а профессионалов, настоящих специалистов своего дела, мало. Бывает, к сожалению, что и за деньги не желают трудиться, хотят просто заработать любой ценой. С такими приходится быстро расставаться.

— Вообще, для меня не вопрос — платить или не платить деньги,— признается отец Никон.— Работал бы человек нормально. Но сегодня просто катастрофическое положение со специалистами. Их нет — просто нет. По пальцам можно пересчитать. Как это у святых отцов: «Яко оскуде преподобный…», так и у нас. Оскудели специалисты. Ни специалистов нет, ни преподобных…

Настоятель Свято-Троицкого храма города Саратова игумен Пахомий (Брусков) считает, что сегодня, реставрируя храмы и восстанавливая церковную жизнь, мы пытаемся сесть в последний вагон уходящего поезда:

— Наиболее благодатное время, если можно так сказать, упущено. Еще несколько лет назад можно было спокойно, не торопясь, делать ремонт в храме, были и средства, необходимые для этого, и люди, желающие потрудиться. Сейчас ситуация несколько иная. Сегодня мы за день должны успеть то, на что раньше уходило как минимум три.

И все же люди, предлагающие свою помощь, еще приходят в храмы. В основном это те, для кого Церковь — родной дом, а Православие — не просто образ поведения, а настоящая жизнь.

— Такие люди есть и, дай Бог, всегда будут. Их никогда не может быть большинство, но они много могут в Церкви сделать,— уверен отец Пахомий.—Заходишь в храм и видишь, что там люди собрались, что-то делают вместе, и это душу трогает. И знаете, что очень важно? Нужно обязательно дать людям, желающим что-то сделать для храма, потрудиться, чтобы не было разделения «свое — чужое», чтобы они знали, что храм — это их дом тоже. Если в храме грязь, бардак, то надо что-то делать. Многое зависит, конечно, от священника, да практически все от него зависит. Реалии сегодняшней жизни таковы, что священник — глава прихода, и он определяет его жизнь. Но если ты видишь, что в храме что-то не так, подойди и скажи: «Батюшка, я вот хочу что-то сделать, благословите меня». Например, человек умеет камень класть, или может полы мыть, или в трапезной помощники нужны рабочих кормить. А то ведь, знаете, большинство людей как думают: «О, как хорошо, ремонт, да, да… Помоги Господи». Но ты, если имеешь возможность, поработай сам. Будешь потом своим внукам рассказывать: «Я принимал участие в реставрации такого-то храма». Не отвечай на просьбы: «Бог поможет». Он, конечно, поможет, но только ты-то останешься в стороне.

К слову, однажды мне все-таки удалось и в разрушенной церкви потрудиться, и гору посуды для паломников перемыть. Радость во время работы испытываешь удивительную. Почти как тогда, когда пишешь статью о храме или его прихожанах. Потому что, как мне кажется, я поняла главное — любое дело в своей жизни надо посвящать Богу.

А еще — трудиться во славу Божию не всегда означает работать бесплатно. Главное — добросовестно делать свое дело. Делать его хорошо. Чтобы не было стыдно. Этим, наверное, и отличается раб и наемник от сына. Раб страшится наказания, наемник — что ему не заплатят за его работу. Сын боится только одного — огорчить Своего Отца. И трудиться ему не трудно.

мне задали вопрос: как связаны между собою трезвение и трезвость — понятие из сферы духовной жизни и из области насущно-бытовой? Существует ли вообще эта связь двух практически однокоренных слов? По моему мнению, безусловно существует, и даже более глубинная, чем это может показаться на первый взгляд.

Трезвость, или точнее, трезвение — это одна из основных христианских добродетелей. Современным языком понятие “трез­вость” можно объяснить как потребность в абсолютно честном, незамутненном взгляде на самого себя и на окружающий мир. Этот взгляд невозможно взять и приобрести просто так, сказав себе, например: “С понедельника стану трезвомыслящим человеком”.

Как и другие христианские добродетели, трезвение неразрывно связано с настоящей, правильной духовной жизнью: усвоение его возможно только для человека верующего, постоянно обращающегося к Богу в покаянии и молитве. Тогда, исправляя свое сердце, человек исправляет и внутреннее зрение своей души — “око сердечное”.

Вообще ни одна добродетель не является некой “вещью в себе”, которой можно овладеть быстро и просто. Я очень люблю одно выражение преподобного Серафима Саровского, может быть, немного смешное, но простое и точное: “Доброде­тель — не груша, ее вдруг не съешь”. То есть это всегда плод определенных трудов и усилий. Трезвение приобретается, с одной стороны, постоянной духовной работой человека над собой, но, будучи обретено, оно, в свою очередь, открывает ему уже новые пути в том же духовном делании. Раскрытие в человеке добродетели возводит его на другую, гораздо более высокую ступень, а возрастание в любой добродетели бесконечно.

Трезвение — это свобода от самообмана, в духовном смысле— состояние, противоположное прелести. А человек в прельщении — это тот, кто доверился самому себе, своему испорченному, искаженному грехом мнению. Есть пословица: “Кривое правило и прямое сделает кривым”. Сегодня весь мир поражен этой болезнью, не сознавая ее опасности.

В духовной жизни прелесть проявляется как самоуверенность, исключительное доверие своим суждениям, когда собственное “я” становится единственным критерием в отношении человека к миру, Богу и ближним. Признаки прелести обычно бывают яркими и легко различимыми: экзальтация, видения, готовность человека слышать разного рода “голоса” и доверять им, изобретение новых учений и “религий”. К сожалению, с прельщенными людьми сейчас приходится встречаться все чаще и чаще, достаточно вспомнить известного всем Г. Грабового и его “учеников”.

Но и в повседневной жизни самомнение характерно сегодня практически для каждого. Чем публичнее род деятельности человека, тем заметнее последствия его самоуверенности. Наверное именно поэтому, наблюдая за некоторыми политиками, общественными, а порой и “религиозными” деятелями, мы поражаемся неадекватности их поступков и видим, что люди находятся в состоянии страшного самообмана. Тем не менее, повторяю, в той или иной мере самомнением поражен каждый человек, и это отражается на всей его жизни: действия, совершенные под действием страсти, пусть и неосознаваемой, имеют иногда самые неожиданные и чаще всего неприятные последствия.

Спасение без трезвости, конечно же, невозможно, потому что только человек, видящий самого себя таким, каков он есть, может правильно оценить ситуацию и в собственном внутреннем мире, и в мире окружающем. У преподобного Петра Дамаскина есть замечательные слова: “Начало спасения человека — это видение своих грехов, бесчисленных, как песок морской”. И действительно, человек, трезво оценивающий свои возможности, свои силы, свое состояние имеет шансы его исправить. Так же, как в случае болезни: врач, зная диагноз, может назначить правильное лечение. Но пока диагноз по какой-либо причине не определен, больной будет мучиться, не понимая, в чем дело.

Таково значение трезвости в духовном смысле. Второе значение этого слова — для многих и более привычное — обычно понимают как противоположность опьянению, подверженности определенной зависимости: алкогольной, наркотической. Я бы продолжил этот ряд, поставив рядом с пьянством и наркоманией современные виды зависимостей, актуализировавшихся буквально за последние годы: игроманию, пристрастие к виртуальной реальности. Все эти пороки имеют в своей основе поражение воли, обеднение души.

Опыт показывает, что пить (играть и т. д.) начинают люди, которые очень хотят быть уверенными в себе, но у них это не получается. Парадоксальным образом нетрезвость связана с тем, что человек хочет видеть свое положение достаточно высоким, а действительность показывает ему его реальное состояние. И если он не хочет с ним примириться, но и не собирается ничего исправлять в своей жизни — тогда неимение трезвости как духовной добродетели становится поводом для нетрезвости чисто практической — и человек уходит в иллюзорный мир.

Мы знаем, что главный фантазер — это диавол. Он знакомит с миром фантазий, иллюзий всех людей без исключения, потому что человеческая природа изначально повреждена грехопадением. И чем слабее сопротивление — тем больше внимания уделяет человек своим фантазиям. Очень часто вместо того, чтобы жить, он “проигрывает” свою жизнь, выстраивает альтернативный способ существования в своем воображении. И порой именно эта жизнь становится настолько увлекательной, что он каждую свободную минуту бежит от действительности в мир своих иллюзий и находит средства чисто материального свойства для того, чтобы пробыть как можно дольше и как можно “надежнее” в этом ирреальном мире [1].

* * *

Наше основное делание называется словом спасение. Но для того, чтобы стремиться ко спасению, надо осознать, что ты в опасности, и принять меры, чтобы этой опасности избежать. Поэтому трезвый взгляд на себя не имеет ничего общего с принципами современной популярной психологии, когда человеку объясняют: ты — такой вот, и в этом нет ничего страшного, нет поводов для беспокойства. Прими себя таким, какой ты есть! Всевозможные извращения — “вариант нормы”, наркомания — твое личное дело, только постарайся при этом не заразиться ВИЧ, употребляй одноразовые шприцы... Нам внушается, что в такого рода многообразии и заключается все самое хорошее в нашей жизни.

Показателен для нашего времени ставший очень популярным мультфильм “Шрек”. Я бы сказал, что эта “сказка на новый лад” полностью переворачивает цивилизационную парадигму человечества. Все мы воспитаны на сказках, в которых чудище превращалось в прекрасного принца, а лягушка — в красивую и мудрую царевну. И это было совершенно нормально, естественно, потому что уродство появлялось в результате действия злых сил и воспринималось как нечто однозначно отрицательное, с чем нельзя примириться. И сюжет сказки был основан на том, что это уродство волшебным образом преодолевалось, добро — и вместе с ним красота — побеждали зло [2]. В “Шреке” все наоборот: прекрасная принцесса превращается в огра-людоеда, и все довольны — пляшут, веселятся, радуются тому, что чудовища, которые живут рядом с нами — такие же, как и мы. Страшная сказка… И во многом характерная: она иллюстрирует собой очень устойчивую в современном мире тенденцию, которая имеет своей целью разрушение христианского фундамента нашей цивилизации.

Иногда нам говорят: какая разница — пойти на исповедь к священнику или на прием к психоаналитику? И тот, и другой помогают людям, разбирают какие-то движения души, помогают вглядеться в самого себя. Но есть не просто коренное различие, а полная противоположность духовной работы, как ее понимает христианство, и психоанализа — в отношении человека к своему “я”. Психоанализ основан на том, что человек, разглядев свои немощи, должен примириться с ними, иногда — “подкорректировать” отношения с окружающими людьми, исходя из того, что сначала надо “научиться любить самого себя”. Христианство дает человеку глубинное знание человеческой природы, показывая, что только труд покаяния дает ему возможность изменить себя с помощью Божией.

* * *

Каждый человек находится в состоянии внутреннего конфликта: между тем, каким он хочет себя видеть, и тем, каков он есть — а он всегда хочет видеть себя лучше! Самое трудное в жизни — признать правду. Мы лжем самим себе, изворачиваемся, пытаемся забыть свои грехи, злые, подлые поступки, предательства, которые мы совершили, стараемся заглушить в себе голос совести и жить так, как будто ничего этого не было. А лучший способ забыть все то, что не льстит нашему самолюбию — уйти в мир иллюзий.

Трезвость требует мужества. Единственная возможность вырваться из порочного круга любой зависимости — только покаяние в истинном смысле этого слова: то сокрушение пред Богом, которое ведет к изменению сознания, исправлению.

Мы говорим: человек создан по образу и подобию Божию, а это означает, что каждый из нас интуитивно знает, каким он должен быть. Даже самый погибающий человек не теряет в глубине души знания о том, в чем его жизнь сегодня не соответствует норме. Образ Божий в нас неразрушим, надо только обрести решимость к Нему вернуться.

Епископ Саратовский и Вольский Лонгин
"Альфа и Омега" №3 (47), 2006

1. Сказанное о фантазии никоим образом не относится к творческому воображению как Божиему дару. Это различение может стать темой отдельного исследования.^
2. В пьесе-сказке “Тень” Евг. Шварца звучит рассказ о том, как прекрасная принцесса вышла замуж за обманщика, который ее не любил, и от ужаса и омерзения превратилась в лягушку; но там это и воспринимается как трагедия. В пьесе, написанной с христианских позиций, “переворот” сказочного сюжета призван иллюстрировать именно разрушение нормального порядка вещей ложью и отсутствием любви. — Ред.^

Средства массовой информации в последнее время немало внимания уделяют проблеме женщины в тюрьме. Этой теме посвящаются телевизионные и газетные репортажи, аналитические статьи, интервью с чиновниками уголовно-исполнительной службы…
Однако журналистские исследования страдают явной однобокостью, они показывают только «фасадную» сторону проблемы. Наивно думать, что заключенная, которой журналист протягивает микрофон в присутствии граждан начальников, будет искренна и непосредственна в оценках тюремной действительности. Вряд ли можно рассчитывать на откровенность сотрудника следственного изолятора, которому еще служить и служить…
В этом смысле ценной является информация, полученная от профессионалов, которые недавно расстались с тюремной системой, хорошо ориентируются в ее сложной организации и при этом способны думать свободно и говорить без оглядки на начальство. Как сказал известный персонаж фильма «Место встречи изменить нельзя»: «Тебе бы, начальник, … книжки писать».
Женщина и тюрьма — понятия несовместимые. Женщина, существо от природы эмоциональное, чуткое и ранимое, которому многовековой цивилизацией человечества предписана роль жены, матери, продолжательницы рода, хранительницы домашнего очага и тюрьма — угрюмый, беспощадный, подлый и жестокий механизм государства находятся так далеко друг от друга, что даже в воображении их нелегко объединить.
Тюрьма — заведение скорее мужское, хотя в печальной реальности женщина и тюрьма, к сожалению, все же встречаются.
Женщины намного законопослушней мужчин. Гораздо реже они совершают преступления и правонарушения. Если в государстве женского населения по статистике больше, чем мужского, то в тюрьму женщины попадают в 10–12 раз реже мужчин. Отчасти это объясняется тем, что правоохранители охотней применяют к ним меры пресечения и наказания, не связанные с лишением свободы. Но это только отчасти.
В большей степени причина такого соотношения — слабо выраженные преступные наклонности женщин и низкий уровень криминогенности обстановки, которую они создают вокруг себя и в которой существуют. Соотношение женской и мужской преступности один к десяти постоянно и достаточно устойчиво в последние годы. Кстати, забегая вперед, можно сказать, что и внутри тюрьмы женщины допускают дисциплинарные нарушения примерно в десять раз реже мужчин.
Женская преступность по своей структуре заметно отличается от мужской. В процентном отношении женщины гораздо реже совершают корыстные преступления, в особенности, отличающиеся дерзостью — грабежи, разбои, а также хулиганство. А вот грубо насильственные действия бытового характера — убийства и тяжкие повреждения тела в общей массе женской преступности осуществляются чаще.
Это явление, казалось бы, противоречащее женской природе, имеет объяснение. Женщины отнюдь не предрасположены к садизму и крайней жестокости. Просто они очень эмоциональны, и, зачастую, их разум оказывается неспособным управлять сильными и яркими отрицательными чувствами — гневом, ревностью, смертельной обидой. В результате жертвами женского насилия становятся, как правило, их близкие люди — неверные мужья и любовники, любовницы мужей, садисты-отцы, домашние тираны-сожители…
В совершении преступлений женщины более последовательны и откровенны, если так можно выразиться. В последующей оценке своих противозаконных поступков они оказываются значительно тверже и принципиальней преступников-мужчин, которые гораздо быстрее «плывут» и начинают, распуская слюни, публично каяться в грехах. Женщина, зачастую невыносимо страдая от наказания, до конца продолжает считать, что, убив обидчика, она поступила правильно.
При аресте женщины не сопротивляются, не отстреливаются и не убегают по крышам. Их не задерживают вооруженные до зубов бойцы спецподразделений. За ними просто приходят и уводят с собой.

…Отношение к задержанным женщинам в милиции грубое и циничное. Их легко могут оскорбить, унизить, потаскать за волосы, «нашлепать» по щекам. Но все же, это отношение ни в какое сравнение не идет с избиениями и пытками, которым могут быть подвергнуты мужчины. Женщин практически никогда не пытают, то есть не применяют к ним методичные, холодно-расчетливые экзекуции.
Бывает, женщину заставляют разуться и лечь на пол, после чего наносят удары резиновой палкой по пяткам — это больно и не оставляет следов. Иногда применяют «остороумно»-изощренное воздействие — раздев до пояса, ее хлестко бьют стальной линейкой по соскам — это унизительно, больно и страшно. При этом расчет делается скорее не на физическую боль, а на сопровождающее ее моральное насилие: грубые окрики, циничные оскорбления, идиотские угрозы, вроде: «Мы тебе сейчас в … ножку от табуретки засунем».
Причиняя женщине физическую боль, оскорбляя и запугивая ее, правоохранители (или правонарушители, как правильней?) рассчитывают на резко эмоциональную реакцию, слезы, истерику и, в результате, потерю способности уверенно сопротивляться и умно изворачиваться. В основном этот расчет оправдывается, лгать умело, спокойно и предусмотрительно у женщин получается плохо.
Иногда подобная «атака» не имеет успеха, и тогда милиционеры сразу же прекращают насилие. По опыту они знают, что если у «бабы есть внутренний стерженек», дальнейшие издевательства абсолютно бессмысленны. Не согнется.
Существуют два фактора, защищающие женщин от пыток и истязаний. Это особенности традиционного менталитета (даже «последний отморозок» в подсознании несколько сдерживается от причинения боли женщине, наверное, все же мы не совсем азиаты) и опасение возможного наказания. К арестованным женщинам и несовершеннолетним гораздо больше внимания уделяется со стороны государственных и общественных правозащитных организаций. Страдания мужчин, в основном, мало кого интересуют.
Надо признать, что в последние годы пытки и иное насилие в отношении задержанных (как женщин, так и мужчин) имеют явную тенденцию к сокращению. «Задерганные» постоянными проверками прокуратуры сотрудники милиции стараются избегать насилия, игнорируя лицемерный гнев начальства по поводу отсутствия пресловутого процента раскрываемости.
Приставания сексуального характера случаются довольно редко и только на первом этапе, до помещения задержанной в изолятор временного содержания (ИВС). Впрочем, иногда женщина сама провоцирует подобные домогательства, предлагая как-нибудь «порешать вопросы» и намекая тем самым на возможность интимных услуг.
Насилия сексуального характера практически никогда не происходит. Время от времени эта тема поднимается кем-то из бывших арестованных и осужденных. Вариантов таких «исповедей» два. Первый — в основе обвинений лежит абсолютно трезвый расчет (как правило, не самой «потерпевшей», а ее адвоката и «группы поддержки») — рассказывая леденящие душу подробности садистских изнасилований и извращений, тиражируя эти подробности в средствах массовой информации, привлечь внимание и сострадание неискушенной общественности и морально воздействовать на предстоящий суд.
Второй вариант — это ложь самой «несчастной», вызванная явными истерическими реакциями: один раз солгав таким образом, она начинает истово верить в собственную ложь и дальше врет совершенно искренне, опутывая фантазии все новыми и новыми подробностями и не задумываясь об их очевидной несуразности. Впрочем, оба варианта обычно объединяются.
В ИВС женщины размещаются отдельно от мужчин, а так как женщин «принимают» редко, то сидят они в основном в одиночестве. Такие условия воспринимаются очень болезненно, отсутствие общения оказывает крайне угнетающее действие на женскую психику. Но избежать этого практически не получается. Задержанных мужчин к женщинам не подсадят никогда.

…После вынесения постановления об аресте задержанная переводится в следственный изолятор. Как правило, женщины оказываются совершенно неподготовленными к тюремной действительности. Хотя в последние годы о тюрьме немало пишут, немало показывают ее в телепередачах и кинофильмах, большинство женщин совершенно не обращает внимания на детали. Им это не интересно, так как себя с тюрьмой они абсолютно не связывают.
Попав в СИЗО (на жаргоне говорят «заехав на тюрьму»), женщины зачастую вообще теряют ощущение реальности. Когда-то одна девочка-подросток, арестованная как наркокурьер, рассказывая о своем прибытии в СИЗО, недоумевала: «Меня почему-то посадили в туалет». Ей и в голову не могло прийти, что тюремная камера и туалет — одно общее помещение.
Распределением по камерам занимается оперативный работник, чаще это женщина. Ориентируясь на свое впечатление от беседы с вновь прибывшей зэчкой (зэчка — привычное название заключенной, оно хоть и некрасиво, но и не обидно) и куцую информацию, содержащуюся в личном деле (а это сжатый текст постановлений о задержании и аресте), она выбирает ей подходящую камеру. При этом старается, чтобы в новом обществе заключенной было максимально комфортно.
Делается это не из сострадания и, уж точно, не за взятку, а для собственного спокойствия. Чем меньше напряжений и конфликтов в камерах, тем легче администрации работать. Поэтому, в основном, бухгалтерши и чиновницы сидят в одной камере, молодые наркоманки — в другой, а «колхозницы» — в третьей.
Иногда этот принцип не соблюдается, в особенности, когда в СИЗО «приходят» две или три женщины — фигуранты одного уголовного дела. Подельниц содержат в разных камерах, поэтому с приятной компанией получается не всегда.
Любой человек, впервые попавший в тюрьму, переживает сильнейший стресс. Если в ИВС во время задержания, а оно длится несколько дней, еще теплится надежда, что скоро этот кошмар закончится, то, оказавшись в тюрьме, каждый понимает, что это надолго, как минимум на пару месяцев, как максимум на много лет.
Когда женщину задерживают, а позже арестовывают, вокруг нее происходит много разных и интенсивных процессов. Родственники и друзья проявляют максимальную активность в поисках решения возникших проблем. Зачастую, картина событий меняется каждый час: появляется свежая информация, в «движение» вовлекаются новые люди, в уголовном деле происходят какие-то процессуальные изменения — статья уголовного кодекса, по которой ее задержали, переквалифицируется на более мягкую и так далее.
Эти события реально влияют на судьбу задержанной: она получает передачу и записку от мужа, «добрый» мент в ИВС дает возможность позвонить домой, на свидание приходит адвокат…
Однако когда арестованная переводится из ИВС в СИЗО, основной результат активности близких людей ей становится неизвестен. Изоляция не позволяет. Это порождает информационный голод. Женщине кажется, что все ее бросили, родные забыли, вчерашние друзья оказались врагами. От этого страдания многократно усиливаются, но, что удивительно, — слабые женщины в отличие от сильных мужчин в этот переломный период гораздо реже совершают необдуманные поступки, почти не впадают в депрессию и никогда не совершают самоубийство.
Наверное, научно никто этот факт не исследовал, но представляется, что ему есть объяснение. Психологическое или педагогическое влияние администрации тюрьмы на вновь прибывшую вряд ли стоит воспринимать всерьез. Несколько слов, которыми зэчка перебросится с надзирателями, беседа с равнодушной и усталой оперуполномоченной — это не те факторы, которые могут снять напряжение. Скорее даже наоборот, они напряжение только усиливают.
Реальное психотерапевтическое воздействие на новенькую оказывает только общение с сокамерницами. Женская природа берет свое — поделившись с кем-то бедой, женщина всегда успокаивается.

…Взаимоотношения между зэчками в каждой камере складываются по разному, в зависимости от специфики подобравшейся «публики», но в целом нейтрально и бесконфликтно. В отличие от мужских камер, где постоянно происходит борьба за лидерство (эта борьба всегда подлая, а иногда и беспощадная), у женщин обстановка гораздо спокойней. Обычно в «коллективе» имеется одна «смотрящая», которая «держит» камеру; дальнейшей иерархии нет, все остальные друг от друга ничем не отличаются.
Впрочем, выражение «держать камеру» не совсем точно, по сути, оно гораздо менее грозно, чем по звучанию. Просто «смотрящая» следит за порядком, контролирует очередность и качество уборки, аккуратность в быту и соблюдение мирных взаимоотношений. В случае каких-либо нарушений предписанного или устоявшегося порядка «смотрящая» старается уладить ссору, чтобы о ней не стало известно администрации, или же сама предпринимает санкции к нарушительнице (в основном это словесная перебранка).
Освоившись в камере, женщины объединяются в небольшие группы, так называемые семьи (чаще это три-четыре человека), внутри которых общаются друг с другом, делятся переживаниями, новостями и продуктами питания. Дружбой такую связь можно считать с большой натяжкой, обычно она неустойчива и легко разрывается при изменении обстановки. Во всяком случае, дружба у женщин, впервые оказавшихся в тюрьме, почти никогда не сохраняется на свободе и никогда не бывает на всю жизнь.
Люди, неопытные в отношении тюремной действительности (к счастью, опытных в этом вопросе не так много), иногда в разговорах затрагивают тему лесбийской любви в среде заключенных. Обычно такие обсуждения сопровождаются перечислением красочных подробностей, официальной же информации по этой теме нет.
На самом деле все обстоит гораздо более скучно и неинтересно. В следственном изоляторе лесбийские отношения возникают и поддерживаются теми, кто уже ранее отбывал наказание в местах заключения, так называемыми «второходками», да и то далеко не многими. Но это отдельная тема. Между женщинами, впервые попавшими в тюрьму, такие отношения не возникают практически никогда, как бы это не разочаровывало любителей «клубнички». Есть нормальные женские отношения, основанные на необходимости общения, взаимной симпатии, доверии и доброте.
Позже, когда зэчки, став осужденными, попадают в колонию, где находятся длительное время, простор для любви расширяется. Однако к следственному изолятору это отношения не имеет.
У каждого человека в той или иной степени имеется потребность побыть одному, постоянное присутствие посторонних людей начинает раздражать. В тюремной камере эта потребность не может быть удовлетворена никогда. Это неминуемо вызывает нарастающую тревогу и раздражение. Когда напряжение достигает определенного уровня (а у женщин этот уровень невысок), возникают конфликты. Практически все они носят мелко-бытовой характер: кто-то сел на соседнюю кровать, кто-то взял без спроса чужую вещь, кто-то уронил чью-то миску…
Заканчиваются конфликты разговором на повышенных тонах, перебранкой, до драки дело доходит редко, но и при этом серьезные телесные повреждения не причиняются. Убийства в камере у женщин практически не совершаются, за последние полтора десятка лет вспоминается только одно, да и оно произошло у рецидивисток, лечившихся от психических заболеваний. Конфликты в основном продолжения не имеют и затухают так же быстро, как и появляются.
Если о возникшем конфликте станет известно администрации, то обязательно последует разбирательство. Виновная (а устанавливается это очень просто, все варианты конфликтов известны, нового в них ничего нет) может быть и наказана. Может быть, наказания и не последует, во всяком случае, предвзятости со стороны властей к зэчкам нет, поэтому расследование всегда ставит точку в конфликте.
Известно, что страсть к приобретению новой одежды у женщин неистребима. Тюрьма дает убедительное подтверждение этой истине. Здесь нет бутиков, шопов и базаров. Казалось бы, новым вещам взяться неоткуда. Не тут-то было. Женщины постоянно обмениваются между собой вещами. Бывает, дорогую кофточку легко отдают взамен на дешевую, только бы обновить свой гардероб. Импортную косметику меняют на отечественную, лишь бы придать унылой жизни ощущение новизны. Через сотрудников и баланду (чаще так называют не тюремную похлебку, а осужденных из хозобслуги) обмен происходит и между камерами.
Когда одну из сокамерниц должны вывозить на судебное заседание, приготовление к этому событию напоминает подготовку к великому празднику. Все население камеры принимает самое живое участие в украшении подсудимой. Ей делают прическу, никто не жалеет для нее вещей и косметики. Ей же завтра на люди! Чувство сопереживания у женщин намного сильнее чувства собственности (с мужчинами стоит ли сравнивать?).
Поэтому, если на экране телевизора в криминальной хронике мелькнет на скамье подсудимых женщина с ярким макияжем, модной прической и в «крутом прикиде», то не стоит думать, что ей в тюрьме хорошо живется. Просто, все лучшее, что было в камере, надето сейчас на ней.
Вряд ли можно уверенно говорить, что беда сплачивает. Наверное, сплачивает только общая беда, в тюрьме же у каждого беда своя. Но женское сочувствие проявляется постоянно, причем не только при обмене «тряпками». Перед судебным заседанием завтрашнюю подсудимую экзаменуют, диктуют ей заготовки ответов на возможные вопросы судьи и прокурора, подсказывают, основываясь на собственном опыте, как лучше себя повести в конкретной ситуации, подбадривают и поднимают настроение.
Случается, чувство сопереживания и женская солидарность проявляются так же ярко, но в совершенно иной форме. В тюрьму, к большой грусти, не так уж редко попадают женщины, убившие своего ребенка. То, что такую в любой камере игнорируют и бойкотируют, относятся как к изгою и отщепенке — это полбеды, это объяснимо и ожидаемо.
Но неминуемо происходит еще одно явление. По неписаной многолетней (а может быть многовековой) традиции, несколько женщин, улучив момент, зажимают детоубийцу в углу, который не просматривается из коридора, закрывают рот и с помощью бритвенного станка стригут наголо. Так как жертва обычно сопротивляется, то голова ее покрывается порезами.
Бывает, надзиратели успевают среагировать на подозрительную возню в камере и «отбить» несчастную, но все равно к этому времени несколько «дорожек» уже выбриты. После этого у администрации возникает «головная боль» — куда посадить детоубийцу. В любой камере ее ждет одинаковый прием, разве только второй раз уже стричь не станут — нечего…
Сложно дать однозначную оценку этим жестоким действиям. Сотрудники тюрьмы в соответствии с законом наказывают участниц расправы, хотя вполне понимают мотивы их поведения…
…Проходит год–два, в тюрьму попадает очередная детоубийца, и неотвратимо этот мрачный ритуал повторяется.

…Тюремный быт почти по-спартански суров, что доставляет женщинам много неудобств. Горячей воды нет, ее не просто иногда нет, ее нет вообще. Даже кран с горячей водой отсутствует. Так как женщины обходиться без теплой воды не могут, то постоянно нагревают ее кипятильниками. Розеток в камере одна — две, к ним образуется очередь, и как в любой очереди, состоящей из женщин, в ней зачастую вспыхивают мелкие скандалы.
В душ выводят один раз в семь — десять дней, чаще не получается. Тюремный персонал легко приучает зэчек к этому невеселому факту, весело объясняя им, что «моется только тот, кому лень чесаться».
Бытовые условия и «дизайн» женских камер СИЗО значительно отличаются от «убранства» мужских. Администрация прилагает все усилия, чтобы в условиях клетки создать максимальный комфорт. У женщин нет ужасающей тесноты, печально известные тюремные нары давным-давно ушли в прошлое. Каждая арестованная имеет спальное место на двухъярусной, а иногда и обычной кровати.
Занавески на окнах немного скрывают тяжелые тюремные решетки, ремонт стен и потолка вполне удовлетворительный, причем это не только санитарная побелка, зачастую на стенах нарядные обои, на полу линолеум, потолок подвесной. Туалет всегда чистый, отгорожен от камеры и облицован плиткой. Всем известное отвратительное выражение «тюремная параша» абсолютно ни к месту.
Обстановка женских камер разительно изменилась за последние десять лет. Причина этого — внимание международных общественных и правозащитных организаций и, соответственно, внимание тюремного руководства.
Кроме этого, сами женщины всегда стараются облагородить свое жилище. Их не надо заставлять делать уборку, заправлять постель, протирать окно. Более того, в любых, самых убогих условиях, даже в карцере, женщина найдет способ хоть как-то «оживить» обстановку.
Конечно же, не все женские камеры одинаковы. Если они расположены на нескольких этажах, то можно не сомневаться, что камеры третьего этажа будут заметно бедней камер первого. «Проверяющие» подниматься по лестницам не любят, поэтому внизу всегда расположены «потемкинские деревни». Впрочем, арестованные от этого только выигрывают. Если уж к приезду начальства сделали ремонт, то после его отъезда стены обдирать уже не станут.
Питание заключенных в тюрьме одинаково для всех независимо от пола. Если точнее — одинаково скудное. Нормы питания приблизительно соблюдаются только тогда, когда в СИЗО приезжает очередная комиссия. В баланде появляются ниточки мяса и пленка жира, хлеб выпекается из хорошей муки и становится похожим на настоящий. Баландершу — раздатчицу пищи — одевают в белый халат. Поэтому зэчки комиссии любят, но, к сожалению, они в тюрьму приезжают не каждый день.
Явное несоответствие реального рациона тому, который предусмотрен нормами, тюремные чиновники объясняют отсутствием финансирования. Может быть. А может и не быть. Вопрос спорный, так как о недостатке бюджетных средств говорят именно те, кто эти средства распределяет. Какой-либо системы независимого контроля, прозрачности и гласности не существует. Поэтому можно смело сомневаться в правдивости подобных заявлений. На бесполезные для дела поездки за рубеж и приобретение служебных иномарок деньги находятся, из-за неспособности накормить зэков еще ни один пенитенциарный генерал не застрелился.
Но зэчкам от этих сомнений не легче. Протянуть на тюремной пайке, не испортив желудок, очень проблематично. Выручают передачи, которые сейчас принимаются практически без ограничения веса. Плохо только, что далеко не у каждой заключенной есть родственники и друзья, способные регулярно их приносить. Поэтому женщины хоть и не мрут с голоду, но вынужденно следят за фигурой.

…Отношение администрации тюрьмы к заключенным женщинам в целом если не доброжелательное, то уж точно не враждебное. Они окружены гораздо более плотным вниманием, чем мужчины. Если в целом в тюрьме на одного сотрудника, который непосредственно влияет на заключенных — воспитывает, поощряет, наказывает — приходится до 100 зэков, то в женском корпусе на одну сотрудницу 50. Кроме того женщины всегда «сидят» в одном месте, а не «ездят» по тюрьме, как мужчины. Поэтому женщин лучше знают, их хотя бы различают между собой. С ними часто общаются, их постоянно видят и слышат, об их прошлом и настоящем известно достаточно много. Это делает отношения между тюремщиками и заключенными более человечными. Иной раз, когда арестованная находится в тюрьме длительное время — полтора, два, три года — администрация настолько привыкает к ней, она так прочно занимает свою нишу в общественных отношениях женского корпуса, что об ее «отъезде» в колонию откровенно сожалеют.
Бывает, на зэчек покрикивают, бывает, что при этом используется ненормативная лексика, но, все же, это только «бывает». Обычно с ними разговаривают спокойно, обращаются: «девочки», а если персонально, то по имени, реже — по фамилии.
Если у конкретной заключенной возникает какая-то проблема, то ее выслушают в тот же день, в крайнем случае — на следующий. Добиваться встречи с начальством днями и неделями, как это обстоит у мужчин, женщинам не приходится.
Такое повышенное внимание, конечно же, нужно расценивать, как положительный фактор, однако есть в этом для зэчек и свой минус. Если мужчинам большинство мелких нарушений режима сходит с рук, ими просто некому и некогда заниматься, то проступки женщин практически никогда не остаются без реагирования. Стоит зэчке «повиснуть на решке» — это значит забраться на подоконник и выглядывать в окно через решетку (куда ж деться от извечного женского любопытства), и это заметит бдительная надзирательница — последует наказание: выговор, лишение передачи, а в случае системы нарушений — и карцер. Поэтому, женский карцер редко пустует, хотя «тяжесть» женских правонарушений намного меньше мужских.
Бьют ли женщин в тюрьме? — вопрос, наиболее привлекающий внимание общественности. Да. Бьют. Бывает это, правда, довольно редко, и вряд ли это можно считать правилом, скорее исключением.
В тюрьму в основном попадают далеко не ангелы. Иная зэчка — агрессивная, педагогически запущенная психопатичная наркоманка и клептоманка — просто не понимает другого воздействия, кроме палки. Своими истеричными выходками она «доводит» сотрудников до того, что те ей сгоряча и «отвешивают» несколько ударов резиновой палкой пониже спины. Когда подобное происходит на фоне таких «высоких» эмоций, зэчка всегда успокаивается и никогда не держит обиду на «воспитателей», очевидно понимая, что все прошло в рамках справедливости. По крайней мере, в рамках тюремной справедливости. Это хоть и незаконно, но вполне соответствует «золотому» правилу педагогики: наказывать не человека, а проступок. Такие наказания никогда не порождают жалоб и нисколько не портят отношений тюремщиков с зэчками.
Но бывает и другой вариант телесных наказаний, гораздо менее безобидный. Это когда идеологическая норма «зэчек бить можно и нужно» исходит от руководителей тюрьмы. Во главе СИЗО далеко не всегда оказывается грамотный, думающий и морально чистоплотный человек. Иногда этот чудо-начальник в трех словах резолюции делает четыре грамматические ошибки, а связать фразу может только с помощью грязного сквернословия. Нравственное здоровье — на уровне «образованности» и «культуры».
Тюремный персонал копирует такое поведение, во всяком случае, не может противодействовать ему — зависимость от руководства слишком велика. Поэтому зачастую, когда зэчку наказывают за какой-то проступок, водворяя в карцер, к законному наказанию прибавляется незаконное: в порыве холуйского энтузиазма ее ставят «на растяжку», уперев руками в стену, раздвинув ноги, и избивают палкой по ягодицам.
Ладно бы, если это являлось реакцией на какой-то гадкий поступок со стороны арестованной. Случалось, что женщина терпела такие издевательства только за то, что на выборах президента она как будто проголосовала не за «того» кандидата.
Картина такой экзекуции унизительна и мерзка. Прежде всего унизительна для тех, кто эту экзекуцию проводит или одобряет. Но, к сожалению, большинство тюремщиков этого унижения не ощущает. Коль начальству нравится — значит, все правильно.
Самое печальное, что обида на вопиющую несправедливость не забывается никогда. После такой «педагогики» никакой последующий воспитательный процесс не будет иметь положительного результата. Можно не сомневаться, что человек, попавший в тюрьму плохим, выйдет из нее еще хуже.

…Отношения зэчек с арестантами противоположного пола заслуживают того, чтобы их описывать не в прозе, а в стихах. Невозможность физического контакта наполняет их нежной лирикой и неистребимым романтизмом.
В тюрьмах, да и на свободе «гуляют» побасенки о том, как где-то, когда-то зэки пробили дырку в стене (как вариант — сделали подкоп), и через нее «ходили в гости» к зэчкам. Можно допустить, что в многовековой истории тюрем такие случаи бывали. Но бывали так давно и так редко, что, наверное, их не стоит считать правдой. Это всего лишь легенды. Тюремщики в массе своей порядочные ротозеи, но не настолько бездарны и ленивы, чтобы позволить зэкам безнаказанно ломать стены и гулять по тюрьме.
Бытует еще один вариант таких слухов. Это когда надзиратели за определенную мзду сводили в одном помещении парочку заключенных. Такое действие более правдоподобно, но и оно не может осуществляться постоянно. В тюрьме никакие секреты не держатся. Обо всем становится известно если не на следующий день, то через неделю-другую непременно. Поэтому факт тайного свидания обязательно и быстро будет выявлен, а его организаторы и участники наказаны.
Опытные заключенные рассказывают, что такие свидания (правильнее было бы называть их случкой) иногда предоставлялись солдатами внутренних войск при этапировании в спецвагоне, или как его называют зэки «столыпине». Эта версия имеет право на жизнь, в вагоне во время движения какой-либо внешний контроль невозможен, значит, нельзя исключить факт «любви» в туалете (это единственное помещение, куда можно вывести «влюбленных»).
Но, все равно, перечисленные варианты настолько нетипичны для неволи, что вряд ли заслуживают обсуждения. Характерное для тюрьмы проявление любви иное. Это нелегальная переписка, перекрикивание и разговор «на пальцах». Перестукиваться через стену, вопреки общепринятому мнению, зэки не умеют.
По тюрьме постоянно разными путями движется огромное количество «ксив» и «маляв» — писем и записок. Немалая доля их — лирическая переписка. Бывает, она поддерживается между мужчиной и женщиной, знакомыми по свободе: мужем и женой, подельниками, любовниками, но обычно Ромео и Джульетта друг друга не знают и видят только издалека через решетку окна и сетку прогулочного двора. Видят редко, смутно и нечетко, однако это не является препятствием для любви с первого взгляда. Через баландеров выясняется, какая камера сейчас гуляет в конкретном дворе, и чуть позже по «зэковской почте» туда направляется любовное послание.
То, что такие письма пишутся всей камерой — неправда. Зэки — живые люди и не склонны выворачивать наизнанку душу перед случайными соседями. Могут быть один-два подсказчика, да и то они приглашаются для усиления литературных качеств текста. А вот полуграмотные, витиеватые шаблоны используются часто, их просто переписывают, вставляя вместо Маши Клаву и подписываясь своей кличкой, реже именем. Бывает, в одну камеру двум дамам сердца попадают совершенно одинаковые признания в любви, написанные разными воздыхателями.
Ответ обычно не заставляет ждать, и эпистолярный роман развивается по всем законам жанра, растягиваясь иногда на многие месяцы и возбуждая нешуточные страсти — признания, разочарования, упреки, ревность. В общем, все как по настоящему.
Когда сотрудники тюрьмы изымают и читают любовные письма, это их почему-то не умиляет, и влюбленных наказывают. Но для настоящей любви, а зэчки, находясь в условиях жесткой изоляции и опасности, всегда верят, что их любовь настоящая, это не преграда. Наоборот, наказания возвышают любовь по переписке, придавая ей привкус страдания и жертвенности.
Время от времени визуальный контакт между влюбленными повторяется. В ожидании и предвкушении его женщины не просто выходят на прогулку, они выходят на свидание. Они наряжаются и ярко красятся, к прогулочным дворам движутся походкой моделей по подиуму, неспешно, нехотя, понимая, что сейчас находятся в центре мужского внимания, и растягивая время триумфа. Глаза «стреляют» по окнам мужских корпусов в надежде увидеть восторженный взгляд и услышать приветствие.
Так как в самом дворе трудно себя показать, слишком много поверх него напутано решеток и сеток, то именно движение от корпуса к дворам и обратно является самым важным элементом женской прогулки. Ради этой пары минут и устраивается спектакль.
Оказавшись в тюрьме, арестанты умело приспосабливаются к ее условиям и учатся максимально полноценно жить в них. Одна из иллюстраций к сказанному — быстрое овладение навыками общения при помощи жестов. Никто не знает, насколько этот язык соответствует настоящей азбуке глухонемых, но для тюрьмы его вполне хватает.
Зэчки, если им не препятствуют надзиратели, могут часами «висеть на решке» и упоенно «разговаривать» с поклонником. Преимуществом такого диалога является его непосредственность, а также то, что сотрудники в основном не понимают эту азбуку. Им ей учиться лень, они в ней потребности не испытывают. А те редкие тюремщики, которые могут читать «по пальцам», все равно делают это медленно и за разговором не успевают. Поэтому «на пальцах» передаются наиболее тонкие и интимные детали любовных отношений.

…Если женщина в тюрьме — явление уродливое, то еще более уродливым является нахождение в СИЗО несовершеннолетних девочек. Судьи очень неохотно принимают решения о содержании малолеток под стражей, но, бывает, иное решение принять просто невозможно, и маленькая преступница попадает «на нары».
Девочек-малолеток мало, и держать для них несколько камер невозможно, а содержать всех в одной нельзя — они могут «проходить» по одному уголовному делу, например. Малолетки всегда «сидят» со взрослыми, которых в тюрьме называют «мамочки». «Мамочек» подбирает администрация из женщин, привлекающихся за совершение не тяжких преступлений и положительно характеризующихся. Воровок, наркоманок и «правильных блатных» среди них не бывает, в основном это женщины с хорошей в прошлом репутацией, совершившие должностные или хозяйственные преступления.
Насколько они справляются с такой специфической ролью воспитателей — большой вопрос. Случается, «борзые» малолетки так активно «пьют кровь» у мамочек, что те вынуждены проситься о переводе в другую камеру.
Тюремная администрация уделяет несовершеннолетним максимум внимания. С ними рядом воспитатель и психолог, их изучают, их поведение корректируют, с ними постоянно кто-то работает. Одна из камер переоборудована под учебный класс, куда приходят профессиональные учителя. Такое обучение, конечно, нельзя сравнить со школьным, но все же оно в какой-то мере компенсирует отставание в образовании и отвлекает от вынужденного безделья.
Питание малолеток предусмотрено более калорийным и разнообразным, чем взрослая пайка, но это далеко не всегда соблюдается — нет средств. Да и завезенные в тюрьму дефицитные продукты, такие как масло или творог, могут не попасть к подросткам. По цепочке склад-пищеблок-камера «летает» много «голодных чаек», которые охотно поедают детские пайки.
В тюрьму попадают в основном девочки-подростки из неблагополучных семей, педагогически запущенные и зачастую психически неуравновешенные. Нередко они ссорятся между собой по своим еще детским поводам. «Мамочки» их мирят, и поэтому до потасовки дело не доходит. Хотя бывает, что иную слишком неуживчивую девочку администрация переводит в «нормальную» взрослую камеру «на воспитание». Закон это запрещает, но практика показывает — польза стопроцентная. Там ее никогда не обижают, и оказавшись рядом с умными, опытными и жесткими зэчками, малолетка всегда занимает подчиненное положение и успокаивает свои подростковые амбиции.
Копируя старших подруг по несчастью, несовершеннолетние активно включаются в тюремные романы: «гоняют ксивы» своим сверстникам и взрослым зэкам и часами «висят» на окне, перекрикиваясь, и с помощью пальцев оживленно общаясь с мужским населением тюрьмы. Беды от таких романов никакой, неокрепшие души при этом не травмируются. А вот польза налицо — волей-неволей приходится развивать навыки письма, сочинять текст и цитировать стихи.

…Самая печальная картина в СИЗО — это дети, родившиеся за решеткой или попавшие туда вслед за арестованной матерью. Эти маленькие люди содержатся в тюрьме, не успев совершить в своей жизни не только плохих, а вообще никаких поступков. Для точности необходимо сказать, что рожают зэчки не в тюрьме, а в обычном роддоме, просто рядом всегда присутствует конвой.
Если доброе отношение администрации к заключенным женщинам имеет оттенок показухи, так как вызвано не сердечностью, а необходимостью выполнять современные международные нормы их содержания, то отношение к матерям и детям по настоящему доброе.
Они окружены вниманием и заботой, им предоставляется самая чистая, светлая и теплая камера. Если зимой тепла не хватает — в камеру ставят электрообогреватель. Бытовые условия — на порядок выше, чем в обычных камерах. Детки и мамы находятся под постоянным медицинским контролем, им передают от родственников или покупают необходимые продукты, детские вещи и игрушки. Мамам предоставляют дополнительную прогулку, на которую они вывозят детей в колясках. Все почти как на свободе.
Но тюрьма остается тюрьмой. В камере, где содержатся дети, так же, как и везде, делают обыски, мам время от времени уводят на допросы и свидания с адвокатом, передачи тщательно проверяются. Когда маму вывозят в суд, она старается взять ребенка с собой, чтобы «выдавить слезу» у судьи, хотя в камере содержится заключенная, выполняющая функции няни. Если в тюрьму приходит православный батюшка, он крестит новорожденных, но крестными родителями всегда оказываются люди в погонах.
Идиллии в тюрьме не может быть в принципе, и иногда трогательная картинка «детского садика» делает неожиданные отвратительные гримасы. Тюрьма всегда найдет повод лишний раз продемонстрировать, что она — нравственная клоака общества.
Дети, находящиеся за колючей проволокой, абсолютно невинны, чего не скажешь об их матерях. Они попадают сюда за совершение самых разных, иногда жестоких и отвратительных преступлений. Рождение ребенка, к сожалению, не всегда изменяет личность матери в лучшую сторону. В какой-то момент, смекнув, что ребенком можно умело спекулировать, что ее никогда не посадят в карцер, не лишат очередной передачи и уж, тем более, никогда не побьют, такая мама начинает «творить чудеса», нарушая режим направо и налево и откровенно издеваясь над сотрудниками. При этом ребенку она уделяет гораздо меньше внимания, чем своим нездоровым интересам. Беседы воспитательного характера успеха не имеют, предупреждения и угрозы игнорируются. Мучения тюремного персонала прекращаются только тогда, когда наконец-то при первой возможности маму с чадом этапируют в колонию.
Бывало, что содержание женщины с ребенком сталкивало администрацию с проблемой, от которой у неподготовленного человека волосы на голове встанут дыбом. Молодая незамужняя студентка, тайно родив, в тоске перед ханжеской моралью общества и от материальной безысходности, как петля затянувшейся на ее шее, выбросила младенца в мусорный бак. Увы, знакомая история. Благодаря случайным неравнодушным прохожим и врачам ребенок выжил, а его мать посадили. Но так как преступница не была лишена родительских прав (а это очень долгий процесс), то ребенка в соответствии с законом передали ей. Это дико… но законно!
А теперь представьте себя на месте сотрудниц тюрьмы, которые в большинстве сами матери, опасающихся в любую минуту нового покушения мамаши на жизнь беспомощного дитя. К счастью и к чести персонала, подобное никогда не происходило. То ли неусыпный контроль действовал, то ли у несостоявшейся детоубийцы просыпался материнский инстинкт, но все заканчивалось относительно благополучно.

…Настоящим «украшением» тюрьмы являются второходки — рецидивистки. Слово «второходки» применяется только к женщинам, рецидивисты-мужчины называются «строгачами» или «особистами» — по устаревшим названиям режимов в колониях. Термин «второходки» — обобщающий, под это определение подпадают те, кто оказался в тюрьме во второй раз, и те, кто в седьмой.
Для второходок тюрьма — дом родной. У них совершенно отсутствует страх перед ней, они моментально адаптируются, едва попав в камеру, устраивают быт, знакомятся, радостно встречаются с бывшими сокамерницами, наметанным глазом изучают обстановку и особенности взаимоотношений между зэчками.
Чтобы разузнать все тюремные новости и изменения, происшедшие за пару лет своего отсутствия, второходке достаточно нескольких часов. Поэтому через день-два после «заезда на тюрьму» она себя чувствует как рыба в воде. Вроде и не уходила. Сотрудники женского корпуса встречают бывшую подопечную вполне приветливо, как старую знакомую — с человеком, которого давно знаешь, всегда легче работать.
Отношения в камере между зэчками у второходок заметно отличаются от тех, кто находится в тюрьме впервые. Здесь всегда имеется жесткая иерархия, вершину которой уверенно и прочно занимают более опытные и авторитетные преступницы. (Слово «авторитет», часто используемое применительно к зэкам-мужчинам, к зэчкам никогда не применяется). Одна — две таких смотрящих, или как их еще иногда называют, рулихи (от мужского — руль) действительно «держат» камеру. Все остальные подчиняются им почти беспрекословно, опасаясь прямого конфликта — могут и побить.
Администрации такое положение вещей всегда на руку. Явного беспредела у второходок не бывает, женщины гораздо меньше мужчин склонны упиваться властью, а управлять населением камеры намного проще. Не нужно тратить время на общение с каждой зэчкой, «ковыряние» в ее проблемах, внушения ей каких-то истин. Достаточно поговорить со смотрящей, и нужная цель будет достигнута.
Второходки не только внутренне, но и внешне отличаются от тюремных новичков. Обычно это довольно молодые или моложавые «дамы» с резким прокуренным голосом и характерной «блатной» интонацией, возникающей от привычного легкого кривлянья при разговоре. Лексикон соответствует тюрьме, хотя, общаясь с сотрудниками, они стараются говорить «по-нормальному». Получается это не всегда, привычные слова и словосочетания все равно проскальзывают, особенно при волнении.
Истеричные черты, присущие в какой-то мере всем женщинам, у рецидивисток получают активное развитие. Все они явные истерички и психопатки, в особенности, если на свободе увлекались наркотиками и алкоголем. Манеры их поведения довольно типичны, они развязны, дерзки и, как будто, уверены в себе. Во всяком случае, стараются произвести именно такое впечатление на окружающих.
Выглядят второходки всегда чуть старше своих лет, сказываются опасная блатная жизнь, нездоровые пристрастия и тяготы тюремного существования. Наиболее отличительная их черта — взгляд. Чуть исподлобья, быстрый, цепкий, внимательный, моментально «фотографирующий» объект, он всегда ускользает, уходит в сторону, стоит только перехватить его и попытаться заглянуть второходке в глаза. По этому взгляду люди, много контактировавшие с преступницами, — милиционеры, тюремщики — безошибочно распознают их на свободе. Впрочем, «встречное» узнавание тоже стопроцентное.
В тюрьму рецидивистки попадают, в основном, за кражи или наркотики. Какие-то нестандартные преступления они совершают редко. У многих из них есть дети, иногда уже взрослые, мужей почти никогда не бывает. Передачи от родственников они получают не часто, обычно их приносят пожилые нездоровые бедно одетые матери, измученные своей несчастливой долей. Зачастую приносить передачи просто некому, как это говорится на казенном языке: полезные социальные связи утрачены.
Но голодом второходки не мучаются. По неписаным тюремным законам — понятиям камеры, где сидят первоходки, всегда хорошо снабжаемые продуктами питания, делятся с рецидивистками, используя для этого целый набор нелегальных каналов межкамерного общения.
Вот у кого развита лесбийская любовь, так это у второходок. Она носит характер не только физиологических контактов, но и психологических связей и социальных союзов. Партнерши практически всегда продолжают свои отношения в колонии и зачастую на свободе. Такая связь может длиться много лет.
«Заехав на тюрьму» и узнав, что в соседней камере находится ее бывшая «подруга», рецидивистка принимает все меры, чтобы оказаться рядом с ней. Так как переводы между камерами — «епархия» оперуполномоченного, приходится идти на сделку — «сдавать» подельников и приятелей, оставшихся на свободе и «сливать» информацию, полученную из бесед с сокамерницами. Подобное никогда не становиться нравственным препятствием для второходки, и «возлюбленные» оказываются вместе.
Непосредственные лесбийские контакты происходят не на глазах у всей камеры, для этого занавешивается угловая кровать или купе, хотя, естественно, звуки слышны всем. Некоторым зэчкам это не нравится (далеко не все из них поддерживают и одобряют такие отношения), но препятствовать акту они не смеют, так как тюремная мораль подобное поведение не осуждает. Администрация же на лесбийскую любовь смотрит сквозь пальцы, пусть занимаются на здоровье, лишь бы не бузили.
«Зэковская почта» «работает» на удивление надежно, быстро и бесперебойно. Профессиональные преступницы (а, надо признать, что воровать и торговать наркотиками действительно профессиональное занятие этих людей) знают практически все о своих подругах, приятельницах и просто женщинах, с которыми приходилось сталкиваться в местах заключения. Находясь на свободе или в тюрьме, они прекрасно осведомлены о том, кто вышел замуж, кто сидит в какой колонии, кто недавно «откинулся» и кто скоро попадет за решетку вновь.

* * *

Если не вникать в суть явления, а просто наблюдать со стороны за женщинами в тюрьме, то выглядит это довольно забавно. Если же в суть вникнуть — становится страшно, особенно когда понимаешь, что пройдет немного времени, и на место этих зэчек придут другие, пока еще невинные…
…Лучше бы они сюда не попадали никогда.

Виктория КУРЬЯНОВА – Бывший сотрудник Харьковского следственного изолятора

Вечерний Харьков

http://delo-very.ru/archives/830

Я планировал разместить этот материал в рассылке «Жизнь и психология тюрьмы», но потом таки решил сделать так – здесь максимальное количество подписчиков, а материал просто таки невероятный…

Это фрагменты нигде еще не опубликованной полностью книги Эльдара Зейналова. Все на реальных фактах, докуметах, свидетельствах:

—

…

На следующий день скрываться уже не было смысла. «Труповозка» подъехала своим ходом около 9-ти часов утра, в камерах, как обычно, закрыли глазки, исполнители прошли к подвалу… В камерах напряженно ждали, к какой камере подойдет старшина Саладдин.

В тот день были расстреляны трое, и все из одной, 132-й камеры. По словам очевидцев, «в этот день было продемонстрировано, как нужно уметь умирать и не бояться смерти».

Первым был Роман Богданов или Рома, как его все звали ввиду его молодости. Открыв «кормушку», Саладдин окликнул Рому, потребовав подать руки в кормушку. Рома не сразу подошел к «кормушке», т.к. после вчерашних переживаний был взволнован. Препирательство между ними продолжалось около 10 минут. Саладдин настойчиво потребовал, чтобы Рома подошел к «кормушке» и протянул руки. Сцена для притихших заключенных была поистине душераздирающая.

Наконец, по корпусу раздались крики заключенных. «Арестанты» советовали Роме не противиться: ведь если приговор уже утвержден, то он должен быть приведен в исполнение. Например, бывалый уголовник Фамиль по кличке Федя из 129-ой камеры советовал: «…Твое сопротивление, кроме вреда, ни к чему не приведет. Если наши приговоры будут утверждены, то нас тоже это ждет. И смерть нужно встречать достойно». Федин совет всем понравился, и со всех сторон начали раздаваться подбадривающие крики. Присутствовавший при этой сцене начальник тюрьмы отнесся к этому сеансу психологической подготовки спокойно и дал возможность осужденным «выпустить пар».

Роме поддержка других заключенных как будто придала дополнительные силы. Он смирился с ситуацией – подошел к кормушке и из-за спины протянул руки. Открылась дверь и он в наручниках вышел в коридор.

От двери 132-ой камеры до двери подвала примерно 20 метров. Проходя мимо каждой камеры, Рома подходил к дверям и прощался с каждым. Осужденные в свою очередь приветствовали его мужество. Простился и со своим подельником Салманом, сидевшим у самого подвала, в камере №125: «Салман, я пошел… До встречи!» Он имел в виду обычай казнить в один день всех подельников-смертников.

От двери подвала Рома обратился ко всем с последними словами: «Дай Бог, чтоб перед всеми вами открылась дверь, ведущая на свободу!»

Хлопнула дверь, и из подвала послышались несколько глухих выстрелов.

Тут уместно привести мнение бывшего смертника о том, насколько опасно было злить исполнителей перед расстрелом: «Обычно, если им не нравился характер арестанта, его манера и поведение, то его убивали с особой жестокостью, получая при этом удовольствие, и приговоренный принимал мученическую смерть. Исполнители приговоров из профессионалов превращались в маньяков». Так что Федя знал, что советовал шедшему на казнь товарищу[1].

Кстати, натянутые нервы и чуткий слух смертников уловили, что, выпустив из камеры Ромку, старшина запер на двери не все замки, а только один. В камере напротив догадались, что в 132-ю камеру придут еще раз, и начали с нею переговоры, чтобы узнать и передать родственникам последнюю волю казненных. Однако в 132-й суеверно восприняли этот шаг доброй воли в штыки и обругали доброхотов.

Однако, вернувшись из подвала, Саладдин действительно вновь подошел к «кормушке» 132-ой камеры. На этот раз подошла очередь Эльшада Фатуллаева. Он был молод, около 25 лет. В психологическом плане он был уже подготовлен. Но, перед тем, как протянуть руки к «кормушке», он все же с упреком сказал Саладдину: «Ведь ты же мне обещал!..» На что Саладдин очень резко бросил: «Кто я такой, чтобы тебя помиловать?!».

Смысл этого диалога смертники осознали позже, когда проанализировали поведение Эльшада и его отношения с Саладдином. Некоторые смертники полагали, что Саладдину удалось завербовать Эльшада, используя его молодость и жажду жизни. А может быть, они ошибались, и заключенного просто «кинули», не сдержав обещание за помощь в помиловании – такие случаи, хоть и редко, но случались. Как бы то ни было, эта тайна умерла за дверью подвала…

После слов старшины Эльшад тихо протянул руки к кормушке. Когда на них надели наручники, без сопротивления вышел в коридор.

Наступили самые волнующие и жуткие минуты. Молодой, жизнерадостный человек ласково прощался с каждой камерой, желая всем свободы. И будучи еще живым, слышал из каждой камеры в ответ слова, адресуемые только усопшим: «Аллах сяни ряхмят элясин!» («Упокой тебя Господь!»).

В корпусе в камере №123 содержался его «подельник» Видади. Он тоже был очень молод, примерно 22 лет. После доставки в корпус они не разговаривали друг с другом, обвиняя друг друга в совершенном преступлении. В тот день – в день расстрела Эльшада, они помирились. Подойдя к камере своего «подельника», он приветствовал Видади и пожелал ему скорейшего освобождения. Видади тоже пожелал ему божьей милости, и добавил, что его тоже скоро поведут в подвал – ведь обычно подельников расстреливали в один день! Эльшад в ответ посоветовал ему быть терпеливым – это были его последние слова.

Снова из подвала донеслись глухие звуки выстрелов.

Трупов расстрелянных, по существовавшей инструкции, родственникам не выдавали и хоронили анонимно, под номерами. В отношении Эльшада Фатуллаева, если верить прессе, не выполнили и простой чиновничьей формальности – не известили семью. Рассказывают почти невероятную историю, что вплоть до самой отмены смертной казни в феврале 1998 г., когда выяснились имена всех выживших, родственники носили ему передачи и писали президенту письма о помиловании.

Этого едва можно было ожидать от Саладдина, который был в хороших отношениях с семьей Эльшада и отличался добросовестностью в таких вопросах, всегда срочно сообщая семье расстрелянного дату казни для устройства своевременных поминок. Во всяком случае, ветераны-смертники утверждают, что мать Эльшада умерла от горестной вести, а родственники Видади, пришедшие к нему на свидание несколько позже, уже были в курсе смерти Эльшада. Зато позже, при Кахине, смертники часто были свидетелями сцены, когда в корпусе выкрикивали имя смертника, к которому пришли на свидание родственники (разумеется, с передачей), но который уже давно умер!

…Видади, полагая, что его расстреляют в тот же день, воспользовавшись моментом, прощался с корпусом. Но в тот день судьба была благосклонна к нему. Саладдин с трудом убедил его, что «исполнение» его не касается.

И действительно, в тот день третьей жертвой был Андрей Щетинов[2] – очень спокойный, тихий заключенный. Его супруга за соучастие тоже была приговорена к 15 годам заключения. Вместе они убили, расчленили и похоронили на даче несколько человек. Он сам рассказывал сокамерникам, что пил кровь убитых и ел их мясо. За это в корпусе его называли «Людоедом». Саладдин же почему-то прозвал его «Штирлицем».

Когда Саладдин открыл «кормушку» 132-ой камеры и бросил: «Штирлиц, руки!», Андрей уже был готов к выходу. Он поправил на голове шапку, попрощался с сокамерниками и повернулся спиной к «кормушке». Когда его вывели в наручниках в коридор, он вначале своим низким голосом поздоровался со всем корпусом. Саладдин, подтолкнув его в спину, скомандовал: «Пошел!» Тот, сделав шаг, повернулся к старшине и попросил у него сигарету. Саладдин не спеша достал из пачки сигарету, сунул ее в рот зеку и поднес зажигалку. Один из исполнителей торопил Саладдина, но тот дал заключенному докурить. Андрей, поблагодарив его, попрощался с корпусом и пошел в сторону подвала. В конце своего пути, пожелав всем свободы, спокойно вошел в подвал.

Послышались несколько выстрелов, и таким образом, в этот день исполнение приговоров завершилось. Рассказывают, что в камере №132 был еще один смертник, некий Зульфугар, который после казни всех других сокамерников ожидал, что придут и за ним. От ожидания расстрела он повредился разумом…

Несколько слов о дальнейшей судьбе Видади. Уже потом адвокат сообщил ему, что, действительно, некий «Комитет матерей» подготовил обращение к президенту с просьбой о его помиловании, и этому обращению был дан ход. Но эта радостная весть уже не помогла смертнику. После всех пережитых волнений Видади в течении одного дня заболел желтухой. В тот же день врачи начали делать ему инъекции. Эти процедуры продолжались несколько дней, но через неделю у него уже отнялись ноги.

Через некоторое время родственники Видади пришли к нему на свидание, но его тяжелое состояние не позволило ему встретиться с ними. Саладдин несколько раз пытался поднять его, но безрезультатно. Мать в комнате для свиданий умоляла о встрече с сыном. Видади стонал на койке и также умолял о последнем свидании. Заключенные попросили Саладдина, чтобы Видади отнесли на свидание на носилках, чтобы мать с сыном попрощались. Саладдин категорически отказался, заявив, что руководством это запрещено. Отказ буквально добил заключенного, и в считанные минуты Видади скончался. Ни мать сына не увидела, ни Видади не смог сказать ей последнее слово.

Эта жуткая сцена надолго останется в памяти ее свидетелей.

© Виталий Лозовский, Все о жизни в тюрьме на TYUREM.NET

В Грузии представители Патриархии, прокуратуры и министерства исполнения наказаний подписали соглашение, согласно которому заключенным, не совершавшим тяжких преступлений, будет дана возможность отбывать срок наказания в монастырях, занимаясь общественно полезным трудом, причем постоянно действующая комиссия при главной прокуратуре и министерстве исполнения наказаний будет учитывать рекомендации Патриархии в этом вопросе.  «Считаете ли вы разумной подобную меру? Возможно ли и разумно ли перенять ее в России?» – с такими вопросами корреспондент Regions.Ru обратился к священнослужителям.

Директор Синодальной библиотеки Московской Патриархии протоиерей Борис Даниленко считает, что в этой идее присутствует некое разумное начало, если это касается людей религиозных и церковных. «Но, с другой стороны, не совсем понятно, каким образом ограничения свободы и другие ограничения, связанные с несением наказания, могут быть применены в монастыре. Ведь пенитенциарная система подразумевает конвой, колючую проволоку и прочие тюремные атрибуты. Может быть, отбывание наказания в монастыре можно использовать на последнем этапе заключения в качестве некой переходной ступени к полному освобождению?» – сказал он.

«Принесет ли использование грузинского опыта в наших условиях положительный результат – большой вопрос. Все-таки у нас с грузинскими братьями много различий и в условиях жизни, и в культуре, и в менталитете. Более логичным представляется все же присутствие Церкви в тюрьме, а не тюрьмы в Церкви», – заключил протоиерей.

Настоятель храма святителя Митрофания Воронежского, председатель Синодального отдела по взаимодействию с Вооруженными силами и правоохранительными учреждениями митрофорныйпротоиерей Димитрий Смирнов считает использование монастырей как мест исправительных работ неразумным. «Это все равно, что пытаться пахать землю на космических кораблях», – сказал он. «В нашей дореволюционной истории известны случаи использования монастырей как мест заключения и перевоспитания. И мне кажется, что этот опыт нельзя назвать положительным. Монастырь – очень тонко организованный организм. Присвоение ему неких дополнительных и внешних функций ничего, кроме ущерба монастырской жизни не принесет. Гораздо больше пользы будет, если в каждой тюрьме будет свой храм и священник, совершающий богослужение, к которому каждый заключенный мог бы обратиться за духовной помощью», – добавил протоиерей.

Священник Игорь Шумилов, настоятель Воскресенской церкви д. Васильевское Рузского р-на Московской области, считает, что монастырь как исправительное учреждение уместен только в некоторых случаях. «Да, в идеале эта мера может представляться допустимой, – конечно, только в тех случаях, когда речь идет о людях верующих», – согласился он.

«Но в реальности, по-моему, возникнет масса проблем организационного и технического характера. Как быть, например, с атеистами и неправославными? В какой мере оправдано присутствие в монастырях элементов тюремного быта, тюремной дисциплины и содержания под стражей? Все это вызывает большие сомнения в целесообразности введения этой меры. Так что я к этой идее отношусь скорее скептически», – заключил священник.

Иерей Александр Добродеев, зав. сектором по взаимодействию с правоохранительными учреждениями Синодального отдела по взаимодействию с вооруженными силами и правоохранительными органами, считает, что следует создавать скорее храмы при тюрьмах, чем тюрьмы при храмах. «У нас тюрем в стране больше, чем монастырей, и если взять и пустить осужденных по не особо тяжким делам людей в монастыри, то там просто не останется места для паломников и монахов. Я понимаю, что такую практику можно провести ради эксперимента, но вводить такую меру в массовом порядке я бы не стал, это просто невозможно», – сказал он.

«Я бы сделал бы наоборот: тюрьмы бы преобразовал в монастыри. Начальников тюрем назначал бы игуменами, всю администрацию переводил в разряд монахов, а заключенные проходили бы там перевоспитание и послушание», – пошутил отец Александр. «Сейчас в тюрьмах уже порядка 460 храмов, многие заключенные в местах лишения свободы проходят обряд крещения и принимают веру. Поэтому для многих преступников вера и Церковь важна. Опыт тюремного храма есть повсюду, и в других странах тоже, поэтому лучше создавать церкви при тюрьмах, нежели чем тюрьмы при храмах и монастырях», – заключил отец Александр.

Русская линия

http://delo-very.ru/archives/821

Что есть церковная жизнь и как на нее настроиться

В прошлый раз — и было это уже достаточно давно — мы говорили о воцерковлении. Но это было скорее предисловие к данной теме, потому что по существу речь шла, наоборот, о том историческом процессе расцерковления русского общества, который и породил необходимость воцерковлять людей, вводя их в церковную жизнь

Сегодня мы будем беседовать о другом, немного перефразируя название известной книги святителя Феофана Затворника,— о том, что есть сама церковная жизнь и как на нее настроиться.

* * *

Когда можно говорить о том, что человек стал церковным? Мне кажется, только начиная с того момента, когда он ощущает себя уже принадлежащим Церкви. Принадлежащим ей в самом глубоком смысле этого слова, когда он чувствует, что стал ее частью и уже больше не мыслит своей жизни вне ее. Ему может быть непросто в Церкви, ему может не все нравиться в ее человеческом, скажем так, элементе, но жить без нее он больше не может. Вы, наверное, помните такой момент в Евангелии от Иоанна, когда Господь говорил с иудеями о Хлебе, сходящем с Небес, то есть о Себе Самом, говорил впервые о будущем Таинстве Евхаристии. И иудеям это учение показалось настолько невероятным, невместимым для их ограниченного человеческого ума, что они стали отходить от Христа. Отошли даже некоторые из учеников, говоря: "Какие странные слова! Кто может это слушать?" (Ин. 6, 60). И тогда Господь спросил Своих ближайших учеников из числа двенадцати, Своих апостолов, не хотят ли и они оставить Его. От лица всех Ему ответил Петр. Он сказал: "Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни" (Ин. 6, 68).

И вот когда у человека появляется в душе такое отношение к Церкви, то можно сказать, что он ей действительно принадлежит, стал ее достоянием.

Однако в то же время и Церковь становится для него "своей", он начинает ее воспринимать не просто как место, куда приходит помолиться, а как то, что принадлежит ему. Не одному, конечно, но вместе со всеми теми людьми, которые и составляют ее здесь, на земле. То есть появляется такое ощущение общности, ощущение того, что существует единое целое, неотъемлемой, природной частью которого ты являешься.

Но, конечно, при этом можно говорить о разной степени воцерковленности, о различной глубине церковного сознания человека.

* * *

Как же происходит самый процесс вхождения в церковную жизнь? Первый этап соприкосновения с церковной жизнью известен всем. Это время, когда человек только заходит в храм, чтобы поставить свечу, помолиться перед той или иной иконой, зачастую даже не зная толком, кто на ней изображен. Просто человек нуждается в помощи и за этой помощью приходит в храм, поскольку больше ему идти уже некуда. Это еще во многом корыстный или, если сказать мягче, прагматический подход к области духовного. Хотя и здесь проявляются различия в человеческом устроении: кто-то относится к такому походу в храм, как к некой формальной процедуре, которую он торопится как можно скорее завершить. А кто-то постепенно начинает понимать, что такое молитва. И как следствие, приходит в храм уже не только потому, что случилась какая-то беда или, скажем, надвигается экзаменационная сессия, но и просто потому, что ему хорошо здесь побыть наедине с Богом и наедине с самим собой.

Следующий этап — когда человек начинает понимать, что здесь, в Церкви, течет какая-то своя, не бросающаяся, может быть, сразу в глаза, жизнь. Понемногу у него начинает появляться к ней интерес: а что это за жизнь, в чем она заключается, какой в ней смысл? И это уже, безусловно, шаг вперед на пути к Богу. Потому что многие, и осознавая наличие этой жизни, совершенно не испытывают желания быть к ней причастными. Они так и говорят о жизни Церкви: "это их жизнь".

Однако человек глубокий, не поверхностный со временем обязательно начинает испытывать желание если и не приблизиться к жизни Церкви, то, по крайней мере, ее понять. Он начинает приходить в храм чаще, регулярнее, бывает здесь уже не только в промежутке между богослужениями, но и на самых богослужениях. Но, несмотря на это, остается риск так до конца и не разобраться в происходящем в храме. И можно видеть, что очень многие люди так вот никак и не разберутся. А причина этого очень проста: узнать и понять церковную жизнь можно только изнутри, являясь ее частью.

* * *

Безусловно, центром, стержнем церковной жизни, является богослужение. И потому естественно, что именно через участие в нем, через молитву за богослужением человек входит в эту жизнь.

Вначале знакомство с богослужебной жизнью носит характер знакомства естественного, спонтанного — так знакомится с водой человек, который в нее вошел: он узнает, что она мокрая, что она холодная или теплая и т.п. Что требуется на этом этапе по преимуществу? Наверное, умение быть неравнодушным, заинтересованным. И как следствие — вслушиваться, вдумываться в то, что на службе читается и поется.

У святых отцов человек, в отличие от прочих живых существ, именуется существом "словесным", то есть разумным. Слово является носителем смысла. И если мы хотим понять, что происходит в Церкви, то необходимо быть внимательными к слову. Не только к слову проповедника, стоящего на амвоне, но и — и даже в первую очередь — к словам тех песнопений и молитвословий, из которых состоит богослужение. Посредством их человек может понять для себя по большому счету все, через богослужебные тексты раскрывается и нравственное учение Церкви, и ее богословие, и, если угодно, ее мистика — как таинственное общение человеческой души с Богом.

Внимание к слову — это и есть настоящая молитва, которая без внимания невозможна.

Наверное, практически каждый человек, бывавший, а тем более регулярно бывающий в храме, переживал во время богослужения те особые состояния, которые могли дать ему реальное понимание того, что здесь он соприкасается с иной, не земной, а небесной жизнью, с миром не материальным, а духовным.

Но есть некоторое различие в том, как человек к этому состоянию восходил. Бывает и так, и даже часто бывает, что человек приобретает первый опыт соприкосновения с Божественной жизнью в то время, когда в храме он подобен ребенку, еще не научившемуся ни говорить, ни понимать речи других людей. Это действует Сам Господь, Его благодать утешает, радует сердце нового младенца во Христе и в жизни церковной — младенца, у которого, может, и у самого уже есть дети. Это всегда происходит неожиданно и почти не зависит от усилий самого человека.

Бывает и по-другому. Человек вслушивается в текст молитвословий, и неожиданно ему открывается смысл — пропетой стихиры, или фразы из нее, или всего лишь одного слова. Причем этот смысл открывается не просто его рассудку, но и его сердцу. И в этот момент он чувствует себя так, как чувствовала кровоточивая, когда прикоснулась к краю ризы Христовой. Только это прикосновение не рук, а сердца, которое оживает, точнее, живет в эти мгновения подлинной жизнью, той, для которой мы созданы.

Поэтому можно сказать, что понимание смысла богослужения — очень важная составляющая правильного вхождения человека в церковную жизнь. Что главное в Церкви? — То, что она дает человеку возможность быть с Богом, это лествица Иакова, по которой совершается восхождение от земли на небо. И церковные богослужения становятся для нас как бы ступеньками этой удивительной лестницы, постепенно возводящими нас выше и выше. Или, иначе, позволяющими нам спуститься как можно глубже в собственное сердце, в свою тайную клеть, потому что именно там, по слову преподобного Исаака Сирина, и находится дивная клеть небесная. Там происходит и наша встреча с Богом.

* * *

Что нужно для того, чтобы научиться понимать богослужение?

Прежде всего, как мы сказали, внимание, интерес, отношение к нему, как к самому главному, что происходит в храме. Кстати, когда человек вслушивается в пение и чтение по-настоящему, он начинает понимать, какой же неправдой является утверждение о том, что церковнославянский язык непонятен большинству приходящих в Церковь. Наоборот, ведь основная масса слов в нем знакома каждому из нас. А многие незнакомые слова становятся понятными благодаря тому, что мы логически мыслим, и сама логика подсказывает нам их значение.

Хотя, конечно, есть слова, понять которые так сходу не получается. Но это должно только придавать процессу узнавания дополнительную остроту и интерес. И нужно просто взять в руки церковнославянский словарь, чтобы сделать поразительные открытия, узнав, например, что слово "оправдания", — помните, мы просим Господа научить нас "оправданиям Своим",— означает на самом деле "повеления". А слово "глумляхся" означает "размышлял". А "наглая смерть", от которой мы просим нас избавить,— это скорая, нечаянная, неожиданная смерть.

Сегодня немало уже вышло таких словарей, есть "Полный церковнославянский словарь" протоиерея Григория Дъяченко, есть замечательная "Учебная псалтирь" с переводом с церковнославянского на русский и целый ряд других изданий. Причем найти их можно не только в магазинах и библиотеках, но даже и в Интернете.

* * *

Но перед значением иных слов или молитв мы все равно будем стоять, словно перед стеной, пока нам не поможет понять их наша собственная жизнь — жизнь реальная, внешняя. И вместе с тем жизнь внутренняя, в том числе и молитвенная. Вообще молитва домашняя, частная — одно из лучших средств к пониманию храмового богослужения. И не только потому, что в ней человек больше располагает собой и своим временем и может разобраться в том, что ему еще не ясно. В молитве домашней у нас есть время и свобода и для другого: для того, чтобы остановиться на том, что коснулось нашего сердца, вызвало его сочувствие, есть возможность молиться более сосредоточенно, осознанно, даже — творчески. И этот опыт молитвы, постепенно приобретаемый нами, помогает потом в храме. И человеку, который не просто присутствует на службе, а молится на ней, она уже не кажется однообразной, потому что на одни и те же слова сердце его будет откликаться каждый раз по-иному.

* * *

Есть еще один важный момент в понимании богослужения. Человеку свойственно во всем искать какую-то определенную логику, систему. Когда она найдена, все становится значительно проще. И в богослужении, которое от начала и до конца подчинено очень строгой и очень стройной логике, тоже нужно найти эту самую систему. Здесь тоже можно выделить два способа ее выявления для себя и последующего познания. Первый — естественный, более простой, не требующий дополнительных усилий. Если человек ходит в храм регулярно, он начинает видеть, что определенные моменты в богослужении регулярно повторяются, причем не только каждое воскресенье или праздник, но и каждый день. А другие, наоборот, варьируются, то появляются, то исчезают. И потом человек начинает понимать, что все это, конечно же, не случайно происходит, что все это имеет какое-то объяснение.

Это самое время для того, чтобы взять в руки литературу, объясняющую богослужебный устав, и попытаться разобраться в ней. Есть такая книга — Типикон, это тот Устав, по которому живет сегодня Церковь, точнее, тот идеальный Устав, на который при всех отступлениях от него, мы сегодня все же ориентируемся. С ним трудно разобраться сразу. Но есть, скажем, Толковый Типикон Скабаллановича. И это не просто нужная книга, это книга еще и очень интересная, рассказывающая историю происхождения тех или иных элементов богослужения, их объясняющая.

И есть еще пособия по изучению Устава. Тоже есть сложные, предназначенные для его детального разбора, необходимые уставщику на клиросе, который составляет богослужебное последование на текущий день. Это, например, известное пособие Розанова. А есть более простые, доступные книги: Субботина, Никольского. С них лучше всего и начинать.

* * *

Но богослужение — это не только определенная последовательность песнопений, молитвословий, действий священника и диакона. Это еще и очень глубокая символика, изначально присущая ему. Что, например, означает каждение, кроме того, что в момент его совершения храм наполняется благоуханием ладана? Это образ Духа Святого, действующего в Церкви, и в то же время — образ молитвы, восходящей, как сказано в Апокалипсисе, к небу, словно фимиам.

Или что значит такая маловажная деталь на подризнике священника, как бахрома внизу, почему без нее его нельзя шить? Это — ангельское оперение. И орарь диакона — в какие-то моменты он становится крылом, которым он, подобно шестокрылатым серафимам закрывает глаза, не могущие взирать на Божественную славу.

До всего этого сам навряд ли додумаешься. Но об этом тоже можно прочитать в книгах по литургике, науке о богослужении. Из наиболее простых и, если можно так сказать, базовых, нужно назвать, наверное, две. Это "Новая скрижаль" епископа Нижегородского и Арзамасского Венимина и творения святителя Симеона Солунского. Понимание символической стороны богослужения сделает наше восприятие его более полным и глубоким.

* * *

Интересно узнать и о людях, которыми богослужебные тексты были написаны — ведь интересно нам бывает знать, кому принадлежит понравившаяся нам картина или задевшая за живое музыка. Тем более интересно это в данном случае, потому что великих гимнографов меньше, чем великих писателей, музыкантов и живописцев.

В каждом богослужении обязательно присутствуют псалмы — и полностью, и в отдельных стихах своих. И, конечно, трудно понять их, не зная ничего об их авторе, царе и пророке Давиде, о его битве против Голиафа, о его преследовании Саулом, о непонимании жены, о его падении, когда, подчинившись слепой страсти, он не только совершает прелюбодеяние, но и посылает мужа своей возлюбленной на верную смерть.

Есть Великий покаянный канон, самое, пожалуй, удивительное, самое, действительно, великое творение церковной гимнографии. И нельзя не знать ничего о его творце, святителе Андрее, епископе Критском.

А как по-настоящему, до конца понять замечательную стихиру, которая поется в среду Страстной седмицы: "Господи, яже во многия грехи впадшая жена…", если ничего не знать об ее авторе? В ней говорится о женщине-блуднице, помазавшей ноги Спасителя миром. Но написала ее монахиня, инокиня Кассия, несостоявшаяся византийская императрица, отвергнутая за свою мудрость невеста императора Феофила. И что, какой жизненный и духовный опыт положен был ею в основу этого глубочайшего песнопения — об этом стоит задуматься.

И многое другое есть, что тоже нужно и важно было бы узнать. И тут тоже на помощь приходят книги. Например, "Гимнография и эортология" архимандрита Киприана Керна. Название кажется сложным, но книга небольшая и читается легко. Или еще один, еще более близкий к нам по времени труд, оставленный недавно почившей схимонахиней Игнатией: "Церковные песнотворцы".

* * *

Но богослужение православной Церкви не только имеет свою историю, не только обладает глубоким символизмом, оно еще и глубоко мистично. Храм — место, где небо соприкасается с землей, это откровение Царствия Божия на земле. В нем незримо присутствуют небесные силы, в него спускается к нам из горнего мира святые, которых мы видим изображенными на иконах, память которых мы совершаем, те, кого мы призываем здесь в молитве. Это поле совершенно особого действия Божественной благодати. Что происходит во время Великого входа на литургии, что происходит, когда хлеб и вино претворяются в Тело и Кровь Христовы, когда они преподаются верующим? — Некоторые святые видели это, видел это составитель литургии святитель Иоанн Златоуст, как свидетельствует об этом в одном из своих писем его пламенный почитатель преподобный Нил Синайский. Видел это и бывший некогда великим грешником и ставший великим праведником святой Нифонт, епископ Кипрский. Видели и другие святые, и свидетельство об этом дошло до нас в их творениях, в житиях, которые повествуют о них.

Хорошо прочитать об этом. Но очень много значит в это верить. Помнить, что, войдя в храм, мы действительно оказываемся на небе, действительно вступаем в то, что принадлежит Небесному Царствию. Хотя бы это и был самый скромный храм, даже убогий. Хотя бы и был он наполнен грешными людьми, и самыми грешными из них были бы мы сами, все равно это так. Дай Бог это чувствовать и нам. Чувствовать и переживать то, что переживал архимандрит Павел (Груздев), когда после освящения Даров опускался на колени и тихо говорил: "Господи, Ты снова с нами".

* * *

И есть еще один аспект богослужения, о котором я также хотел бы сегодня сказать, который очень важен для понимания церковной жизни. Это то единство, возможность которого и заключается, и даже без нашей порой воли реализуется в богослужении. В творениях святых отцов Церковь нередко сравнивается с кораблем или же с ковчегом спасения. Это очень глубокий, очень хорошо помогающий проникнуть в сущность того, что есть Церковь, образ. По крайней мере, в то, что касается людей, которые в Церковь входят.

Если иметь живое воображение, то, наверное, нетрудно представить, что чувствовало семейство Ноя в ковчеге. Весь мир затоплен водой, все, кроме них, погибли, волны вздымаются до небес, грозя захлестнуть и это последнее прибежище последних людей на земле. Нигде не видно ни островка суши. И остается только ковчег, шум волн, ударяющих в него, завывания ветра и люди, тесно прижавшиеся друг к другу, отогревающие один другого своим теплом. Им не за что бороться, не из-за чего соперничать. У них одно желание и одна цель: спастись, дожить до того мгновения, когда потоп прекратится, когда снова можно будет ступить на землю.

Это, если хотите, идеальная картина того, что должно быть в Церкви, в духовном, конечно, смысле. И если это далеко не всегда так, то тем не менее так может быть и только это правильно, к этому мы должны стремиться.

И то же можно сказать об образе корабля. В древности — вы, наверное, знаете — корабль несли по морю не только паруса. Множество гребцов, их слаженные, четкие движения заставляли его бежать по волнам. И отцы потому нередко говорят, что молитва уединенная — плавание в которое человек пускается на небольшой лодочке по бескрайнему морю. А молитва церковная — плавание, совершающееся в корабле. Здесь, если кто-то изнеможет, потеряет силы, то может отдохнуть, придти в себя, потому что его выручат те, кто вместе с ним находится на скамье гребца. В храме молитва каждого распространяется на всех и, наоборот, молитва общая покрывает каждого человека.

И это не только в пределах какого-то конкретного прихода, это — в масштабе всей Церкви, потому что за каждым богослужением мы молимся обо всех своих братиях и сестрах во Христе, какие только есть во всем мире. И все они также молятся за нас.

Это надо глубоко понять, точнее почувствовать, пережить. Помнить об этом не только в тот момент, когда мы оказываемся в храме, а стараться удерживать это в памяти и в чувстве сердца на протяжении всей своей жизни. Это и будет значить, что мы действительно пребываем в Церкви, ощущаем себя частью этого великого целого, частью органической и неотторжимой.

Чем старше становишься, тем больше приобретаешь то неоценимое, что называется опытом. События в жизни, кажется, происходят случайно, и не подчиняются никакой закономерности. Но это только на первый взгляд, если взять человеческую жизнь в целом и внимательно её рассмотреть, то закономерность непременно отыщется. Всем нам с самого начала предлагается идти к единой цели, только у каждого к ней собственный путь, предназначенный ему от рождения. Ты волен идти этим путём, а можешь отказаться, но тогда, жизнь, как правило, «не ладится». Порою, исправляя ошибки, пройдя через испытания и даже страдания, человек возвращается к предложенному ему изначально. И тогда вопрос: остались ли у тебя ещё силы и время, чтобы двигаться к цели? Какую часть пути успеешь преодолеть до финального свистка?

Помню, как в начале 1980-х из горячо любимого мною Гродно я приехал в посёлок, где живу до сих пор. Кстати, сколько потом ни делал попыток уехать отсюда, ничего из этого не вышло. Словно я попал в некий город «Зеро», как в том фильме. Приехал зимой и временно остановился у одного своего родственника. Пока меня представляли тамошнему начальству и оформляли на работу, было достаточно времени оглядеться и посмотреть куда я попал. Посёлок наш был совсем новый, в те годы за пределы Москвы выносились некоторые исследовательские институты. Одновременно рядом с ними строились и профильные предприятия. А для людей в некотором отдалении от институтов и фабрик возводили небольшие благоустроенные посёлки.

Наш городок вырос на месте двух бывших деревень, а соседнего с ними села строительство не коснулось. В этом селе на возвышенности, господствуя над всем окружающим пространством, одиноко высилась громада заброшенного храма. Поскольку других достопримечательностей в округе не наблюдалось, я и решил сходить рассмотреть храм поближе.

Зима в тот год была, на удивление, снежная. Снег выпадал, и его не успевали убирать. Стал искать дорогу к храму, долго бродил вокруг, а как выйти непосредственно к церкви, так и не понял. Решил идти по полю напрямую. По моим прикидкам нужно было преодолеть с полкилометра по пересечённой местности. И я решился. Метров четыреста удалось пройти, утопая в снегу по колено, а вот остальное расстояние пришлось, что говорится, брать с боем. Периодически проваливаясь по пояс, а где-то даже и по грудь, я медленно пробирался к моей одиноко стоящей цели. Идти было очень тяжело, и я уже сто раз пожалел, что вообще пустился в эту авантюру. Но и назад возвращаться было бы не легче.

В конце концов, часа через полтора, мокрый и потный, я всё-таки вышел к храму. Вход в него был открыт, а вернее, попросту не было дверей. На окнах старинные решётки и рамы с выбитыми стёклами, пол с многочисленными проломами в подвал. Везде чувствовалась рука дачника-мародёра, а в углах строения и за столпами виднелись обильные следы пребывания людей, использующих храм в качестве отхожего места. В потолке одного из боковых приделов торчал старинный крюк с куском чудом сохранившейся кованной цепи, на которой почему-то висела негодная дверь с коробкой. Под порывами ветра дверь, периодически открывалась и закрывалась, издавая ржавыми петлями резкий неприятный звук.

Осторожно ступая, чтобы не провалиться в подвал, я по наитию стал пробираться к одному из амвонов. На амвон, я видел это в кино, в древности выходил священник и произносил ектению. Мне давно, ещё в детстве, хотелось услышать как будет звучать мой голос в пространстве храма. Правда, я не знал что поют в храме, кроме одной единственной фразы: «Паки и паки миром Господу помолимся…». Это я тоже в кино видел. На всякий случай, оглянувшись, и успокоившись, что за мной никто не наблюдает, я встал на амвон и запел.

«Паки и паки, миром Господу помолимся…», пел, всякий раз повторяя одну единственную фразу из малой ектении. И думал: – Зачем люди крушат храмы, ведь наши предки зачем-то их строили? Голос поднимался вверх к куполу, и, отражаясь в нём, рассыпался на множество самостоятельно живущих подголосков. Эти подголоски, прежде чем, окончательно растворится в толстых церковных стенах, повторялись по шесть – семь раз. На душе было очень хорошо, я никогда ещё не переживал такого, вдруг внезапно охватившего меня, светлого чувства.

Представляю себе нынешнему себя тогдашнего: некрещёный комсомолец, забравшийся на амвон в заброшенном храме. Сам мокрый и потный, но ликующий от какого-то непонятного ему чувства, не сознавая что делает, поёт песнь Богу, в окружении многочисленных следов человеческих экскрементов. Может, именно в тот момент Он и выбрал меня восстанавливать этот храм, только сам я Его пока ещё не выбирал.

Потом оказалось, что к храму можно было подойти с другой стороны. Всего каких-то метров 30 до широкой расчищенной дороги.

А года через три, я отправился, как бы сегодня сказали, в паломническую поездку по Золотому кольцу. По плану поездки у нас целый день отводился на Владимир. Ещё учась в школе, я знал о храме Покрова на Нерли. Смотрел на его изображения в учебниках истории, и думал: – Какая красотища, и это же не в Америке, это у нас, недалеко от Москвы. Нужно будет обязательно съездить и подержаться собственными руками за стены этого древнего храма.

Предупредив руководителя группы, утром следующего дня я выехал в Боголюбово. Подъезжая автобусом к нужной мне остановке, уже с моста увидел внизу маленькую церквушку. Пожалуйста, выходи и спускайся. – Ну, нет, это неинтересно. Столько лет мечтать увидеть, и вот так запросто взять и подойти. Наверное, в тот момент я вспомнил, как три года назад, увязая в снегу по пояс, пробирался к нашему храму, а может ещё по какой причине, но вместо того, чтобы сойти с автобуса, решил проехать ещё несколько остановок, а потом уже возвратиться к нему пешком. А когда сошёл, меня осенило: – Пойду ка я по течению Нерли, ведь это же интереснее, чем по дороге.

И вот, прекрасным летним утром я бодро шагаю вдоль речки, обращая внимание на многочисленных загорающих. Молодые симпатичные девчонки, они улыбаются мне, а я в ответ машу им рукой, а вот какой-то толстый дядька пытается по крутому берегу вылезти из воды. Какой он смешной.

Не учёл я только одного, Нерль в этих местах делает многочисленные изгибы в стороны, и все эти колена, мне пришлось обходить. Таким образом, ожидаемый мною час пути превратился, как минимум, в четыре.

В конце пути, когда я уставший огибать бесчисленные изгибы, не снимая обуви и одежды, стал бросаться в реку и пересекать её вброд, мне уже было всё равно. Всё равно, какие девчонки загорают на берегу, улыбаются они мне или нет, кто там входит в реку, толстый он, или тонкий. Главное было дойти. Вот уже тот мост, рядом с которым я не стал выходить из автобуса, а проехал дальше.

Возле самой церкви Покрова на Нерли небольшая заводь, в ней купаются и кричат дети, но их я уже не видел, передо мной стоял храм. Долгожданная мечта исполнялась наяву, стены, к которым я бы мог утром запросто подойти и, панибратски похлопав по ним рукой, мысленно написать: «здесь был Вася», превратились в драгоценность, на которой что-либо писать, даже мысленно, означало бы святотатствовать. Эти стены можно было только обнимать, прижимаясь лицом к их белым горячим от солнца камням.

Может в тот момент я и выбрал Его? Ещё неосознанно, там где-то глубоко в подсознании и созрело это решение? Во всяком случае, с того времени я стал интересоваться историей рода князей, что построили церковь в селе рядом с нами, и историей самой церкви. Храмы, они ведь, словно люди, имеют свои биографии. Храмы, как люди, и люди, как храмы. Через год в моей жизни произошла первая встреча с верующим человеком. Каждая встреча в жизни оставляет свой след, а тем более с человеком верующим. Господь готовил меня к ней целых четыре года.

Помню, как мы с женой приехали в Беларусь и временно поселились в одном большом селе. На постой нас определили в дом к Зофье Францевне, одной из тамошних коренных жительниц. Когда мы вошли к ней во двор, из дома нам навстречу вышла сухенькая согбенная старушка. С возрастом и от постоянной тяжёлой работы её спина согнулась, и кисти рук, со вздувшимися на них венами, висели на уровне колен. Бабушка, общаясь, обычно собирала их на груди в один большой кулачёк. Будучи маленького роста, она вынуждена была смотреть на других снизу вверх, своими светлыми широко открытыми, и словно удивляющимися глазами.

Наш сопровождающий, попросил хозяйку приютить нас на время, обещая заплатить за постой. Зофья Францевна быстро запричитала: – Ой, да заходьте, милинькия вы мое. Ой, да якия гроши, не надо грошей, так живите. Бабушка говорила на обычной для той местности смеси польского, белорусского и русского языков.

Она поселила нас в большой горнице с печкой, а сама спала в маленькой проходной комнатушке. Хотя старушка и любила поговорить, но досаждать нам особо не досаждала. Она много трудилась у себя на большом огороде, выращивая, в основном на корм скотине, свеклу и кукурузу. Бабушка держала коровку и часто угощала нас парным молоком. Когда мы пили молоко, она что-то быстро произносила на своём малопонятном языке, при этом её губы растягивались в добродушной улыбке. – Ой, да якия же гроши, милинькия вы мае, пейце, пейце на здаровье, хвала Пану Иезусу, дае каровка малачка. Но сама Зофья Францевна молока не пила, во всяком случае, мы никогда этого не видели. – Ой, да не принимае уже моё нутро малачка. – А куда же вы тогда молоко деваете? – Як куда? Важу у Щучин на рынок, там у мене постоянные покупатели.

Иногда по вечерам к нашей хозяйке приходила внучка. Бабушка и её угощала молоком, а потом выносила из своей комнатки толстенную книжку Нового Завета и клала её перед девочкой. А малышка, чуть ли не по слогам, читала ей вслух Евангелие. Зофья Францевна слушала, затаив дыхание, иногда по-детски рукой вытирая набежавшие слёзы. Потом бабушка уходила к себе и молилась.

Однажды наша хозяйка подошла к нам и, извиняясь, стала просить за одну молодую пару. Он солдат, проходил срочную службу в части неподалёку от этого села, а она его жена, приехала навестить. Оказалось, что Зофья Францевна ещё до того, как мы попали к ней в дом, обещала молодым приютить их у себя, когда жена солдата приедет к нему в увольнение. Свободных помещений в доме больше не было. И пришлось нам всем вместе ночевать в одной комнате. Мы с женой легли за печкой, а молодые расположились на диване.

Помню, когда погасили свет, я представил себя на их месте, и мне стало очень жалко этих молодых ребят, поэтому я сделал вид, что мгновенно уснул, боясь малейшим скрипом выразить наше присутствие.

Понятно, что и с молодёжи хозяйка денег за постой не взяла. У них с Зофьей Францевной была предварительная договорённость, что те привезут ей из города необходимые лекарства. Те привезли, а когда потом, проверив срок их годности, мы указали бабушке, что лекарства давно просрочены и принимать их даже опасно, она всё причитала и повторяла: – Только вы им об этом ничего не говорите, а то молодые расстроятся. То, что люди могли заведомо привезти негодные лекарства, ей даже и в голову не приходило. Она всех и всегда пыталась оправдать. Согласно её логике плохих людей нет. Поэтому весь мир она делила на тех, кто знает Бога, а потому зла не творит, и на тех, кто к Нему по какой-то извинительной причине пока ещё не пришёл, но со временем придёт, и тоже станет хорошим.

А ещё, оказалось, что наша Зофья Францевна в купе с такими же старушками восстанавливали их сельский костёл. – Я же себя ещё за польским часом помню, мы тогда в костёл детьми бегали. А пан ксёндз нас учил, – и она бойко начинала разудалую речёвку, знакомую с детства каждому поляку. «Кто ты естешь? Поляк малы. Яки знак твуй? Ожел бялы…» В 1939 нас присоединили к Советскому Союзу, коммунисты первым делом увезли пана ксёндза и разорили костёл. Потом началась война и пришли немцы. У нас в деревне стоял небольшой немецкий отряд. Они нас не трогали и с партизанами не воевали. Партизан был полно, но и они немцев не обижали. Деревню поделили пополам, один конец немецкий, другой партизанский. А на танцах, бывало, собирались и те, и другие. Тогда мы снова ходили в костёл молится, правда, без священника. После войны храм совсем закрыли, и он стоял разрушался.

Сейчас начальству, видать, не до верующих, никто нам не мешает, вот и задумали мы, местные бабки, Анна, Тереза, Катерина, всех с десяток, да ещё дед Тадик с внуком, костёл восстановить. А эта ж якакия грошы нада иметь, вот кто из нас, как может, так и зарабатывает. Я коровку завела, молочко продаю, а деньги отдаю на костёл, Тереза, та рушники такие хорошие вышивает, в Минске иностранцы покупают. А дед Тадик с внуком ездили в Гродно да касцёла, там всё хорошо глядели и написали Пана Иезуса и Матку Божию. Скоро да нас ксёндз приедет, будем служить первую службу.

Я жил в доме Зофьи Францевны наблюдал за её жизнью, слушал её рассказы, и представление о людях верующих, как о злобных религиозных фанатиках, чему нас тогда учили, стало меняться на противоположное.

– Зофья Францевна, а у нас в России, там, где мы живём, тоже есть большая разрушенная церковь, только очень уж она большая. – Так надо ж её восстанавливать, миленькия, нельзя дому Божию быть в поругании. Вертайтесь до дому и обязательно восстанавливайте. Ничего, что большая, Бог поможет, а если вы что восстановить не поспеете, так они, – кивнув головой в сторону внучки, – они доделают. А если вы откажетесь, так они уж, тем паче, ничего делать не станут.

В одном из разговоров я сознался, что мы с женой ещё даже не крещёные. Факт, что мы до сих пор не покрестились, так потряс нашу добрую хозяйку, что она даже переспросила: – Як гэта некрещёные? Миленькия вы мае, як гэта некрещёные, да разве ж можна жить без Бога? И с этого дня она озаботилась над нашим просвещением. Человек очень тактичный, старушка ненавязчиво стала предлагать нам пригласить пана ксёндза и покреститься. Но мы тогда ещё не были готовы вот так вот сходу взять, и креститься, а, во-вторых, зная о наших православных корнях, мы понимали, что если и будем креститься, так только в своей церкви.

Помню, однажды Зофья Францевна подходит к нам и срывающимся голосочком говорит: – Миленькия, а можа у вас грошей няма, так вы не стесняйтесь, скажите, я сама пану ксёндзу за вас отдам. А потом добавляет: – Ой, якия же вы счастливые, сейчас покреститесь, и Бог простит вам все ваши грехи, а мне старой за всё самой отвечать придётся. С какой бы радостью я с вами зноу бы покрестилась.

Наш отъезд совпал с днём первой службы в восстановленном костёле. Жена вернулась в Гродно немного раньше, а я уезжал в субботу утром. До автобуса у меня ещё оставалось время, и я решил зайти посмотреть их храм. Как назло, сломались часы, но у меня с собой был будильник, сам небольшой, но с могучим громким звонком. Чтобы не доставать поминутно будильник из кармана и не справляться о времени, я завёл его на пять минут до прихода автобуса и пошёл на службу.

Людей в храме было полно, ещё бы, первая литургия после такого долгого перерыва. На стене с двух сторон от алтаря висели картины, написанные талантливым дедом Тадиком и его внуком. Это сегодня я знаю их подлинную ценность, а тогда они показались мне такой мазнёй, что я даже рассмеялся. Было интересно посмотреть на ксёндза, и я стал потихоньку продвигаться вперёд. Служили на польском, я разбирал отдельные слова, но сам смысл происходящего мне был непонятен. В момент, когда я уже почти вплотную приблизился к алтарю, вдруг все опустились на колени. На ногах остались стоять только священник с чашей в руках, и я.

Сейчас я знаю, что люди опустились на колени перед причастием, и ксёндз уже собрался идти вдоль рядов причащать народ. В церкви было тожественно и очень тихо, только кто-то читал в полголоса слова молитвы. И в тот момент в моём кармане заорал будильник. Этот звук, буквально, взорвал тишину торжественного момента, а я краем глаза увидел, как от неожиданности подпрыгнул священник, едва удержав чашу в руках.

И как это всегда бывает, когда хочешь что-то быстро сделать, то выходит всё с точностью до наоборот. Как я не старался, мне всё не удавалось отключить звонок будильника, и тогда я побежал на выход. Помню, как мне поначалу было неудобно и стыдно за тот звонок, одно утешало, что не специально же я это сделал. Но потом, спустя какое-то время, рассказывая об этом уже, как о забавном приключении, я смешно представлял в лицах подпрыгнувшего от неожиданности пана ксёндза и себя, бегущего с орущим будильником мимо, стоящих на коленях людей, с глазами, опущенными в пол.

С того случая прошло уже очень много времени. Мы с женой крестились, и даже служим в храме. И каждый раз я выхожу на амвон, тот самый амвон, на котором, будучи ещё некрещёным, пытался произнести малую ектению. Вот уже много лет мы восстанавливаем наш огромный храм, Бог действительно помогает.

И почти не бывает такой службы в нашем деревенском храме, чтобы у кого-нибудь не заорал мобильный телефон, и хотя всюду у нас напоминания с просьбой отключать телефоны, ничего не помогает. Но я не ропщу, знаю, за что мне это. Людей вот только жалко, каждый такой звонок в храме, он же потом тебя обязательно догонит.

Правда, есть во всём этом и светлая сторона. Когда звучит звонок, у меня перед глазами снова и снова встаёт старенькая согбенная Зофья Францевна, со сложенными на груди руками: – Миленькия вы мае, да як же ж гэта можна, жить без Бога? Миленькия, зачем же тогда жить, если без Бога?

Священник Александр Дьяченко
Блог священника Александра Дьяченко/Православие.ru

14 февраля Православная Церковь совершает память святого мученика Трифона. Однако за стенами храмов в этот день уже несколько лет подряд люди поздравляют друг друга с новым праздником, пришедшим из-за границы — с "днем влюбленных" или "днем святого Валентина". О чем же идет речь?

Валентин, епископ итальянского города Интерамна, жил в III веке по Рождестве Христовом, обладал даром врачевать болезни, душевные и телесные. Видя чудесные исцеления по его молитвам, многие люди обращались ко Христу. Святой Валентин особо почитается как наставник юношества: среди новообращенных христиан было много знатных юношей Интерамны. Именно это и прогневало градоначальников-язычников. Священномученик был предан казни в 273 году.

Православная Церковь отмечает память святого Валентина 12 августа по новому стилю, Католическая — 14 февраля. Однако, как правило, и православные, и католические священники выступают против празднования "дня святого Валентина" в том варианте, который порождает нездоровый ажиотаж.

"То, что в настоящее время происходит в рамках празднования "дня святого Валентина" или "дня влюбленных", не имеет ничего общего ни с памятью мученика Валентина, ни с теми понятиями об отношениях между мужчиной и женщиной, которые присущи христианству,— считает иеромонах Дорофей (Баранов), клирик Архиерейского храма в честь иконы Божией Матери "Утоли моя печали".— То, на первый взгляд невинное выражение "влюбленности" (или даже ее имитация), которое составляет основное содержание праздника, с точки зрения христианина является крайне опасным. Даже самые хорошие и искренние отношения между людьми приобретают легковесность и поверхностность и теряют ту красоту, которая не "кричит" о себе яркими открытками, а постепенно развивается в тайне от остального мира.

Можно сказать, что нет ничего плохого в лишнем свидетельстве о возвышенных чувствах между любящими друг друга людьми, однако их выражение может и должно быть более глубоким, без напускной театральности и элементов культа.

Есть еще один важный момент. Ни для кого не секрет, что крупные производители товаров, активно продающихся накануне "дня влюбленных", имеют огромные прибыли. Чтобы их приумножить, через СМИ разворачиваются агрессивные рекламные компании. Понятно, что в них содержится отнюдь не "гимн любви", а циничная, хотя и очень изящно и тонко оформленная, пропаганда новой "культуры половых отношений". К сожалению, приходится констатировать тот факт, что современный человек во многом не осознает того, что его заставляют почитать новых идолов, подобных тем, против которых как раз и боролся мученик Валентин".

Епископ Клеменс Пиккель, управляющий Римско-католической епархией Святого Климента в Саратове, говорит о "дне святого Валентина": "Современное празднование так называемого Дня Святого Валентина, которое имеет свое основание не в церковном культе святых, но, скорее всего, в интересах коммерческих структур не почитающей Бога среды.

Кстати, по Римскому календарю, мы в своей литургии 14 февраля празднуем Святых просветителей славян Св. Кирилла (монаха) и Св. Мефодия (епископа). Св. Валентин (мученик) им молча уступает".

Наталья Волкова

На книжных полках многих приходских библиотек по соседству с нетронутым глянцем легко найти потрепанные поэтические сборники с надписью на корешке: «Иеромонах Роман (Матюшин)». С его песнями-молитвами, негромко, «не публично» звучащими с кассет, сроднились многие из тех, кто в трудные 90-е искал свой путь к Богу. На вопрос, чем вам дороги эти стихи, его почитатели нередко пожимают плечами: сложно сказать. Но едва ли не каждый второй при этом задумчиво произносит: «Я бы очень хотел с ним встретиться…».
В его скиту Ветрово живет огромный пушистый кот Барсик, на полках по периметру стен ― библиотека из сотен книг. Недалеко от кельи ― деревянная церковь в русском стиле. И ни единой души на несколько километров вокруг. Без лодки, без местного проводника сюда не добраться.
В мирском пространстве об отце Романе говорят и пишут разное ― от героических легенд до пошлых небылиц. Возможно, это неизбежное следствие того, что о его сегодняшнем дне практически ничего не известно. Впрочем, ничего особенного и не происходит, священник-поэт по-прежнему служит, трудится, пишет новые стихи и продолжает свой монашеский подвиг. Восемь лет он молчал — потерял голос, был «нем», но не глух ни к общественным событиям, ни к человеческому горю. Его сегодняшнее творчество — стихотворная публицистика, наполненная болью о мире, все больше погружающемся в «одноклеточное» существование. Однако и в этих стихах виден «лирический герой» — монах и философ, о котором мы пока так мало знаем.

 ― На Ваше мировоззрение, творчество повлияли какие-то сильные впечатления детства и юности? Хотелось бы узнать немного о том времени, когда Вы еще не были ни монахом, ни поэтом.

― Вера была во мне с ранних лет, но укреплялась в молодости. Мать преподавала в школе, а, приходя домой, доставала потайной чемодан, вынимала оттуда иконы и молилась. Когда я заболел, она стала читать мне Евангелие. Оно было на русском языке, с прекрасными иллюстрациями. Из всего Евангелия я запомнил Христа и Иуду. И душа приняла Христа ― сразу, поскольку еще не знала грехов.

Но что такое вера без Церкви… Жизнь без исповеди, умножение страстей, когда ты без покаяния, без благодати варишься в собственном соку. В студенческом возрасте я стал искать смысл жизни вне церковных стен. К кому бы ни обращался тогда, первый вопрос задавал такой: для чего вы живете? В поисках ответа хотелось прочесть Библию. Но священник, к которому я пришел с этим, дал мне только «Журнал Московской Патриархии»…

Самый трагикомичный момент ― я подошел к преподавателю философии и спросил: «В чем смысл человеческого бытия?». А он ответил: «Да брось ты об этом думать. Живи, как растение». Это меня убило. Ведь так сказал тот, кто, кажется, уж точно должен был ответить студенту, для чего нужно жить. Человек — не растение. Даже кошка выше растения. Получается, что он мне и собачьей жизни не предложил.

Я подумал: ладно, пусть так. И занялся арифметикой: представил себе весы. На одну чашу я кладу свою временную жизнь, на другую — вечную. Допустим, я проживу здесь восемьдесят лет. Хотя, для ровного счета, возьмем шестьдесят. Треть жизни мы спим ― вычтем ее. Ближе к старости начинаются костыли, аптеки, больницы… Остается всего два десятка продуктивных лет, из которых, может быть, наберется один счастливый год. Неужели этот год, да пусть даже десять лет, может заменить вечность? Даже если бы в ней ничего не было, если бы… И вообще, почему ты должен радоваться одному счастливому мигу, а потом ты умрешь и станешь удобрением. Был ли ты хорошим или плохим, нет разницы — ведь ты же удобрение. Меня поразил этот вывод, и следующая мысль была: «Господи, помоги! Сохрани от такого жуткого самоуничтожения, от пути в никуда». Я понял, что невозможно, проводя жизнь без Бога, стать человеком.

― Тогда к Вам и пришло решение оставить мир и связать свою жизнь с Церковью?

― Еще будучи школьником, я полюбил Божию красоту природы. Мог часами смотреть на холмы, на разлив Десны, на звезды. Хотелось жить так, чтобы никогда с этой красотой не расставаться. И в предпоследнем классе школы я сказал, что поеду поступать в семинарию. Но мать попросила: сынок, дай мне хотя бы до пенсии доработать. Ведь в случае поступления ее бы просто выгнали, лишили учительского места. Пришлось поступать в университет, на филфак.

Но «искра» ― осталась, никуда не исчезла. Однажды, уже студентом, как-то попал на сакман. Это такая «точка» в степи: домик чабана, вокруг на десять-пятнадцать километров никого нет, только стада овец. И вот, в уединении, среди полыни вдруг родились такие строки:

Я хочу стать схимником, высохшим скелетом,
Быть длинноволосым, типа чернеца,
И в озерной глади видеть не поэта,
А лицо бродяги-мудреца.

Мне было восемнадцать или девятнадцать лет. Я ничего не знал ни о жизни в монастырях, ни того, где они находятся. Тогда никто ничего не говорил, не объяснял ― и вдруг мысли о монашестве. Это был призыв, Господь стучал в сердце. И вот этот звук ― глас Божий ― стал слышен среди тишины и коснулся души.

Монашество я принял позже. Не мог оставить мать, сестра работала на Севере. После университета трудился в разных местах, пел в доме культуры. Было такое состояние, когда тобой довольны все, и ты всем доволен, но отдаешь себя и ничего не приобретаешь. Люди расходятся, остаешься один на один с аппаратурой, и начинается встреча с собой. Вдруг понимаешь, насколько ты нищ. Страшный момент… Почувствовал, что задыхаюсь, хотя меня никто не считал ни унылым, ни грустным. А в какой-то момент понял: дальше так жить не могу. Мать была к тому времени устроена (впоследствии приняла монашеский постриг), и я ушел в монастырь.

― Как поэт, как человек творческий Вы сформировались, уже будучи иеромонахом?

― У меня были мирские стихи и песни. Первые тетрадочки ― самое детство, потом в десятом классе очень много писал. Были рассказы, несколько повестей, одна сатира… Все это уничтожил. И слава Богу. Ведь это было творчество нецерковного человека ― что оно могло дать?..

Еще до перестройки, в восьмидесятые годы, принес свои сборники, прозу и поэзию, в Брянское издательство. Решил прийти в литературу «огородами» ― не через газеты и журналы, а как автор книг. Мне пообещали: посмотрим, приезжайте через месяц. И в следующую встречу, с уважением таким, говорят: издадим, только нужен «паровоз» ― стихотворение о Ленине и партии. Очень хотелось иметь свой сборник, но на сделку с совестью пойти… Если бы я исполнил тогда их просьбу, то был бы не знаю кем. И носился бы потом с этим сборничком: смотрите, какой я великий! Потом был бы второй сборник, третий ― а понятий-то духовных нет. Только бы тщеславие росло. Милость Божия, что я боялся сфальшивить — и Господь сохранил от этого пути.

Помню, как уже в монастыре открыл одну из духовных книг — это была «Невидимая брань» Никодима Святогорца. И был так потрясен, что чуть не заплакал. Читал и думал: вот что мне надо было в юности! А нас в университете кормили Боккаччо и ему подобными «шедеврами». Не хочу оценивать свою поэзию. Но если поэтическое слово коснулось сердец слушающих или читающих и привело в храм Божий, то это и есть высшее предназначение поэзии. Тот, кто ходит перед людьми, а не перед Богом, еще не состоялся как личность: он не имеет опоры, ведь опора ― один Господь.

― Более десяти лет Вы пребываете совершенно один, в настоящей глуши, в скиту. Там легче пишется?

― По состоянию здоровья я ушел за штат, по благословению архиерея и старца ― в скит Ветрово. Сначала по болезни, а потом так и остался. Работаю там, пишу иконы, хотя не считаюсь иконописцем, только учусь. Меня всегда влекло уединение, в котором по-другому воспринимаешь красоту. Слышишь пение соловьев, разбойничий свист скворцов, крики журавлей. Не можешь надышаться ароматом цветущих лип. Не устаешь удивляться красоте белых лилий. А как прекрасен заснеженный лес! В любое время природа славит Бога.

Процесс творчества необъясним. Читаешь Псалтирь и вдруг видишь поэтическую строку «темна вода во облацех воздушных» ― это же такой образ! И я его, конечно, включил в одно из своих стихотворений.

Темна вода во облацех воздушных,
Черна вода моих прошедших дней.

Разные бывают состояния. Не пишу, когда не пишется. Быть ремесленником ― зачем? Если во мне что-то начинает звучать, стараюсь эту тему раскрыть, оформить в стихи. Если ничего не звучит, лучше пойду почитаю, потружусь.

Работая над стихами, держу под рукой старославянскую Библию и словарь Даля. Это такая гармония… Откройте словарь, почитайте хотя бы о масти лошадей: вороной, пегий, саврасый… Сколько забытых слов! Учим детей чирикать по-иностранному и забываем наш величайший язык.

Стихов у меня сейчас, изданных ― более тысячи. Но большинство из них не могу прочесть наизусть. Просто не запоминаю — зачем?.. Дай Бог нам, монахам, не забыть имя Божие — это самое главное. А стихи — это только путь к Церкви. Понимаете — путь, а не самоцель. Цель — Христос.

― Ваш последний на данный момент сборник, вышедший небольшим тиражом в прошлом году, включает много гражданских, злободневных стихов. И называется «Одинокий путь». Кажется, Вы действительно во многом одиноки. Почему так? Это доля «пророка в своем отечестве»?

― Пророк ― это тот, кто говорит по воле Божией, и именно то, что Господь хочет сказать людям. А есть просто трезвый взгляд на происходящее. Если вижу, что ребенок ползет к горячему утюгу, не нужно быть пророком, чтобы сказать, что он обожжется. Если мы видим, куда все устремились, да еще с нарастающей скоростью — необязательно быть пророком, чтобы понять, куда придем.

Иногда стихи приходят после молитвы. Это как передышка для души, перед тем как нырнуть в окружающий мир. Иные пишутся на злобу дня. Возможно, их и не стоит называть поэзией в полном смысле слова — трудно на поэтическом языке говорить о нашей современности. Но как патриот не могу молчать. Хотя и «получаю» порой за это ― и слева, и справа. Стихотворения, выражающие гражданскую позицию, не всех устраивают. У меня есть неизданная книга, называется «Ратные стихи». И пока нет издательства, которое согласилось бы их напечатать. Слишком ратные, говорят. Но монах, христианин — это воин Христов. Мне больно за свое Отечество, за свой народ ― не кривлю душой, потому и касаюсь этих тем.

Невозможно угодить всем. У Достоевского есть такие слова: «Мое направление, за которое не дают чинов». Кому-то нужно говорить, невзирая на лица, чины, не идя на компромиссы с совестью.

Беседовали Дмитрий Андреев,
Елена Сапаева

Слава Богу, снова я один...

Слава Богу, снова я один,
Снова я лампадку затеплю,
Суету оставив позади,
Господу молитву пролию.

В эту ночь в сиянии луны
Хорошо тебе, душе, одной
Воззывать к Нему из глубины:
Господи, услыши голос мой.

За окном морозится — январь,
Млечный путь без края и конца.
Всякое дыхание и тварь
Славит, славит Своего Творца.

Стекла в украшениях резных,
Замер под сугробами погост.
На верхушке стынушей сосны
Птицами таится стайка звезд.

Сосны клонят головы свои,
Совершая воздеянье рук,
И перебирают в забытьи
Четки ледяные на ветру.

И земля, не зная суеты,
Дышит чистотою голубой.
Дерева, дороги и кусты —
Все кругом исполнено Тобой.

Служит Богу весь подлунный мир,
Тихий лес над спящею рекой.
О, места, забытые людьми,
Лобызаю дивный ваш покой.

Все внимает Богу не дыша,
Господи, дела Твои святы.
Что ж ты плачешь, глупая душа,
Иль и ты коснулась чистоты?

Слава Богу, снова я один,
Снова я лампадку затеплю,
Суету оставив позади,
Господу молитву пролию.

16 марта 1987 года

Прибит на крест моей неправдой...

Прибит на крест моей неправдой,
Чем оправдаюсь пред Тобой?
Моя поруганная Радость,
Моя распятая Любовь!

В Твоей любви спасенье чаю,
Молясь, прошу только о том,
Чтоб жизнь минутою молчанья
Прошла перед Твоим Крестом.

А на Распятье непрестанно
Глядит Превысшая Небес
И со скорбящим Иоанном
Сораспинается Тебе.

И я стою, свидетель третий,
Повесив на плечо клобук.
Звонарь вещает, аки петель,
Мою порочную судьбу.

И проклял я свое лукавство,
В котором с колыбели рос.
— Душе моя, душе, покайся,
Да пощадит тебя Христос!

О, Боже мой, я весь проказа!
Целуя Твой кровавый пот,
Гвоздиные целуя язвы,
Рыдаю горько, аки Петр.

23 мая 1982 года, г. Печоры
* * *
И обошли стороною
Некогда верные, что ж,
Разве замечено мною —
Всяк человек ложь?

Правда сия сдавила,
Словно венец тернов.
Впрочем, и это было,
Нет, этот мир не нов.

Он разделен на жертвы,
На палачей и зевак.
И ублажаю мертвых:
Их не предать никак.

Горечь сего ублаженья
Немощь мою выдает:
Кто не отверг утешенья,
Тот не для Бога живет.

И опускаю руки
В невыносимый час.
Да, дорогие други,
Я не святее вас.

Мне б затвориться, каясь,
Не отвечать на стук,
Но, никого не впуская,
Вдруг не открою Христу?

...Воды, взыдоша воды,
Мрак над моей главой...
Больно, душе? Да что ты!
Будто тебе впервой!

Боль растопчи и выбрось,
Следуй путем утрат,
(Много садов, но выбрал
Он Гефсиманский сад).

Не упивайся болью —
Прошлого не вернешь.
Был бы Господь с тобою,
Все остальное – ложь!

20 мая 1991 года, Киев, Феофания
* * *
Луна и снег. И шорохи вдали.
Искрят покойно липы вековые.
Окошки от мороза поросли
Невиданною, сказочной ковылью.

Обилие и полногласность звезд.
Мерцание, созвучное хваленье.
И необъятен, и безмерно прост
Подлунный мир в полночном просветленье.

Во всем — отображенье Красоты,
Свечение Немеркнущего Света.
И сердце тает, тает в эту стынь
Благодареньем Первому Поэту.

17 декабря 1994 года, скит Ветрово
* * *
Земное воплощенье Чистоты,
Дыханье вод, божественный цветок,
О лилия! Благословенна ты:
Из всех цветов тебя возвысил Бог.

Невинность, непорочность — всепокой,
Мой белый цвет, склоняюсь над тобой.
Ты беззащитна пред любой рукой,
Доверясь, как дитя, руке любой.

Я отплываю молча, не дыша,
Веслом волнуя зыбкие листы.
Хвала Творцу! Жива моя душа,
Пока еще взыскует Чистоты.

31 июля 1995 года, скит Ветрово
* * *
Не омрачить бы ненароком совесть,
Не обрести злосилие в руке.
На Троицу в зеленую веселость
Я окунусь душой в березняке.

Не поломаю ветки не единой,
Не трону животворные листы.
Я стану здесь родным, не господином,
Роднясь со всеми Духом Всесвятым.

Я надышусь березовым настоем,
И нагляжусь на чудо Торжества.
И радостью великою святою
Наполнит боготканная листва.

30 мая 1996 года, скит Ветрово
* * *
Хочу молчать, за всех и вся смиряясь,
Вбирать в себя целительную боль.
Не словоблудить, знаньем надмеваясь,—
Кровоточить безмолвно пред Тобой.

Язык мой косен. Спутаны напевы,
Любое слово ложью отдает.
Обвисли четки безнадежно в левой,
Но сердце чует, знает Твой приход.

Мое неутолимое Желанье!
Прими немое воздеянье рук.
Слова, понятья поглотит молчанье,
Лишь Ты и я, и никого вокруг.

О тишина! О мрак Богопознанья,
Затмивший жалкий человечий свет.
Истаял я от Твоего дыханья.
И изнемог: Тебя уж боле нет.

14 февраля 1994 года, скит Ветрово
* * *
Внимая Божьему веленью,
Его Десницей одарен,
Поэт приходит на мученья
В земной удел — Лифостротон.

Не воспевать земные краски,
Не восхвалять мятежный путь —
Боренью ночи Гефсиманской
Открыть в уединенье грудь.

Страданьем отзеркалив бисер,
Небесным отсветом сиять
И с высоты Голгофской выси
К Творцу народы призывать.

Но здесь известные препоны
Чинит ему известный льстец,
Как судия Лифостротона
Дает лавровый свой венец:

«Прими! Мой долгожданный сыне,
Освободись ненужных пут,
Иначе славящие ныне
Тебе иное поднесут».

Взглянул певец на подношенье
(Не сразу на него взглянул),
И в час великий искушенья
О Боге он не помянул.

И тотчас лесть коснулась слуха,
Как лист — мрачнеющего лба.
И сыновство Святаго Духа
Меняет на ярмо раба.

Забыты прежние стремленья,
Во тьму направлены стопы.
И глохнет Божее веленье
В рукоплескании толпы.

19 февраля 1994 года, скит Ветрово
* * *
Знать не было от Миросотворенья
Страшнее дня Великого Пятка.
Глумленье твари. Богоубиенье!
Тоска в народе, в Небесах тоска!

Померкло солнце. И бездушный камень
Под каждою стопою задрожал.
Но Ты и пригвожденными руками
От разрушенья Землю удержал.

Ты — Бог! Тебе не невозможно это!
В ответ на зло, на принятый позор,
Благословил Крестом все части Света,
И для объятий руце распростер!

Так возлюбить! До смерти! Боже! Боже!
Кого? За что? И кто вместит сие?
Собор убийц Любовь познать не может,
— И Мертвого пронзает копие!

13 апреля 2001 года, Великий Пяток, скит Ветрово
* * *
Один и тот же, да не тот.
Да будет к лучшему теченье!
И Петр отрекшийся — не Петр,
Слезой омывший отреченье.

Непостоянство, что вода,
То бурны, то покойны воды.
Гонитель Савл обрел Христа
И стал Апостолом народов.

О переменчивость души!
Святым — паденье, нам — отрада:
Сегодня ты служитель лжи,
А завтра — мученик за Правду!

Господь оставил нам сие
Для оправдания борьбою,
Чтоб мог исправить житие
И Петр, и Савл, и… мы с тобою.

Иеромонах Роман (в миру — Александр Иванович Матюшин) родился 16 ноября 1954 года в селе Рябчевск Трубчевского района Брянской области. Учился на филологическом факультете Калмыцкого государственного университета. В 1983 году принял монашеский постриг в Псково-Печерском монастыре. В 1985 году рукоположен во иеромонаха. С 1994 года живет и служит в скиту Ветрово (Псковская епархия). Автор духовных стихов и песен, член Союза писателей России. В период с 1991 по 2008 год вышло в свет пять его поэтических сборников, а также песенные альбомы — «Все истинное, вечное — не здесь», «Вся Россия стала полем Куликовым», «Души моей святыня» и др.

– В наше время у многих людей отсутствуют самые элементарные представления о церковной жизни, о смысле и значении Таинств. В частности существует множество мифов, страхов и просто вымыслов в отношении исповеди. Как бы Вы определили суть этого Таинства?

– Исповедь, покаяние – это удивительное Таинство, которое позволяет человеку измениться, начать жизнь заново. Мы помним, что в Евангелии проповедь Христа предваряется словами: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное».

В наше время путь к Богу также начинается с покаяния. Именно с исповеди, с осознания своих грехов начинается подлинное воцерковление. Зачастую человек, приходящий в храм, посещает богослужения, читает церковную литературу, занимается какой-либо полезной деятельностью. Но при этом он должен понимать, что всего этого недостаточно, если нет покаяния. Любые внешние перемены нужно начинать с очищения от страстей своего собственного сердца.

– Многие наши соотечественники называют себя православными. Они приходят в храм, посещают богослужения, но не могут заставить себя подойти к аналою. Почему современному человеку столь сложно прийти на исповедь?

– Современное общество живет по законам, которые существенно отличаются от христианских. В любой ситуации, независимо от истинного положения вещей, человек стремится к самооправданию и осуждению других. В то время как на исповеди необходимо мужественно признать свои ошибки, не ища оправдания в каких-либо внешних обстоятельствах. Во время исповеди человек призван увидеть свою душу в истинном свете. Путь покаяния очень сложен, но без подвига личного исповедания грехов невозможно спасение.

– А почему нужно личное общение со священником? Ведь Господь видит сердце человеческое, неужели Он не примет тайного воздыхания?

– Да действительно, сердце человеческое, его глубину видит только Бог. И только Он может оценивать силу, искренность покаяния. Но священник – это не простой человек, которому можно рассказать о своих грехах или проблемах. Ему, как преемнику апостолов, Самим Христом дана великая и страшная власть: вязать и решать (см.: Мф. 18, 18). Но при этом прощает грехи, милует человека, безусловно, Сам Господь. Священник же является только свидетелем, который на Страшном Суде даст ответ за души кающихся.

– Насколько священник отвечает за своих чад?

– Ровно настолько, насколько доверяет ему исповедующийся, насколько он имеет мужество и решимость поступать по благословению священника. А если человек, подходя за благословением, уже имеет свое собственное решение, которое для него дороже мнения духовника, если желание услышать свое мнение из уст батюшки понуждает его просить совета у разных священников, если нет решимости менять свою жизнь согласно христианским заповедям, вряд ли можно говорить о какой-либо ответственности священника за такого человека. При этом следует понимать, что недопустимо перекладывать на плечи священника ответственность за свою жизнь.

– Священнику на исповеди приходится слышать о самых неприглядных поступках, о самых темных движениях души. А ведь зачастую на исповедь приходят люди, с которыми священник общается и вне богослужения. Как выносит он этот огромный груз?

– Ответ на этот вопрос можно услышать во время рукоположения. Ведь именно в Таинстве священства человеку дается Божественная благодать, которая «немощная врачует и оскудевающая восполняет». Священник не простой человек. Ему Богом дается не только власть отпускать чужие грехи, но и возможность понести боль других людей, помочь страждущему встать на путь исправления. К тому же любой священник радуется, когда человек приносит искреннее покаяние и решается изменить свою жизнь. Ведь он в первую очередь видит не грязь, не страсти, а напротив – прекрасные качества человеческой души, которые и побуждают ее начать борьбу с грехом.

– Приходилось слышать даже от церковных людей, что не стоит называть каких-либо грехов или исповедовать нечистых помыслов, чтобы не обидеть батюшку, не поранить его душу.

– Это неправильный подход. Священника, который за свою жизнь исповедовал сотни, а то и тысячи людей, сложно чем-то удивить. Практически нет таких поступков, о которых бы он не слышал. Зачастую причиной такого рассуждения становится скрытая гордость. Человек, сознавая свою греховность, представляет, что его падения какие-то особенные, что такого от него никто не ожидал. Но ведь многие страсти священник видит еще до исповеди. Так родители зачастую без каких-либо признаний видят, что с их ребенком творится недоброе. А когда он решается в этом признаться сам, попросить прощения, родители радуются. Хорошо, когда человек, готовящийся к исповеди, думает о том, как не поранить сердце батюшки, по возможности проявить любовь и деликатность. Но это благое стремление должно иметь разумные пределы. Ведь приходя к врачу, мы не спрашиваем, боится ли доктор крови, а надеемся на помощь. И врач должен абстрагироваться от переживаний пациента именно для его блага. Конечно, аналогия с врачом не совсем совершенна. Врач, исцеляя тело больного, не может чувствовать душевной боли. Священник же, врачуя души, разделяет страдания и боль своих чад. В каком-то смысле священник постоянно умирает за совою паству. В этом и есть суть истинного жертвенного служения пастыря.

– Что доставляет особую скорбь исповедующему священнику?

– Очень тяжело видеть, когда человек, приходя на исповедь, начинает осуждать других, а себя оправдывать, выставлять в выгодном свете. В таком случае бывает трудно объяснить ему, что причина скорбей и нестроений находится в его собственном сердце. Зачастую люди подходят к исповеди формально. Таинство покаяния воспринимается в качестве некоего «пропуска» к Причастию. Огромной проблемой для многих современных христиан становится душевная леность. Человек вроде бы кается, осознает неправедность своих поступков, стремится к исправлению. Но когда священник начинает предлагать ему совершить конкретные действия, исправить что-то в жизни, то встречает полное нежелание работать над собой, что-либо всерьез изменить. Еще одной трудностью, с которой сталкиваются люди, по мере воцерковления, является привыкание к исповеди. Когда человек начинает постоянно посещать богослужения, участвовать в Таинствах, очень сложно бывает сохранить внутренне горение, живое чувство покаяния. Для этого необходимо постоянно работать, быть внимательным к своим поступкам, мыслям. Большую пользу приносит чтение святоотеческой литературы. Вообще, следует отметить, что без чтения невозможно развитие христианина, положительные изменения в его духовной жизни. Большую скорбь вызывает лицемерие, неискренность исповедующегося. Не стоит на исповеди вспоминать падения далекой юности, в которых уже неоднократно принесено покаяние. Ведь для каждого возраста и состояния свойственны свои грехи. Каяться нужно в том, чем согрешает человек в настоящее время. В наше время многим людям не с кем поделиться своими проблемами, просто поговорить. И потому исповедь зачастую превращается в разговор о жизни. Это также неправильно.

– А что больше всего радует во время исповеди?

– Самая большая радость для священника – искреннее обращение страждущей души к Богу. Нет большего утешения для священника, как видеть искреннее покаяние, слезы, решимость бороться с грехом.

– Священник помогает очень многим людям: поддерживает их, утешает, дает совет в самых безвыходных ситуациях. А что исповедь дает ему самому?

– Любой исповедующий священник, безусловно, должен постоянно исповедоваться сам. Он не сможет помочь приходящим к нему людям, если сам опытно не проходит путь покаяния. Что же касается исповеди, которую он принимает, она помогает лучше увидеть и свои грехи, найти ответы на некоторые личные вопросы.

– Сейчас много говорится о проблемах духовного руководства, о необходимости выбора духовника. Но если на приходе нет священника, которого бы человек смог назвать своим духовным отцом, ему все равно стоит исповедоваться у одного батюшки?

– Я думаю, да. В духовной жизни обязательно необходимо постоянство, некая система. Зачастую человек, который стремится исповедоваться у разных священников, не хочет смирить себя, свое мнение ценит выше благословения священника. Поэтому, даже если нет на приходе священника, к которому чувствуется особое расположение, необходимо выбрать одного духовника. К тому же отношения между духовником и исповедующимся, как правило, складываются годами. Необходимо молиться, чтобы Господь послал человека, который сможет стать духовным отцом.

– Нужно ли открывать на исповеди не только греховные поступки, но и греховные помыслы?

– Это зависит от уровня доверия между священником и исповедующимся. Если между ними есть по-настоящему искренние доверительные отношения, стоит рассказывать не только о своих действиях, но и открывать помыслы, исповедовать страсти. Особенно, если эти помыслы постоянно возвращаются к человеку. Ведь бывает, что человек в течение дня много раз согрешает, например, осуждением. А когда он задумывается о причине своих падений, то понимает, что за этим стоит страсть гордости, самолюбия.

­– Зачастую помыслы ненависти, осуждения, раздражения возникают в отношении самого духовника. Стоит ли рассказывать об этом на исповеди?

– Конечно, полное откровение помыслов возможно только в монастыре. Когда такие помыслы возникают у послушника в отношении своего духовного отца, у братии в отношении игумена, их необходимо исповедовать. В миру несколько иные отношения. Здесь все зависит от того же доверия и рассуждения. Но если подобные помыслы возникают у человека постоянно, их в любом случае следует исповедовать.

– В качестве одной из ошибок исповедующегося Вы назвали многословие. Насколько краткой и лаконичной должна быть исповедь?

– Все зависит от времени, обстоятельств. Так, если постоянный прихожанин исповедуется в двунадесятый праздник, когда за ним стоит очередь из нескольких десятков человек, он должен избегать многословных рассуждений. Для продолжительной беседы с обсуждением проблем и тонкостей духовной жизни более подойдет какой-нибудь будний день.

Вообще существует две крайности. Либо человек прячется за общими фразами типа «грешен во всем, согрешил делом, словом и помышлениями», либо он пытается дать подробное описание своей жизни с младенчества. И тот и другой вариант неверен. Необходимо четко, кратко, но в то же время понятно обнажить грех или страсть, а не прятать его за плетением словес. Зачастую причиной чрезмерно детальной исповеди становится чисто формальное стремление «полностью расплатиться» с Богом. Дескать, вот, Господи, я во всем покаялся, и ничего больше Тебе не должен. Это также неправильно.

– Но ведь многие прихожане просто не умеют исповедоваться. Они выросли вне церковной традиции. И многие ошибки, которые доставляют скорбь священнику, следствие этой неопытности.

– Да, это действительно так. Но ведь очень многое зависит от самого человека, от его искренности, желания понять церковную жизнь. Если в нем есть некая жертвенность, стремление меняться, он обязательно научится исповедоваться. Такому человеку поможет Сам Господь.

Беседовала Марина Шмелева
Троицкий листок

Мы продолжаем рассказ о первой части Божественной литургии — литургии оглашенных, которая завершается чтением Слова Божия — главным литургическим моментом перед таинственной частью богослужения.

"Блажени нищие духом…"

Во время пения третьего антифона совершается малый вход, или вход с Евангелием. Эта часть литургии символизирует, или, точнее, являет нам выход Христа на общественное служение и начало Его откровения о Царстве Божием как цели существования человеческого рода. 

Мы уже говорили о том, что чаще всего в качестве третьего антифона во время малого входа поются "Блаженны", то есть евангельские заповеди блаженств. Это уже не ветхозаветные тексты, а само учение Христа, которое Он преподал во время так называемой Нагорной проповеди. С ее содержанием должен быть знаком каждый христианин, поскольку в ней в тезисной форме, емко и доступно, изложено учение Христа о новой жизни, которую Он пришел насадить на земле.

Важность заповедей блаженств, с которых начинается Нагорная проповедь, заключается в том, что они являются как бы проводниками христианина в Царство Небесное. Об этом мы слышим уже в первой заповеди: "Блажени нищие духом, яко тех есть Царствие Небесное". То есть нищета духовная — смирение, оставление своеволия — это то, что прежде всего необходимо для достижения Небесного Царства. "Это сознание побуждает человека всецело предаться воле Божией и последовать учению Христа Спасителя. Ублажая нищих духом, смиренных, Господь усвояет им Царство Небесное. Еще в этой жизни смиренные духом уже предвкушают сие Царствие, то есть они ощущают мир своей совести и то благодатное утешение, которым характеризуется Царство Божие… Полное наслаждение нищие духом ощутят в будущей жизни, когда будут в общении со Христом" [1],— сказал в одной из своих проповедей архимандрит Кирилл (Павлов). Таким образом, мы видим, что напоминание заповедей блаженств непосредственно перед малым входом должно настраивать присутствующих на главный смысл литургии — общение со Христом. Во время пения "Блаженных" каждый молящийся еще раз проверяет свою совесть по этим заповедям и, видя свое глубокое несоответствие основному евангельскому закону, старается привести себя в покаянное настроение (нищету духовную), без которого просто опасно приступать к грядущему богообщению в Таинстве Причащения.

"Сотвори со входом нашим входу святых ангелов быти…"

В завершении пения третьего антифона (если это "Блаженны" — на словах "Радуйтеся и веселитеся…") священник и диакон поклоняются престолу, после чего иерей передает диакону Евангелие. Они сразу же переходят на Горнее место в алтаре, где еще раз крестятся и кланяются в сторону иконы, находящейся на Горнем месте. После поклонения диакон произносит вполголоса: "Господу помолимся. Господи, помилуй",— разворачивается лицом к иерею и чуть приподымает Евангелие перед собой; священник также поворачивается в сторону диакона и делает поклон Евангелию — это поклонение Самому Господу, грядущему на проповедь.

Сразу же после этого начинается шествие (от Горнего места в алтаре, через северные диаконские двери — к амвону перед Царскими вратами иконостаса), возглавляет которое свещеносец с зажженной свечой, символизирующей воссиявший свет учения Христова, а также предшествовавшего Спасителю Иоанна Крестителя. Затем следует диакон, держащий приподнятое вверх Евангелие — Самого Иисуса Христа, а за ним иерей, как бы идущий за Самим Господом; он держит руки опущенными, склоняет голову, выражая таким образом покорность воле Божией и осознание того, что глава Церкви — Христос, а мы — только его служители.

Здесь надо пояснить, почему данное священнодействие называется входом, когда мы видим, что духовенство, наоборот, сначала выходит из алтаря. Дело в том, что в древности литургия начиналась именно с этого момента. Евангелие и вообще все необходимое для совершения литургии хранилось в особом помещении, и поэтому вход в храм для служения совершался вместе с Евангелием, которое полагалось на престоле. Мы наблюдаем и еще один символический момент малого входа: духовенство приближается к Святому престолу, переходит в алтарь — как в иной мир, совершенно отличный от нашего земного мира, который управляется законами, изложенными в Евангелии.

Во время малого входа священник читает положенную тайную молитву. С содержанием этой молитвы полезно ознакомиться и мирянам с целью более полного понимания смысла происходящего во время входа с Евангелием. Например, в ней священник обращается к Господу с такими словами: "Сотвори со входом нашим входу святых ангелов быти, сослужащих нам и сославословящих Твою благость". Это означает, что Небесные Силы входят в алтарь вместе с духовенством для сослужения ему во время литургии. Более ярко и уже во всеуслышание об этом поется во время литургии Преждеосвященных Даров, когда вместо Херувимской песни звучат такие слова: "Ныне Силы Небесныя с нами невидимо служат…".

После того как заканчивается пение третьего антифона и священник с диаконом уже заняли свои места перед Царскими вратами, диакон обращается к священнику: "Благослови, владыко, святый вход". Священник произносит слова: "Благословен вход святых Твоих, всегда, ныне, и присно, и во веки веков". Диакон подносит священнику Евангелие для целования, а затем в Царских вратах, поднимая его вверх и делая им крестоообразное движение, возглашает: "Премудрость, прости!". Слово "премудрость" здесь относится к предстоящему чтению Слова Божия, а призывание "прости!" (то есть стойте прямо, просто) адресовано к молящемуся в храме народу, поскольку с этой минуты требуется особенное внимание: начинаются подготовительные действия перед чтением Евангелия — самой торжественной части литургии оглашенных.

"Святый Безсмертный, помилуй нас"

После возглашения "Премудрость, прости!" диакон заходит в алтарь Царскими вратами и полагает Евангелие на престоле. Священник следует за диаконом, но несколько задерживается у Царских врат, чтобы поклониться иконам Спасителя и Богородицы и благословить свещеносца, уже спустившегося под амвон. В этом случае священником благословляется не народ, а именно свещеносец, поскольку он ожидает разрешения вернуться в алтарь. В это время поется песнопение, всегда начинающееся словами "Придите, поклонимся…", но заканчивающееся по-разному, в зависимости от характера богослужебного дня (воскресный день, празднование Божией Матери или какому-либо святому). Священник также входит в алтарь вслед за Евангелием, символически указывая на то, что Христос ведет всех последователей Своего Слова в Царство Божие. Так завершается малый вход, и сразу же поются песнопения — тропари и кондаки, прославляющие подвиги воспоминаемых в этот день святых или объясняющие смысл празднуемого события. Устав пения тропарей и кондаков очень сложен, они поются в иерархическом порядке, согласно указаниям Типикона.

При пении тропарей и кондаков священник читает тайную "Молитву Трисвятого пения", которая заканчивается возгласом: "Яко свят еси Боже наш, и тебе славу возсылаем, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне, и присно". Перед этим диакон берет благословение у священника и выходит через Царские врата на амвон, где ждет окончания возгласа, после чего возглашает: "Господи, спаси благочестивыя и услыши ны", а затем, обводя орарем, показуя на людей, лицом к западу, заканчивает возглас священника, возглашая: "И во веки веков". Возглас "Господи, спаси благочестивыя" сохранился до нашего времени из церемониала византийской царской службы, когда на литургии присутствовали византийские цари, к которым и относился этот возглас.

Иерейская "Молитва трисвятого пения" имеет непосредственную связь с молитвой малого входа и продолжает развивать тему о единстве Церкви Небесной и земной. Более того, в этой молитве священник просит у Господа: "Сам, Владыко, приими от уст нас грешных трисвятую песнь и посети ны благостию Твоею". Мы призываемся к пению ангельского славословия, когда-то услышанного в Константинополе поднятым вверх вихрем маленьким мальчиком. В тот момент ему было открыто, как ангелы перед Престолом Царя Славы непрерывно воспевают "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный". Когда мальчик рассказал об этом народу, то люди только добавили "помилуй нас", и со временем Трисвятое вошло в состав литургии. Хор поет эту молитву трижды, а духовенство читает ее у престола с троекратным поклонением. Затем священник и диакон переходят на Горнее место в алтаре, где обычным порядком возглашается прокимен, предшествующий чтению Священного Писания.

"И мысленныя наши отверзи очи…"

Наступает самая торжественная и одновременно заключительная часть литургии оглашенных — чтение Слова Божия. Подготовительное пение прокимна, чтение Книги Апостолов, затем каждение храма перед Евангелием и, наконец, торжественный вынос Евангелия на амвон для чтения народу — все это указывает на особую важность происходящего и исключительную роль Евангелия в жизни Церкви: "Проповедь Евангелия, провозглашение Слова Божиего есть, несомненно, самая суть Церкви. Церковь стоит свидетельством. Но это свидетельство — не только указание на прошлое, не только воспоминание, но и открытие — вновь и вновь — Вести, когда-то дарованной святым и с тех пор хранимой верою" [2]. Другими словами, Евангелие — благая весть, свидетельство об иной жизни — является той реальностью, от которой ни один человек, слышащий это Слово, не может отойти без изменения, без влияния этой реальности на душу человека.

Во время пения аллилуария (особо распеваемых стихов перед чтением Евангелия) священник про себя читает молитву "прежде Евангелия". В ней он просит Бога дать ему и народу страх блаженных заповедей, чтобы попрать плотские похоти и пройти духовную жизнь. В этой молитве есть также важные слова, которые помогают понять, почему обязательно надо молитвенно готовиться к чтению Евангелия как в храме, так и дома. Священник молится: "Мысленныя наши отверзи очи во евангельских Твоих проповеданий разумение" — только Господь может сделать так, чтобы мы восприняли евангельское слово именно мысленными, духовными очами, и не просто прослушали, но уразумели то Слово, которое может оживить погибающую душу. После прочтения Евангелия в древней Церкви положено было назидательное слово, истолкование прочитанного. В современной практике это используется очень редко, хотя нельзя не отметить, что это самый удобный момент для донесения пастырем до молящихся глубокого смысла Священного Писания, к тому же такое общение священника с паствой очень объединяет церковную общину.

Как говорит святитель Николай Кавасила, чтение Священного Писания приготовляет нас и предочищает пред великим освящением через Таинство Причащения [3]. Таким образом, чтение Слова Божия на Литургии создает необходимую атмосферу благодарения, без которой немыслимо совершение Евхаристии. Услышав о главном в жизни христианина — о дарованных Богом благодеяниях человеческому роду, о новой жизни, новых благодатных законах любви, мы готовимся вступить в самое Таинство, литургию верных, когда Само Слово явится посреди молящихся.

Иеромонах Дорофей (Баранов)

1. Архимандрит Кирилл (Павлов). Проповеди. СТСЛ, 2003. С. 319.

2. Протоиерей Георгий Флоровский. О Священном Писании.

3. Св. Николай Кавасила. Изъяснение Божественной Литургии.

Для того чтобы разобраться в ходе богослужения, человеку необходимо понять его строй: из чего оно составляется, какова система, согласно которой из различных молитвословий и песнопений складывается единая, кажущаяся совершенно монолитной, служба.

"Господи, помилуй"

Не раз приходилось слышать от людей малоцерковных расхожие слова: "Как не зайдешь в храм, там всё одно и то же — все поют: "Господи, помилуй!"". Это так и не так. Действительно, за каждым богослужением звучат эти очень простые, но наполненные самым глубоким смыслом слова. Более того: пожалуй, и весь смысл богослужения как такового можно было бы свести (причем, без его существенного обеднения) к этому краткому прошению. Мы просим у Бога милости, помилования, и в этом — все: наше благобытие на земле, наше вечное спасение, Царство Небесное и никогда не прекращающаяся радость богообщения.

Но на самом деле богослужение не есть некая застывшая, изо дня в день монотонно повторяемая форма. Точнее можно сказать так: оно состоит как из неизменных, так и из изменяемых частей. И если узнать, какова, с одной стороны, его постоянная структура и каков, с другой, принцип "изменений", то гораздо легче и следить за службой, и, главное, понимать ее. А то, что мы понимаем, перестает быть для нас "чужим", становится гораздо ближе, родней.

О кругах богослужения

Существует в литургике (науке о богослужении) понятие о кругах богослужения. Их три: суточный, седмичный и годовой. Суточный круг образуют собой те молитвословия и песнопения, которые относятся к определенному времени суток — вечеру, полуночи, утру и т.д., сообразно с воспоминаемыми в это время священными событиями.

Седмичный круг складывается из молитвословий и песнопений, которые связаны с тем или иным днем седмицы (или, если это понятнее, недели. Тут надо сразу сделать оговорку, что в богослужебном плане слово "седмица" соответствует принятому в светской жизни понятию "неделя", а слово "неделя", в свою очередь, является синонимом "воскресенья").

И, наконец, круг годовой состоит из молитвословий и песнопений, приспособленных к дням года сообразно с событиями, празднуемыми в эти дни (праздником в церковном понимании являются как Пасха и Рождество, так и, например, память любого святого. И поскольку нет такого дня, на который не приходилась бы память какого-либо святого, то не будет ошибкой сказать, что в храме каждый день праздник. Просто праздники бывают различными по своей значимости).

Естественно, что три этих круга существуют не отдельно друг от друга, а совмещаются в каждой церковной службе: ведь любой день — это одновременно и день суточный, и день седмицы, и день года.

"Седмирицею днем хвалих Тя"

(Пс. 118, 164)

Тем, кто читает Псалтирь, богодухновенное творение царя и пророка Давида, наверное, известны слова 118-го псалма: "Седмирицею днем хвалих Тя о судьбах правды Твоея". В них литургисты видят указание на множественность молитвенных обращений к Богу в течение дня или, что в данном случае то же, множественность церковных служб.

Постепенно, с течением времени, сложились следующие богослужебные последования, известные, впрочем, уже с очень давних пор. Это вечерня, повечерие, полунощница, утреня, 1-й час, 3-й час, 6-й час, 9-й час и литургия.

Естественно, что собираться в храм девять раз в течение дня для людей, живущих в миру (как, по большому счету, и в монастыре), очень неудобно. По этой причине уже в древней Церкви было принято совершать богослужение три раза в день: вечером — вечерню, утром — утреню и днем (около полудня) — литургию.

К этим трем главным службам присоединены были и остальные шесть кратких служб, для которых первоначально собирались особо. Так, к вечерне присоединены 9-й час (перед вечерней) и повечерие (как явствует из самого названия службы — после вечерни); к утрени — полунощница (перед утреней) и 1-й час (после утрени); к литургии — 3-й и 6-й часы (перед литургией). Таким образом, богослужебный строй оказался согласным с другими словами псалмопевца: "Вечер и заутра и полудне повем и возвещу, и услышит глас мой" (Пс. 54, 18).

Впрочем, нужно сказать, что в современной богослужебной практике более привычным стало не трех-, а двухкратное — утром и вечером — собрание народа в храм на молитву (вообще, следует знать, что при единых общих принципах богослужебные практики не только разных Поместных Церквей, но даже и разных епархий или приходов и монастырей могут существенно отличаться друг от друга в деталях, что и создает порой определенные проблемы для понимания службы, если человек не успел как следует разобраться в Уставе. Мы в данном случае стараемся по преимуществу отразить наиболее распространенную практику приходского богослужения, чтобы сделать свои объяснения доступными для максимального числа своих читателей).

"И бысть вечер, и бысть утро, день един"

(Быт. 1, 5)

Дневной богослужебный круг не случайно начинается с вечерни: церковный день, как и день ветхозаветный, берет начало именно вечером, по сказанному в Библии о первом дне бытия мира: "И бысть вечер, и бысть утро, день един". И так же не случайно замыкается он Божественной литургией: это самая важная из всех церковных служб, все остальные служат приготовлением к ней. Здесь — очень глубокий образ или мысль, выраженные самим делом: через молитву человек постепенно приготовляется, восходит к высшей точке богообщения, единения с Богом в Таинстве Евхаристии, Причащения Святых Христовых Таин.

Подробно о каждой из служб, входящих в суточный круг, мы будем говорить в последующих выпусках "Школы духовной", а здесь скажем вкратце о том, как строится богослужебный день в большинстве приходских храмов Русской Православной Церкви. При том сделаем и некоторые необходимые оговорки.

Во-первых, фактически исключены сегодня из приходского богослужения полунощница и малое повечерие (повечерие великое служится и на приходах, но исключительно Великим постом или в составе всенощного бдения перед некоторыми из великих праздников), составляя принадлежность богослужения монастырского.

Во-вторых, утреня, которая, как следует из ее наименования, должна совершаться, естественно, по утрам, в подавляющем большинстве храмов (в том числе и монастырских) совершается в настоящее время по вечерам. Это справедливо кажется совершенно нелогичным, тем более что и молитвословия, и песнопения этой службы содержат в себе немало указаний именно на утренние часы. Однако в условиях современной жизни с таким изъяном в Уставе приходится мириться, следуя принципу, согласно которому из двух зол, безусловно, следует выбирать меньшее.

Дело в том, что если бы утреня совершалась в приходских храмах в свое время, то есть непосредственно перед литургией, то утреннее богослужение в своей общей продолжительности было бы достаточно долгим (3-4 часа). Это сделало бы посещение службы и, соответственно, Причащение, по крайней мере по будним дням, очень затруднительным или даже невозможным для очень многих прихожан. И, скорее всего, в результате утреня подверглась бы очень сильным сокращениям, как это можно наблюдать порой и в приходской практике других Поместных Церквей. Неоправданное сокращение отдельных моментов службы — это, к сожалению, и так достаточно трудно изживаемая болезнь современной церковной жизни. И совсем не хотелось бы давать лишние поводы к ее обострению.

Итак, сегодня богослужебный день выглядит следующим образом. Вечер — 9-й час, вечерня и утреня с присоединяющимся к ней 1-м часом. Утро — 3-й и 6-й часы и сразу после этого Божественная литургия.

Игумен Нектарий (Морозов)

Однажды мы с подругой обсуждали новый номер журнала «Православие и современность». В нем тогда вышла замечательная статья, в которой автор, молодая женщина, рассказывала, как обрела веру и пришла в храм, описывала свои чувства при соприкосновении с Церковью и неверующим миром, в котором остались самые близкие люди. «Как это все точно и узнаваемо!» — произнесла подруга, с которой мы вместе начинали ходить в храм лет семь назад. «Действительно, очень хорошая статья»,— согласилась я… Но вдруг почему-то отчетливо поняла: я практически забыла о том, как чувствовала себя новоначальной.

Помню — в общем и целом — что это невероятно счастливое время. Помню, что действительно были все те трудности, о которых говорит автор. Но сейчас я искренне назвала бы все те проблемы «детскими», потому что сегодня в моей церковной жизни меня волнуют совсем другие вещи. Статей о проблемах новоначальных я читала уйму, и они отвечали на многие мои вопросы. Но мне ни разу не попадалось — ни в прессе, ни в книгах — обсуждение того состояния, которое сама для себя я назвала «кризис среднего возраста».

«Средний возраст», конечно, понятие условное. Невозможно сказать точно, через сколько лет после воцерковления он наступает, так же, как и определить «от сих до сих» период неофитства. У святых отцов чаще всего встречаются только два определения по отношению к христианам (преимущественно монашествующим) — новоначальный и преуспевший. При этом, кстати, никто из святых и подвижников, по великому смирению, сам себя преуспевшим не считал, никто не видел также своего «духовного роста».

У нас сегодня слово «новоначальный» обозначает человека, только входящего в церковную жизнь. Приходилось встречать разные мнения: неофитство длится 3, 5, 10 лет… Все миссионерские проекты Церкви, в том числе и издательские, направлены на то, чтобы помочь человеку прийти к Богу, рассказать о Таинствах, об основах богослужения. Кстати сказать, в период воцерковления человек и сам прикладывает максимум усилий, чтобы все разузнать, во всем разобраться. Но проходит год, два, пять… Жизнь (в том числе церковная) входит в «привычную колею», стирается любопытство, новые эмоции теряют остроту… И что же происходит?

Сразу скажу, что я могу говорить только о своих собственных чувствах и наблюдениях, а также о чувствах и наблюдениях своих друзей. Кто-то из них не испытывает никакого «кризиса» и не видит ничего особенного в состоянии «среднего возраста». Может, и нет никакой проблемы? Но в последнее время мне довелось встретиться с несколькими опытными (в том числе и очень известными) духовниками, которые подтвердили: «средний возраст» как особое состояние современных христиан существует, и его болезни очень сложно излечиваются.

Эти небольшие заметки об особенностях и трудностях «среднего возраста» сложились стихийно — просто как попытка разобраться с самой собой.

Легко сказать…

Однажды мы попытались обсудить проблемы «среднего возраста» на интернет-форуме. Посты оказались очень бодрыми: надо знать, что благодать, которая давалась новоначальному даром, отступает, и надо учиться ходить. Упал — вставай, упал — вставай…

Легко сказать, трудно сделать.

Потому что «средний возраст» — это время, когда ты все знаешь в теории и ничего не исполняешь на практике.

Очень тонкая грань

В духовной жизни зачастую существует очень тонкая грань между благом — и тем, что не является таковым, между добродетелью и страстью; очень тонкие есть переходы в мотивации наших поступков.

Например: почему люди ходят в Церковь? — По самым разным причинам, в которых они могут не отдавать себе отчета. Потому, что в храме согревается душа — но со временем это может выродиться просто в стремление к внутреннему комфорту, в привычку что-то «получать» в Церкви, не отдавая. Можно ходить в храм, спасаясь от одиночества, или для того, чтобы обеспечить круг общения для своих детей. Можно видеть в Церкви национальную традицию, средство воспитания патриотизма и даже «национальную идеологию». Можно, наконец, просто «любить религию», о чем говорил протопресвитер Александр Шмеман: «Религию можно любить совершенно так же, как что-либо другое в жизни: спорт, науку, собирание марок… Тут все, что любит особый тип человека: и эстетика, и тайна, и священность, и чувство собственной важности и исключительности, глубины и т. д. Но эта религия совсем не обязательно вера».

Я думаю, что если быть честным с самим собой, можно обнаружить много разных причин, почему я хожу в Церковь, и не факт, что главной из них окажется — я ищу Христа.

Именно поэтому наша «церковная жизнь» — посещение храма по воскресеньям и праздникам, соблюдение постов, участие в Таинствах — часто имеет такое же отношение к истинной духовной жизни, как постное меню в ресторане — к подлинному посту.

«Свои» в Церкви

Еще «средний возраст» — это когда, как сказал мне один батюшка, мы стали «своими» в храме, но жизнь Церкви не стала для нас по-настоящему своей.

Часто «свои» считают своей обязанностью критиковать Церковь и пытаться ее переделать. Еще чаще приходится видеть, как «свои» церковные люди просто считают возможным для себя не послушаться Церкви. Помню, как одна милая наицерковнейшая на вид пара упросила венчать их в канун двунадесятого праздника, потому что «в другой день не получается»; как другая пара также настаивала на венчании через два месяца после знакомства, несмотря на то, что духовник просил подождать, проверить чувства временем. Пруд пруди случаев, когда активные прихожане предпочитают сделать дело по-своему, а не так, как рекомендует священник.

Батюшка ведь тоже становится «своим». Он же «не святой». Оказывается, у него тоже есть недостатки. А раз он в жизни ошибается — значит, относительно меня он тоже может ошибаться… Где-то внутри, постепенно и незаметно, зреет противление или панибратство.

Почти анекдот, знакомая рассказала: «Бабушка одна во время проповеди журналы в церковной лавке рассматривала. Ей говорят: „Марь Иванна, ты чего? Послушай батюшку!”. А она в ответ: „Чего я не слышала! У меня церковный стаж 20 лет!”».

Почему они уходят?

Однажды я порадовалась, заметив рядом с собой в храме явного неофита. Как я это определяю? Это человек, который прислушивается, буквально впитывает в себя то, что происходит в храме. И тихо внутренне радуется происходящему. Я помню такими многих людей, с которыми начинала вместе ходить в храм. И вдруг подумалось: а где они, эти люди, сейчас? Хорошо, если ходят в другие храмы… Поделилась этим чувством со знакомой. Та подтвердила: исчезли многие из тех, кого можно было назвать постоянными прихожанами несколько лет назад… Кто-то пришел, кто-то ушел — естественный процесс… Но естественный ли?

Я видела в своей жизни священников, погибающих от пьянства или одержимых другими немощами, много раз слышала о монахах, оставивших монашество; я была свидетелем необъяснимых случаев, когда хорошие в общем-то люди-миряне вдруг загорались неистовой злобой и начинали совершать поступки, малопонятные с точки зрения здравого смысла. Повторю — все это были хорошие, верующие, даже ревностные люди. Видеть такое очень больно. Остается только плакать о них — и о себе, как говорил один древний подвижник: «Бедный я человек! Сегодня пал брат, а завтра — я».

Все это были случаи, когда вдруг приоткрывалась реальность: насколько страшная борьба ведется за душу каждого человека. Часто ли мы думаем об этом? «Мы спя хотим спастись»! (Преподобный авва Дорофей. Душеполезные поучения (поучение 12)).

Наверное, надо даже в обыденной жизни помнить, что во всем, что мы делаем, есть элемент духовной брани. Утром — встать на службу, днем — не роптать, когда все складывается «не по моему сценарию», если кто задел — не только не ответить обидчику, но и простить его. А вечером, несмотря на усталость, улыбнуться близким и приготовить ужин семье… Не знаю, как другие, а я часто «сдаюсь без боя».

«Пал — вставай, пал — вставай…». А вдруг настанет момент, когда сил встать не будет? Еще хуже, когда ты уже не сознаешь падения: «Я живу, как все нормальные люди». Ведь «средний возраст» — это время компромиссов, когда ты приходишь в себя от «переборов неофитства» и… устраиваешься поудобнее и в Церкви, и в миру.

Бог ошибся?

Очень трудно бывает продолжать борьбу, когда ты понимаешь, что уже не месяц, не два, а несколько лет не получаешь от Бога тех утешений, которые так преизливаются на новоначальных. «Гостинчиков от Господа», как говорил иеромонах Василий (Росляков).

Однажды, в начале своей церковной жизни, я сказала своему духовнику: «Если есть у меня какая-то большая нужда или проблема, я молюсь Богу, святым — и помощь приходит обязательно». Он предупредил: «Вы должны быть готовы к тому, что так будет не всегда». Я вспоминаю эти слова, когда, кажется, все доброе рушится в жизни, так плохо, что сил нет терпеть, и хочется завопить: «Господи, да где же Ты?!».

В некоторых ситуациях мне кажется, что… Бог ошибся. Вот ведь, если бы произошло в данном случае так, как я хочу, всем было бы хорошо, а Бог хочет всем добра... Или: столько людей молилось о выздоровлении этого человека, а он умер,— как Бог мог не откликнуться на такую пламенную молитву?

Нет, я, конечно, знаю, что «ин суд Божий, а ин человеческий». Но вот, например, случай: мне кажется, что со мной обошлись несправедливо, и я испытываю огромную боль. Я помню, конечно, о необходимости терпения и о том, что надо во всем обвинять себя. Терплю, стараюсь, но не понимаю в данный момент, находясь в своих переживаниях, виновата ли я на самом деле? Это непонимание и боль, как показывает опыт, могут продолжаться очень долгое время. Даже исповедь не всегда приносит облегчение.

Знаю, что надо предаться полностью в руки Божии. Но как? В голове сумятица, непрестанно прокручиваются варианты — что сделать самой, как выйти из ситуации… Кажется, чтобы предать себя Богу, надо иметь или сверхвысокую силу воли, или совсем изнемочь.

Господи, только бы понять: чему Ты хочешь меня научить? Помоги разобраться, чтобы не быть мне как конь, как лошак несмысленный… (Пс. 31, 9).

Разговор на исповеди

— Я не знаю, как поступить…

— Нет, Вы знаете — надо сверять себя, свои поступки с Евангелием.

— А в Евангелии об этом, моем конкретном случае ничего не написано…

Почему бывает так трудно?

«Средний возраст» — это время, когда Господь начинает нас, наконец, исправлять, а мы противимся.

Кажется, большой шаг вперед — понять, что гордость, самый опасный и самый трудноразличимый враг, вмешивается в каждое наше дело. Гордость проявляется даже в людях, по виду самых простых. Помню женщину, которая с удовольствием заявляла за столом, что «не ест такую колбасу»…

Мне всегда доставляло огромную боль, когда те люди, с кем вместе ходили в храм несколько лет и даже начинали работать в Церкви, вдруг хлопали дверью и уходили — и из храма, и с работы. Было несколько таких случаев. И было совершенно непонятно: как человек — такой свой, родной — может так поступить? В дому Божием ходихом единомышлением… (Пс. 54, 15). Мне казалось, что все эти случаи — очень разные. Со временем получилось обнаружить и общее. Когда священник (он же духовник, он же начальник, если ты работаешь в храме) говорит тебе, что ты неправ,— а ты отвечаешь: «Да нет, я прав, все делаю хорошо, это Вы ко мне несправедливы!» — начинается неконтролируемый лавинообразный процесс озлобления, причем иногда с обеих сторон...

Еще о «тонких гранях». Очень трудно бывает их заметить и провести в своих мыслях и поступках: например, когда ты на чем-то настаиваешь, различить желание «пользы для дела» и стремление настоять на своем. Я вот долго не верила, когда мне говорили, что я что-то делаю из самолюбия, мне казалось, что я «просто стараюсь». Помог такой случай. Мы вместе с приходским хором нашего храма пели однажды панихиду на могиле почитаемого подвижника. Народу было очень много, и какие-то женщины стали голосить рядом. Они перебивали священника, перекрикивали регента, сбивали тон, пели неведомыми гласами — но при этом (было заметно) очень старались.

Как я боролась с рассеянностью

Очень тяжело также дается борьба с «окамененным нечувствием» и рассеянностью.

Этим летом я была в паломничестве. В комнате монастырской гостиницы мы жили вдвоем с соседкой. Очень рано утром встали, чтобы идти на службу. Соседка собралась быстрее, но, как вежливый человек, стала дожидаться меня, а я копалась. Она не торопила меня и не стала делать мне замечаний, а завела тихий разговор:

— Я читала книгу про Оптинских старцев. Они говорили, что с началом колокольного звона в храм входит Божия Матерь и благословляет тех, кто в храме.

Я знаю. Я тоже это читала, много раз. Только почему-то позволяю себе опаздывать на службу. Привыкла… Меня уже не трогает так мысль о благословении Пресвятой Богородицы, я лучше лишние 15 минут проваляюсь в постели… Почему же у той моей соседки нет «окамененного нечувствия», а у меня есть?

Однажды встретились в книге слова какого-то подвижника: «Когда молишься, вспомни, что не только ты смотришь на Бога, но и Он на тебя». Почему-то очень задела эта мысль, и на некоторое время я «ожила», а потом… привыкла.

Старец Ефрем Катунакский говорил своим ученикам, когда они жаловались на такое же нечувствие, примерно так: «А ты, встав на молитву, представь себе, что Христос пришел на землю, Суд завершен. И Господь уже уходит с теми, кого Он избрал, а ты — остался. Представь, как ты закричишь Ему вслед… Вот так и молись». И к этой мысли, спустя недолгое время — привыкла…

Остается теперь только быть «грязной банкой», по слову архиепископа Антония (Голынского-Михайловского), архипастыря-подвижника, не прекращавшего служить даже во время гонений: «Тяжело на службе стоять?.. Поставь грязную банку под струю воды, и вода сама вымоет банку. Так и душа очищается слышанием молитв и слова Божия. Хоть и спишь, и вроде бы ничего не слышишь, а стой на молитве». Вот только на это теперь — одна надежда...

Мои «маячки»

«Маячки», которые поддерживают меня на плаву, объясняют, что происходит, и указывают направление — это мысли или случаи из жизни святых и подвижников, которые «перекочевали» в мою записную книжку. Вот некоторые из них.

Епископ Вениамин (Милов): «Болезненно мучительны… изменения своей неподвижности к благотворению, несносности в обращении и замкнутости от всех, навык быть всегда добрым и самоотверженно услужливым… Спертые силы зла в борющихся с собою так и брызжут из их существа нервностью, раздражительностью и возмущениями. Часто весь мир кажется им мрачным, люди злыми, своя личность никуда не годной или болючим нарывом, к которому нельзя и прикоснуться… Даже в малом смиряться прискорбно, так как гордость неповоротлива к самоуничижению. И только после кровавого самопринуждения достигается искомое долготерпение…».

Еще часто перечитываю игумению Арсению (Себрякову): «Жесток путь спасения, жестоко бывает иногда и слово, высказанное о нем,— это меч обоюдоострый, и режет он наши страсти, нашу чувственность, а вместе с нею делает боль и в самом сердце, из которого вырезываются они. И будет ли время, чтоб для этого меча не оставалось больше дела в нашем сердце?».

Но вот когда я читаю это, кто-то внутри меня подло говорит: «Ну и зачем тебе это надо — так мучить себя?»

Из письма святителя Феофана Затворника тому, кто жаловался на свое «охлаждение»: «Извольте встрепенуться, ведь дело идет о жизни и смерти».

Мы пока не христиане

Однажды за столом в трапезной, во время обеда, мой друг спросил совета относительно поведения своей маленькой дочери у одной нашей сотрудницы, женщины в возрасте, вырастившей двоих детей. Она что-то посоветовала, сказав при этом, что в отношениях с детьми не может быть готовых рецептов, а потом заметила: «Все эти сложности оттого, что мы не христиане. Христианство в нас только на поверхности, а глубже копни… Были бы мы христианами, мы бы знали, как поступать». Я тогда внутренне воспротивилась: «Как это мы не христиане? А кто же тогда? Да мы… да я…».

Прошло три года. За это время та женщина приняла монашество, а я поняла, что мы не христиане.

Надо увидеть

Говорят, что христианство не доказуется, а показуется. А как его увидеть, если мы находимся в сплошном окружении неофитов — не только неофитов-прихожан, но и неофитов-батюшек?

Когда совсем плохо, пересматриваю фильм архимандрита Тихона (Шевкунова) о Псково-Печерском монастыре — благодаря ему (низкий поклон за это отцу Тихону) можно увидеть живыми старцев: архимандритов Иоанна (Крестьянкина), Серафима (Розенберга)…

Очень многое прояснилось для меня, когда командировка свела меня с пожилой москвичкой, которая выросла в семье священника и была верующей всю жизнь. Запомнилось: ощущение простоты (при всей наследственной интеллигентности) и энергичной ясности (особым контрастом при той путанности и расслабленности, которые владеют, кажется, всеми современными людьми). Ощущение Божия присутствия, реальности и близости горнего мира. Не абстрактное знание о том, что Бог рядом, что все в твоей жизни происходит по Его воле и к твоему благу — а спокойная внутренняя уверенность в этом. «Не откладывайте надолго свой приезд, ведь у меня рак, и осталось недолго»,— говорила она мне по телефону. Эти слова в ее устах звучали так просто, что я не чувствовала при этом ни малейшей неловкости, которую ощущаешь обычно со смертельно больным человеком. Было бы величайшей бестактностью в тот момент выразить свое фальшивое несогласие и попытаться «обнадежить»…

Вот интересно, стану ли я такой к своим семидесяти годам (если доживу)? Если учесть при этом, что более тридцати лет из прожитых прошли вне Церкви?

Еще разговор на исповеди

— Жизнь с Богом, в Церкви, оказывается, очень непростая вещь. Иногда я думаю, что устала, не могу жить в постоянном напряжении.

— И все же мы уже не будем жить, как прежде, потому что не сможем забыть тепло любви Христовой…

Александра Нечаева
Журнал «Православие и современность» № 13 (29) 2009 г.

Человек приобретает способность говорить на родном языке, как правило, в раннем детстве. Не потому ли чистота и красота языка, его сохранность так мало волнуют людей? К сожалению, в наши дни нам все реже приходится слышать правильную, красивую, образную речь. Клирик Свято-Троицкого собора Саратова протоиерей Евгений Ланский вспоминает об отношении к русскому языку Архиепископа Пимена (Хмелевского) – глубоко образованного человека, умевшего ценить родную речь.

Говорить о Владыке Пимене очень трудно и очень легко. Легко, потому что вообще легко говорить хорошее. А о Владыке, кроме хорошего, говорить нечего. А трудно — потому что столько было уже сказано, столько написано, столько вспомянуто. Трудно что-то добавить.

Мне пришлось в течение девяти с лишним лет работать с Владыкой Пименом (или, как сейчас говорят, у Владыки Пимена). Сначала в качестве архивариуса, затем личным секретарем.

И вот в связи с этим я хотел бы обратить ваше внимание на то, что еще, может быть, недостаточно освещалось, – на отношение Владыки к русскому языку. Если бы мне пришлось писать статью об этом, я назвал бы ее: «Язык архиерея». Настолько своеобразно, красиво и правильно он говорил. Коротко, ясно, но глубоко.

Любимым автором Владыки Пимена был А.С. Пушкин. Каждый год 10 февраля Владыка служил панихиду об упокоении души раба Божиего Александра. Владыка изумлялся тому, как Пушкин мог всегда найти единственно возможное и верное в данном контексте слово. «Этого, – говорил Владыка, – кроме него не может больше никто».

Конечно, Владыка признавал, что в юности Александр Сергеевич позволял себе, мягко говоря, литературно шалить. Но затем он вырос в глубоко верующего, по-настоящему церковного и знающего историю Церкви человека. Вспомните хотя бы его «Пророка» или знаменитое «Отцы пустынники и девы непорочны …» Да и не только в них дело.

Владыка обладал очень цепкой памятью. Он запоминал наизусть целые отрывки прозы на немецком, русском, английском языках. Он помнил множество эпиграмм, дружеских шаржей. Надо сказать, что Владыка был крепко дружен с юмором. При этом он призывал заботиться о красоте, о чистоте своей речи.

Например, Владыка Пимен предостерегал всех от излишних слов в речи, от всех этих «значит», «так сказать» и т. п. Он говорил, что за два подлежащих, рядом стоящих в предложении, в дореволюционной гимназии сразу ставили «двойку». К примеру, нельзя говорить «девушка она была образованная». А сейчас почти все так говорят. И это неправильно.

В те времена в «Литературной газете» была опубликована статья известного лингвиста, академика Л. В. Успенского, который писал, что ни в коем случае нельзя говорить «в этой связи». Это верх неграмотности. Русские люди всегда говорили «в связи с этим». Эту статью обсуждали, многие филологи высказывались в поддержку автора. Но через несколько дней прошел очередной партийный съезд, на котором генеральный секретарь несколько раз в докладе употребил «в этой связи».

Владыка говорил о том, как неграмотно часто используют деепричастные обороты. Как верх нелепости он приводил в пример фразу «войдя в комнату, стоял сундук».

И вот, дорогие мои, я представляю, что было бы с Владыкой Пименом, если бы он сейчас услышал, что мы делаем с великим русским языком. Владыка просто пришел бы в ужас, услышав все эти англосаксонизмы. Никак нельзя сказать «звуковая дорожка», надо говорить «саундтрек». Нельзя сказать «контора». Что вы?! Обязательно надо говорить «офис». Нельзя сказать «городской глава», «глава города», надо говорить «сити-менеджер». Вот представьте себе громадный город, забитый дурно пахнущим мусором, со вздыбленными тротуарами. И во главе всего этого безобразия стоит не больше не меньше как сити-менеджер. Такая катастрофа (иначе не назовешь) происходит с русским языком.

Я хочу пожелать, чтобы тот шестикрылый Серафим, который некогда явился на перепутье Александру Сергеевичу Пушкину, являлся и нам с вами, обещая награду нашим сердцам и душам от Владыки мира. И помоги нам в этом Господь!

Протоиерей Евгений Ланский
Троицкий листок

— Слово епитимья (епитимия, эпитимия) с греческого переводится как наказание. Это действительно наказание? Или выплата своеобразного штрафа? Или некое духовное упражнение, способствующее избавлению от греха, неповторению его? Может быть, епитимья нужна для того, чтоб человек не расслаблялся и не забывал о своей «удобопреклонности» к какому-либо греху?

— Можно сказать, что епитимья — наказание, если мы обратимся к церковнославянскому значению этого слова: наказание — это не кара, а научение. Епитимья не наказание в современном значении этого слова и не штраф, потому что не может человек принести Богу какую-то компенсацию за совершенные грехи — слишком неравные это субъекты, Бог и человек. Господь ищет не удовлетворения в юридическом смысле, а другого — сердца сокрушенного и смиренного, сердца, от греха отвращающегося. Епитимья — это деятельное выражение нашего покаяния. Если человек совершил грех, особенно если это грех тяжкий — требуется нечто, что помогло бы ему самому этот грех прочувствовать и осознать. Виждь смирение мое и труд мой и остави вся грехи моя — это слова из 24-го Псалма. Человек смиряется и трудится, а Господь посылает ему Свою благодать.

— Современный прихожанин очень мало знает о епитимье — разве что понаслышке…

— К сожалению, у нас сегодня нет единой епитимийной практики. Многие священники не дают епитимьи вообще; есть отдельные священники, которые дают, и подчас слишком тяжелую, неудобоносимую, скорей подавляющую и разрушающую человека как христианина, как личность, нежели созидающую его. Есть, конечно, и те, кто руководствуется в своей духовнической практике разумными принципами: назначают такую епитимью, которая помогала бы человеку и с грехом справиться, и более глубоко воцерковиться, и была бы при этом посильна.

— В чем может заключаться епитимья, кроме чтения определенных молитв?

— Она может заключаться, например, в более строгом посте, если человек физически способен более строгий пост выдержать; в отказе от каких-либо удовольствий; но наиболее распространенная епитимья — это определенное молитвенное правило. Либо какое-то количество поклонов с покаянной молитвой, либо чтение Покаянных канонов — Спасителю, Божией Матери. Примеры применения епитимьи можно брать из практики архимандрита Иоанна (Крестьянкина) и архимандрита Кирилла (Павлова). Чаще всего, эти епитимьи выражались в чтении молитвенного правила, и бывало так, что люди, исполнившие уже эти епитимьи, не хотели потом от этого молитвенного правила отказываться. Таким образом, эти два старца через епитимью приучали человека к молитве.

Архимандрит Кирилл (Павлов) нередко назначал в качестве епитимьи чтение Священного Писания — Евангелий, Апостола. Ну, казалось бы, что это за епитимья — читать Евангелие? А отец Кирилл давало такую епитимью людям, которые и Евангелия-то никогда не открывали и не могли себя заставить. Он говорил: ты совершил такой-то грех, вот теперь читай Евангелие. Человек начинал читать и втягивался, и привыкал читать его постоянно. А у схиигумена Саввы (Остапенко) была такая епитимья для некоторых людей: не произносить более тридцати трех слов в день. Не при всяком образе жизни это возможно, конечно, но, видимо, он назначал ее тем, для кого это было реально. И многие потом, когда он разрешал их от этой епитимьи, просили ее оставить, поскольку чувствовали духовную пользу.

— Приходилось читать, что при искреннем раскаянии епитимья не обязательна; в каком же случае ее все-таки налагают и как определяется ее «размер»?

— Это очень индивидуально. Иной человек настолько убит своим грехом, что ему не епитимью надо давать, а поддержать и утешить, и убедить, что Господь простит.

Иногда бывает так: человек приходит в храм и кается в таком наборе тяжких, смертных грехов, что священник ужасается. Но в то же время он видит этого человека и понимает: этот человек ни разу в жизни своей не молился иначе, чем словами «Господи, помоги», и то только в самые страшные минуты своей жизни. И заставлять его читать Покаянный канон, в котором он не поймет ни единого слова,— наверное, неправильно. Лучше дать ему какую-то самую простую епитимью: клади хотя бы утром десять поклонов с молитвой «Боже, буди милостив ко мне, грешному» и вечером клади, но только с чувством. Наверное, это оправдано, потому что большей епитимьи этот грешник не исполнит. С другой стороны — к священнику может прийти постоянный прихожанин, регулярно исповедующийся, ведущий вполне благочестивую жизнь — и покаяться, например, в том, что съел мороженое в постный день. Здесь важно помнить: чем ближе человек стоит к Богу, чем больше он уже получил, тем больше с него спрашивается. Потому вполне естественно дать этому человеку какую-то епитимью для того, чтоб это расслабление не поразило его еще глубже. Но епитимья и в этом случае может быть разной. Если перед священником человек, для которого мороженое — сильнейший соблазн, можно дать, например, такую епитимью: не ешь мороженого месяц. А в другом случае за то же мороженое можно назначить епитимью в виде чтения Покаянного канона. Но надо всегда знать, к чему в человеке отнестись по-настоящему серьезно. Епитимья должна быть чувствительной, но не ломающей человека.

— Всегда ли епитимья сопровождается запретом в Причащении? Может ли человек, не исполнивший еще до конца своей епитимьи, причащаться?

— Запрет на Причащение Святых Христовых Таин в качестве епитимьи налагается в тех случаях, когда человеком совершены смертные грехи, не дающие возможности допустить человека до Причастия. Это убийство, блуд, прелюбодеяние, обращение к магии. Что касается сроков — мы не можем сегодня руководствоваться канонами, предписывающими для этих людей запрещение причащаться в течение долгих лет. Если мы сегодня отлучим человека от Причастия на десять лет, он, скорее всего, будет потерян для Церкви и погибнет. Меж тем, все, что делается в Церкви, делается ради спасения человека, а не наоборот. Поэтому за тяжкие, смертные грехи (я не говорю об убийстве, это вообще отдельный случай) те же отец Кирилл и отец Иоанн давали епитимью кому-то на два месяца, кому-то на четыре. Если в грехе была какая-то особая тяжесть, то порой епитимья могла длиться и до года.

Я сам в свое время задавал отцу Кириллу такой вопрос: приходит человек в храм, кается в тяжких грехах, и я понимаю, что если я сейчас этого человека до Причастия не допущу, он уйдет и не придет больше. Можно ли его допустить — и лишь потом дать ему епитимью, не связанную с запретом Причащения? Отец Кирилл отвечал: в некоторых случаях ради пользы человека так можно сделать. Но если видно, что человек в силах понести епитимью, что он не уйдет и не пропадет — тогда лучше поступить иначе, отлучить его от Причастия на какое-то время.

— Одно дело — когда перед священником (духовником) хорошо известный ему человек, другое — когда к священнику на исповедь потоком идут незнакомые люди. В этом, последнем случае также возможно наложение епитимьи?

— Врач, который хорошо знает наш организм, назначает лечение с учетом особенностей организма. А когда мы приходим к врачу незнакомому — он вполне может прописать нам лекарство, которое не принесет пользы, напротив, навредит. То же самое и в Церкви: если духовник хорошо знает человека, он знает, что ему сказать и какую епитимью необходимо дать. Если же перед священником незнакомый человек — он должен прежде всего помнить древнюю врачебную заповедь «Не навреди». И идти срединным путем, давая человеку епитимью не строгую, но ощутимую.

— К сожалению, в церковной жизни последних лет мы часто сталкиваемся с различными перекосами. Как быть человеку, на которого наложена епитимья действительно неудобоносимая или просто жестокая, например — отлучение от Причастия на много лет?

— В этом случае надо писать прошение на имя правящего архиерея той епархии, в которой человек живет. Отменить епитимью, назначенную священником, может только архиерей. Впрочем, есть исключения. Известны случаи, когда епитимья назначается за грех, который уже исповедан, и за который человек понес уже в свое время епитимью. Особенно часто это случается в некоторых сомнительных паломнических поездках. Если человек после этого приходит к своему духовнику и спрашивает его: «Что мне теперь делать?» – духовник должен объяснить ему, что епитимья в данном случае наложена некорректно и исполнять ее не надо. Чтобы не стать жертвой перекоса, лучше исповедоваться всегда у одного и того же священника.

— Но почему, на Ваш взгляд, епитимья уходит из церковной практики?

— Мне представляется, что одна из причин отмирания епитимийной практики заключается в частоте повторения грехов. То, что ранее воспринималось самим человеком как падение, сегодня воспринимается как «естественное», т.е. вполне простительное прегрешение. Человек, переживавший свое падение, был готов исполнять длительную суровую епитимью, и с Божьей помощью справлялся, в конце концов, с грехом. А человеку, который, даже и каясь на исповеди, внутренне относится к своему греху очень легко — епитимья не поможет. Он будет исполнять эту епитимью и падать раз за разом. И священником может овладеть своего рода малодушие — ну что ж я буду опять давать ему епитимью, если она бесполезна, если он все равно упадет. Хотя в данном случае надо было бы вспомнить преподобного Иоанна Лествичника: если человек падает, но раз за разом восстает и полагает начало покаянию — рано или поздно его Ангел-хранитель почтит такое постоянство и твердость, подаст помощь против греха, в котором человек кается. Поэтому не надо, наверное, отказываться от епитимьи.

— Но только ли поэтому от нее отказываются, или еще и потому, что современный человек совершенно к этому не готов, нет у него на это ни смирения, ни послушания?

— Да, бывает, что человек настолько горд и обидчив, что само слово «епитимья» вызывает у него неприятие. Но дело в том, что епитимья — она как раз и служит к начальной выработке смирения, послушания, терпения. Преподобный Исаак Сирин говорит, что милость Божия дается человеку в первую очередь все-таки не за труды, а за смирение. Труды без смирения не спасают, а смирение без трудов может спасти. Смысл епитимьи именно в том, чтоб не сам человек назначил себе какое-то испытание или наказание, а именно принял то, что заповедует ему исполнить Церковь.

Почему уходим от епитимьи? Есть такое слово — апостасия. Отступничество. Это понятие объемлет, пожалуй, все недостатки нашей церковной жизни. Отступничество и как следствие — охлаждение. Отмирание епитимийной практики имеет причиной именно это. Но все зависит от конкретного человека. Если священник серьезно относится к своему служению и к людям — он обязательно будет прибегать к епитимье.

— Но я боюсь в своей церковной жизни столкнуться с епитимьей. И не я одна, наверное, боюсь. Причина — вынесенный из детства страх наказания (точнее, страх оказаться в унизительном положении наказанного), и страх чьего-то вторжения в мою личную жизнь: «Не навязывайте, сама разберусь, что и когда мне делать». Как это преодолеть?

— Здесь нет, наверное, смысла говорить: «Вы все равно должны». Лучше говорить о том, чего человек на сей день еще не может — в силу каких-то душевных особенностей. И о священнике. Отношение священника к человеку в идеале сродни отношению реставратора к иконе — испорченной, искореженной, закопченной, да еще и заляпанной какими-то современными красками. Опытный реставратор старается понять намерение автора, который эту икону писал. И ради этого всматривается в те черты, которые сохранились. И очень легкими, очень осторожными движениями начинает понемногу возвращать иконе первоначальный образ. У священника та же задача — вернуть человека к его первообразу, к тому образу Божьему, который напечатлен в нашей душе, и при этом не навредить. Он должен очень деликатно действовать, чтобы не было вот этой реакции отторжения — страха, о котором вы говорите. Не внешней властью для человека быть, а сотрудником. Чтоб человек чувствовал: священник пытается что-то сделать — не с ним как с каким-то внешним объектом, а вместе с ним. Тогда возникает доверие, и человек внутренне успокаивается, справляется с этим страхом. Отец Кирилл (Павлов) никогда не вмешивался бесцеремонно в жизнь человека, более того: когда приходил к нему человек и спрашивал: «Как поступить?..» — он спрашивал в ответ: «А как надо, по-твоему? Как ты сам думаешь?». И зачастую выяснялось, что человек думает правильно. Он несет уже в себе знание о том, как надлежит ему поступать, но не находит сил сделать выбор. Бывало и иначе: отец Кирилл молится, и ему от Бога приходит ответ, и это видно — что ему от Бога ответ пришел, и это сразу ложится на сердце человека. Какое же здесь вторжение, какое насилие?

Если человеку не дает епитимью священник, ему дает ее Господь. Только человек это не всегда замечает. Очень важно и заметить вовремя, и правильно отнестись. Это могут быть болезнь, невзгоды, неурядицы. Если человек понимает, что это ниспослано ему во исцеление его грехов и страстей, тогда такая епитимья, наложенная Самим Богом, бывает спасительна. Безусловно, Господь епитимью человеку подбирает гораздо вернее и правильнее, чем подобрал бы священник, но если бы мы понесли епитимью от священника, то, возможно, Господь не стал бы нам епитимью давать Сам. И нас не ждал бы путь куда более скорбный и трудный, нежели чтение Покаянного канона в течение какого-то недолгого времени.

Беседовала Марина Бирюкова
Журнал «Православие и современность» № 12 (28) 2009 г

В старинных изданиях Евангелия название этой книги часто писалось по-русски – Благовествование. Действительно, буквальный и точный перевод греческого слова «Евангелие» – Благая весть, на современном языке – добрая, или радостная, новость.

И действительно, для первых читателей Евангелия все, о чем говорилось в этой книге, было не просто хорошей новостью, но сообщением, которое полностью изменяло представление о сущности человека, о его месте в мироздании, о его взаимоотношениях с Богом.

Оказывалось, что Бог, всемогущий Творец вселенной, создатель огромного, многообразного и прекрасного мира, бесконечно любит человека — это ничтожное, как говорил философ Платон, «двуногое существо без перьев». И не просто любит, но и сострадает ему. Воплощаясь, Сам становится Человеком, проживает исполненную печали человеческую жизнь, остается Человеком, претерпевая мучительную смерть на Кресте.

Такой Бог приобретал куда больше прав на человеческое сердце, чем легкомысленные олимпийцы, для которых человек был всего лишь забавой, игрушкой, расхожей вещью в их наполненной страстями и приключениями жизни. Больше — чем запредельный и непонятный Бог иудеев, повелевающий, карающий и милующий без особых объяснений, любящий человека с той же ревностью, с какой хозяин любит дорогую ему вещь, предпочитая уничтожить ее, но не допустить, чтобы она стала достоянием другого …

Об этом воплотившемся Боге, имя Которого — Иисус, что означает Спаситель, и повествуют Евангелия. Христианская Церковь включила в канон, то есть признала достоверными, написанными не от себя, но по воле Божией, по внушению Святого Духа, не имеющими ничего лишнего, неважного, второстепенного, четыре Евангелия. Два из них принадлежат непосредственным ученикам Иисуса Христа апостолам Матфею и Иоанну; еще два — ученикам и помощникам апостолов Петра и Павла Марку и Луке. Три первых Евангелия, хотя и имеют отличия, написаны по одному образцу. Вероятно, Матфей, Марк и Лука имели в своем распоряжении какую-то раннюю запись событий земной жизни Господа Иисуса, какой-то конспект Его бесед. Поэтому первые три Евангелия называются синоптическими, а сами евангелисты — синоптиками, потому что они смотрели на жизнь и учение Иисуса Христа с одной общей точки зрения: греческое слово оптика означает наблюдение, си(н) - оптика — совместное наблюдение.

Четвертое Евангелие от Иоанна отличается от синоптических. Написанное значительно позже, оно восполняет синоптические Евангелия, которые особенно подробны в отношении земной жизни Христа, учением о превечном бытии Воплотившейся Ипостаси Бога, о сущности спасения, о природе христианской Церкви.

В первые десятилетия существования христианства Благая весть о спасении жила исключительно в устной традиции. Были живы люди, слышавшие Иисуса Христа, испытавшие на себе силу Его любви, исцелившиеся от недугов, получившие ответы на самые важные вопросы своей жизни. Канонические Евангелия были написаны во второй половине первого столетия, когда число христианских общин значительно увеличилось. Большинство из них находилось далеко от Палестины. Входившие в них христиане не были иудеями и хорошо понимали только греческий язык. Очевидцы земной жизни Иисуса не могли побывать во всех общинах Малой Азии, Балканского полуострова, в Сирии и Египте, отдаленных провинциях Востока и Запада. Нужны были книги — и они были написаны.

О том, насколько были востребованы Евангелия, свидетельствует одна трогательная археологическая находка. В Египте среди остатков военного снаряжения начала II столетия был найден небольшой кусок папирусного листа с фрагментом Евангелия от Иоанна. Это Евангелие было написано последним. Любимый и самый молодой ученик Христа написал его незадолго до своей смерти на рубеже I и II столетий. И уже через десяток или другой лет безвестный солдат, погибший вдали от родины, хранил его как святыню.

Евангелия широко цитируют авторы II века — в это время Евангелия становятся самым авторитетным источником христианского вероучения. Скрытые цитаты из синоптических Евангелий присутствуют в посланиях апостола Павла.

По мнению большинства исследователей, первым было написано Евангелие от Матфея. Знаменитый церковный историк Евсевий Памфил, живший в первой половине IV столетия, приводит сообщение епископа Иерапольского Папия (первая половина II столетия) о том, что Матфей записал на арамейском языке — разговорном языке евреев Палестины I века — изречения Иисуса Христа, которые впоследствии кем-то из христиан были переведены на греческий.

Это сообщение Папия, подтвержденное его младшим современником Иринеем Лионским, позволяет увидеть и объяснить все отличительные особенности Евангелия от Матфея. Его автором был мытарь, оставивший свое ремесло и сделавшийся одним из самых преданных учеников Иисуса Христа. О призвании Матфея ничего не говорят другие евангелисты, для них это событие не имело особенного значения, он был одним из многих. Однако сам Матфей, для которого вхождение в общину учеников Христа стало полным переустройством жизни, глубинным изменением внутреннего существа, считает необходимым хотя бы вскользь рассказать об этом (Мф. 9, 9).

Профессия наложила свой отпечаток на этого евангелиста. Он хорошо знает, как быстро в его покоренной римлянами стране человек мог разориться и впасть в полную нищету, с какой жестокостью кредиторы выколачивали деньги у своих должников, как путем быстрого торгового оборота или ростовщичеством можно было приобрести состояние. Матфей пишет для современников, которые находились в гуще этих торгово-денежных отношений. Он запоминает и записывает то, чего не запомнили другие евангелисты, но что было очень актуальным для людей его страны: притчу о немилосердном заимодавце (Мф. 18, 23-35), о работниках, получивших равную плату (Мф. 20, 1-16). Он сохраняет понятное для его современников сравнение Царства Небесного с кладом небывалой ценности или с драгоценной жемчужиной, для приобретения которой купец, очарованный ее красотой, отказывается от всего своего достояния (Мф. 13, 44-46). Он точно знает величину подати на храм, напоминая о том, что Сам Учитель не отказывается от исполнения этого долга (Мф. 17, 24-27).

Зная, что Евангелие от Матфея обращено к его соплеменникам, нужно учитывать и то, что иудеи были первыми гонителями Христианской Церкви. В то время, как Римская империя долгое время не видела в христианских общинах никакой угрозы и вообще не отличала христиан от иудеев, в Иерусалиме был побит камнями юный диакон Стефан, еще через несколько лет был убит апостол Иаков Зеведеев, и еще через несколько лет — Иаков Старший, епископ Иерусалимской общины, «брат Господень», пользовавшийся ранее непререкаемым авторитетом у самых ортодоксальных иудеев. Поэтому первой целью Матфея было убедить иудеев в том, что Христос, которого они распяли, это и есть тот самый Мессия, о ком писали древние пророки, пришествия которого благочестивые евреи ожидали в течение столетий.

Именно поэтому Матфей начинает свое Евангелие с родословной Иисуса, доказывая, что Христос, как и должно было быть по пророчествам Ветхого Завета, является прямым потомком Давида. Вероятно, Матфею, как сборщику податей, были известны какие-то родословные списки. Поэтому, пропуская несколько иудейских царей-богоотступников, он помещает в свою родословную многочисленные имена неизвестных из книг Ветхого Завета земных предков Христа. Примечательно, что в этой родословной помещены имена двух женщин-иноплеменниц: иерихонской блудницы Раав и моавитянки Руфи. Матфей хочет сказать, что для осуществления Своего Промысла Бог не гнушается иноплеменниками, Божественная благодать может «из камней пустыни создать детей Аврааму» (Мф. 3, 9), а Христос является Спасителем не только иудеев, но и всего человечества.

Эта «родословная по плоти», хотя и касается только видимого земного происхождения Иисуса, в Евангелии, обращенном к иудеям, совершенно необходима. Матфей не мог начать свое повествования с сообщения о том, что Христос в подлинном смысле — Сын Божий. Для любого иудея, воспитанного в духе абсолютного монотеизма, это было бы страшным богохульством. Книга, которая начиналась бы с этого утверждения, была бы с отвращением отброшена в сторону и никогда бы не была прочитана.

Враги христианства не раз отмечали, что Евангелия не свободны от противоречий, точнее от некоторых хронологических и смысловых несоответствий. Например, Тайная вечеря, последняя беседа Иисуса с учениками, в изложении Иоанна происходит на день раньше, чем у синоптиков. Женщина, помазавшая миром ноги Спасителя, у евангелистов появляется в разные моменты времени. Изгнание торговцев и менял из Иерусалимского храма в версии Иоанна происходит в начале служения Иисуса, в то время как у синоптиков это изгнание совершается за несколько дней до ареста во время Его последнего прихода в Иерусалим.

Разумеется, эти и другие нестыковки не могли оставаться незамеченными и для самих христиан. Однако для них все это было аргументом в пользу достоверности Священного Писания. Как считал, например, святитель Иоанн Златоуст, противоречия в свидетельствах евангелистов подтверждают самостоятельность и независимость работы каждого, поскольку фальсификаторы обязательно позаботились бы о том, чтобы никаких противоречий в созданных ими текстах не было.

Не следует забывать, что евангелисты писали именно Евангелия — радостную весть о Боговоплощении и Спасении, по сравнению с которой все географические, исторические и бытовые обстоятельства, включая точные даты и последовательность событий, были мелочью. Кроме того, жизнь этих людей была наполнена такими страхами, что забыть о чем-то и что-то перепутать было очень легко.

Следует помнить и о том, что все погрешности и противоречия текстов Нового Завета, а по большому счету и всей Библии, входят в Божий Промысел. Ведь документальная точность Евангелий заставила бы каждого человека, способного мыслить логически, признать Иисуса Богом. Но абсолютно достоверное знание убивает веру. А вера ценна именно тем, что, существуя на грани с неверием, побеждает сомнения. Именно поэтому никогда со стопроцентной неопровержимостью не будет доказана подлинность Туринской Плащаницы, равно как не будет доказана и ее стопроцентная поддельность. Всегда должно оставаться место для веры, для личного нравственного выбора, для духовной свободы…

Убеждать неверующего человека в истинности Евангелия — дело неблагодарное; у него всегда найдутся аргументы против. И сам Христос иронически замечает: если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят (Лк. 16, 31).

Другое дело, что граница между верой и неверием определена не очень четко, и среди наших современников найдется немало людей, способных воскликнуть вместе с одним из современников Христа: верую, Господи! помоги моему неверию (Мк. 9, 24).

Нетрудно заметить, что каждое Евангелие несет черты характера своего автора, содержит в себе такие подробности, которые неопровержимо убеждают в том, что именно этот человек, с его характером, со своим жизненным опытом, со своей судьбой, — должен был запомнить их и обратить на них внимание читателя.

Даже в самом лаконичном Евангелии от Марка читатель сможет обнаружить присущие только этому автору детали, подтверждающие истинность его повествования. Марк по молодости лет не входил в общину двенадцати апостолов, однако в доме его матери собирались ученики Иисуса Христа, и он сам в силу сложившихся обстоятельств оказался свидетелем Его ареста в Гефсиманском саду. Описывая смятение, охватившее всех присутствовавших при этом событии, Марк говорит о некоем юноше, который завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Ним; и воины схватили его. Но он, оставив покрывало, нагой убежал от них (Мк. 14, 51-52). Перед глазами встает живая картина, когда некий молодой модник, облаченный не в привычную для иудеев одежду, а, ни много, ни мало, в римскую тогу, оставляет ее в руках преследователей и спасается бегством. Это настолько непосредственная и в то же время необязательная деталь, что поневоле соглашаешься с тем, что этот убежавший голым молодой человек ни кто иной, как сам евангелист Марк.

Тот же евангелист, руководствуясь одному ему ведомыми соображениями, называет имя не только человека, помогавшего Иисусу нести крест на Голгофу, но и его детей: И заставили проходящего некоего Киринеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с поля, нести крест Его (Мк. 15, 21). Никакой необходимости в этой дополнительной информации нет. Однако, вероятно, что Александр и Руф были хорошими знакомыми Марка, возможно, они были достаточно известны в христианских общинах того времени, и он просто не мог их не вспомнить.

В Евангелии от Луки так же можно отыскать множество деталей, которые характеризуют именно этого евангелиста. Лука более подробно, чем Матфей говорит о Рождестве. К этому повествованию присоединяется подробный рассказ о рождении Иоанна Предтечи, а также о встрече Марии с его матерью Елисаветой. Лука — единственный из евангелистов — говорит о детстве Иисуса. На первый взгляд кажется непонятным: откуда могут быть такие сведения у человека, который даже не входил в число ближайших учеников Господа. Однако Священное Предание сообщает о том, что Лука был художником, написавшим первые портретные изображения Божией Матери, ставшие прототипами наиболее известных и почитаемых ее икон. Художник-портретист обычно разговаривает со своей моделью для того, чтобы схватить и передать наиболее характерные черты человека. Поэтому представляется совершенно естественным, что все сведения об обстоятельствах рождения и детства Спасителя Лука получил от Самой Богородицы во время работы над Ее изображением.

Замечательно, что Лука не скрывает того факта, что он не был участником всех описываемых им событий. В начале своей книги он честно предупреждает: Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен (Лк. 1, 1-4). Безусловно, в число этих «очевидцев и служителей Слова» входила и Пресвятая Богородица, от которой, до последнего момента стоявшей у Креста, Лука мог получить сообщение и о «благоразумном разбойнике», которое отсутствует у других евангелистов.

Евангелие от Иоанна очень непохоже на синоптические. Однако и в нем нетрудно найти черты автора, который был самым молодым и самым любимым учеником Иисуса. Цепкая память юноши сохранила для человечества многое из того, о чем забыли взрослые апостолы. Более того, присущая молодости острота ума выделила из слов Христа и сохранила в памяти самую существенную и важную для Церкви часть. Это особенно заметно в изложении последней беседы Спасителя с учениками (см.: Ин. 14, 1 – 16, 33.

Пасхальной трапезе предшествует омовение ног — обряд, характерный для Древнего Востока, где людям приходилось много ходить, часто босыми. Христос омывает ноги своим ученикам, в том числе и самому юному из них — Иоанну. Глубина смирения Учителя, уподобившегося ничтожному рабу, поражает юношу настолько, что он едва ли не через восемь десятилетий вставляет этот эпизод в свое Евангелие (см.: Ин. 13, 1-11).

Синоптики ограничиваются сообщением об установлении Таинства Причащения. Для них важна реальность вещественного порядка. Память юного Иоанна сохранила слова Господа, произнесенные после окончания трапезы. Последняя беседа в изложении Иоанна занимает целых три главы его Евангелия. Христос снова и снова повторяет главное, что должны запомнить ученики: Бог никогда более не покинет человека, но обитать среди людей он будет не в личной Ипостаси Сына, а в безличной Ипостаси Святого Духа. Христос говорит о первенствующей заповеди любви, которая вмещает в себя все остальное, о единстве, как фундаментальном свойстве еще не явившейся Церкви. С одной стороны, это неоднократное повторение одного и того же связано с неготовностью учеников вместить знание, для которого требовалось преображения ума и сердца. Но кроме этого внимательный читатель чувствует, что затягивая разговор, Иисус по человеческой Своей природе, может быть, неосознанно, старается отдалить, хотя бы на несколько минут страшный для всякого человека миг смерти.

Психологическая достоверность Евангелия от Иоанна поразительна. Он единственный из евангелистов вспоминает о чуде в Кане Галилейской. Понятно, что для здорового, жизнерадостного шестнадцатилетнего юноши превращение нескольких бочек воды в первоклассное вино куда интереснее, ярче, удивительнее, чем исцеление многочисленных инвалидов (Ин. 2, 1-11).

Получив известие от Марии Магдалины об исчезновении Тела Иисусова, Петр и Иоанн отправляются ко гробу. В их испуганных сердцах загорается надежда: может быть, слова Учителя о грядущем воскресении нужно было понимать в буквальном смысле? Может быть, Тело не украдено, не спрятано первосвященниками или Пилатом? Может быть, Он действительно воскрес? Петр и Иоанн не просто идут к гробу — они бегут. И молодой Иоанн, который скромно называет себя «другой ученик», бежит, конечно, скорее пожилого Петра. Но, прибежав к месту, он робеет, не осмеливается заглянуть внутрь и дожидается своего старшего друга (Ин. 20, 1-8).

Верующий человек спокойно относится к проблеме согласования Евангелий. Для него куда важнее всех исторических свидетельств и текстологических изысканий оказывается собственная духовная интуиция. Подобно тому, как философ Кант, показав несостоятельность традиционных «доказательств» бытия Божия, придумал свое нравственное доказательство, верующий человек, не вникая в библейскую текстологию, в самой своей вере находит совершеннейшее подтверждение истинности Евангелий. Ценность такой духовной интуиции прекрасно описана Антоном Павловичем Чеховым в рассказе «Студент». Подлинность свидетельства евангелистов вытекает из нашей сегодняшней способности сопереживать всем участникам последних событий земной жизни Христа.

Невнимательному читателю Библии может показаться, что Ветхий Завет с четко прописанной системой заповедей — делай - не делай — требует от человека куда больше, чем Евангелие. Категоричность Декалога дополняется длинным перечислением наград, приготовленных праведнику, и наказаний, грозящих грешнику. Евангелие с его приглашением к блаженству, кажется, не требует от человека ничего конкретного. Однако стоит дочитать до конца Нагорную проповедь, чтобы убедиться: Христос ожидает от человека гораздо большего нравственного совершенства, нежели Моисей: будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф. 5, 48).

О том, как непросто приобрести такое совершенство, видно из повествования Христа о последнем Страшном суде, которое евангелист Матфей передает значительно подробнее других авторов Нового Завета (Мф. 25, 31-46). Старательно записывая слова Иисуса о том, на основании чего будет судиться каждый человек, Матфей настойчиво проводит мысль о тождестве двух заповедей, известных еще из Ветхого Завета: любви к Богу и любви к человеку. Оправданным оказывается тот, кто угодил Богу, накормив голодного, напоив жаждущего, одев нагого и посетив находящегося в темнице. Осужденным — тот, кто этого не сделал. При этом не идет речи ни о каком количественном соотношении добрых и недобрых дел; нет фарисейского подсчета — какое число добрых поступков возмещает один грех; нет шкалы — какой грех страшнее и какая добродетель является более ценной; нет никакого взвешивания, прокравшегося в средневековое христианство из языческой древности.

А это означает, что системе конкретных моральных предписаний, характерных для Ветхого Завета, которые, регулируя все стороны человеческой жизни, в значительной степени освобождают человека от ответственности выбора, Христос противопоставляет духовную интуицию и нравственную свободу. Богу угодно не точное исполнение Закона, но куда более трудная праведность от веры (Гал. 5, 5). И христианин обязан руководствоваться не уголовным кодексом, а верой, действующей любовью (Гал. 5, 6). Эта нравственная свобода, подлинная свобода от зла может быть достигнута только тогда, когда каждый момент жизни станет моментом максимально напряженного нравственного выбора, осознанного решения: с кем оставаться — со Христом или лежащим во зле миром.

Священник Михаил Воробьев

В молитве однообразия не бывает

Но перед значением иных слов или молитв мы все равно будем стоять, словно перед стеной, пока нам не поможет понять их наша собственная жизнь — жизнь реальная, внешняя. И вместе с тем жизнь внутренняя, в том числе и молитвенная. Вообще молитва домашняя, частная — одно из лучших средств к пониманию храмового богослужения. И не только потому, что в ней человек больше располагает собой и своим временем и может разобраться в том, что ему еще не ясно. В молитве домашней у нас есть время и свобода и для другого: для того, чтобы остановиться на том, что коснулось нашего сердца, вызвало его сочувствие, есть возможность молиться более сосредоточенно, осознанно, даже — творчески. И этот опыт молитвы, постепенно приобретаемый нами, помогает потом в храме. И человеку, который не просто присутствует на службе, а молится на ней, она уже не кажется однообразной, потому что на одни и те же слова сердце его будет откликаться каждый раз по-иному.

Важно понять систему

Есть еще один важный момент в понимании богослужения. Человеку свойственно во всем искать какую-то определенную логику, систему. Когда она найдена, все становится значительно проще. И в богослужении, которое от начала и до конца подчинено очень строгой и очень стройной логике, тоже нужно найти эту самую систему. Здесь тоже можно выделить два способа ее выявления для себя и последующего познания. Первый — естественный, более простой, не требующий дополнительных усилий. Если человек ходит в храм регулярно, он начинает видеть, что определенные моменты в богослужении регулярно повторяются, причем не только каждое воскресенье или праздник, но и каждый день. А другие, наоборот, варьируются, то появляются, то исчезают. И потом человек начинает понимать, что все это, конечно же, не случайно происходит, что все это имеет какое-то объяснение.

Это самое время для того, чтобы взять в руки литературу, объясняющую богослужебный устав, и попытаться разобраться в ней. Есть такая книга — Типикон, это тот Устав, по которому живет сегодня Церковь, точнее, тот идеальный Устав, на который при всех отступлениях от него мы сегодня все же ориентируемся. С ним трудно разобраться сразу. Но есть, скажем, Толковый Типикон Скабаллановича. И это не просто нужная книга, это книга еще и очень интересная, рассказывающая историю происхождения тех или иных элементов богослужения, их объясняющая.

И есть еще пособия по изучению Устава. Тоже есть сложные, предназначенные для его детального разбора, необходимые уставщику на клиросе, который составляет богослужебное последование на текущий день. Это, например, известное пособие Розанова [1]. А есть более простые, доступные книги: Субботина [2], Никольского [3]. С них лучше всего и начинать.

Додуматься трудно, прочитать можно

Но богослужение — это не только определенная последовательность песнопений, молитвословий, действий священника и диакона. Это еще и очень глубокая символика, изначально присущая ему. Что, например, означает каждение, кроме того, что в момент его совершения храм наполняется благоуханием ладана? Это образ Духа Святого, действующего в Церкви, и в то же время — образ молитвы, восходящей, как сказано в Апокалипсисе, к небу, словно фимиам [4].

Или что значит такая маловажная деталь на подризнике священника, как бахрома внизу, почему без нее его нельзя шить? Это — ангельское оперение. И орарь диакона — в какие-то моменты он становится крылом, которым он, подобно шестокрылатым серафимам, закрывает глаза, не могущие взирать на Божественную славу.

До всего этого сам навряд ли додумаешься. Но об этом тоже можно прочитать в книгах по литургике, науке о богослужении. Из наиболее простых и, если можно так сказать, базовых нужно назвать, наверное, две. Это "Новая скрижаль" епископа Нижегородского и Арзамасского Венимина и творения святителя Симеона Солунского. Понимание символической стороны богослужения сделает наше восприятие его более полным и глубоким.

Церковные песнотворцы

Интересно узнать и о людях, которыми богослужебные тексты были написаны — ведь интересно нам бывает знать, кому принадлежит понравившаяся нам картина или задевшая за живое музыка. Тем более интересно это в данном случае, потому что великих гимнографов меньше, чем великих писателей, музыкантов и живописцев.

В каждом богослужении обязательно присутствуют псалмы — и полностью, и в отдельных стихах своих. И, конечно, трудно понять их, не зная ничего об их авторе, царе и пророке Давиде, о его битве против Голиафа, о его преследовании Саулом, о непонимании жены, о его падении, когда, подчинившись слепой страсти, он не только совершает прелюбодеяние, но и посылает мужа своей возлюбленной на верную смерть.

Есть Великий покаянный канон, самое, пожалуй, удивительное, самое, действительно, великое творение церковной гимнографии. И нельзя не знать ничего о его творце, святителе Андрее, епископе Критском.

А как по-настоящему, до конца понять замечательную стихиру, которая поется в среду Страстной седмицы: “Господи, яже во многия грехи впадшая жена…”, если ничего не знать об ее авторе? В ней говорится о женщине-блуднице, помазавшей ноги Спасителя миром. Но написала ее монахиня, инокиня Кассия, несостоявшаяся византийская императрица, отвергнутая за свою мудрость невеста императора Феофила. И что, какой жизненный и духовный опыт положен был ею в основу этого глубочайшего песнопения — об этом стоит задуматься.

И многое другое есть, что тоже нужно и важно было бы узнать. И тут тоже на помощь приходят книги. Например, “Гимнография и эортология” [5] архимандрита Киприана Керна. Название кажется сложным, но книга небольшая и читается легко. Или еще один, еще более близкий к нам по времени труд, оставленный недавно почившей схимонахиней Игнатией: “Церковные песнотворцы” [6].

Откровение Царствия Божия

Но богослужение Православной Церкви не только имеет свою историю, не только обладает глубоким символизмом, оно еще и глубоко мистично. Храм — место, где Небо соприкасается с землей, это откровение Царствия Божия на земле. В нем незримо присутствуют небесные силы, в него спускаются к нам из горнего мира святые, которых мы видим изображенными на иконах, память которых мы совершаем, те, кого мы призываем здесь в молитве. Это поле совершенно особого действия Божественной благодати. Что происходит во время Великого входа на литургии, что происходит, когда хлеб и вино претворяются в Тело и Кровь Христовы, когда они преподаются верующим? — Некоторые святые видели это, видел это составитель литургии святитель Иоанн Златоуст, как свидетельствует об этом в одном из своих писем его пламенный почитатель преподобный Нил Синайский. Видел это и бывший некогда великим грешником и ставший великим праведником святой Нифонт, епископ Кипрский. Видели и другие святые, и свидетельство об этом дошло до нас в их творениях, в житиях, которые повествуют о них.

Хорошо прочитать об этом. Но очень много значит в это верить. Помнить, что, войдя в храм, мы действительно оказываемся на Небе, действительно вступаем в то, что принадлежит Небесному Царствию. Хотя бы это и был самый скромный храм, даже убогий. Хотя бы и был он наполнен грешными людьми, и самыми грешными из них были бы мы сами, все равно это так. Дай Бог это чувствовать и нам. Чувствовать и переживать то, что переживал архимандрит Павел (Груздев), когда после освящения Даров опускался на колени и тихо говорил: “Господи, Ты снова с нами”.

Ковчег спасения

И есть еще один аспект богослужения, о котором я также хотел бы сегодня сказать, который очень важен для понимания церковной жизни. Это то единство, возможность которого и заключается, и даже без нашей порой воли реализуется в богослужении. В творениях святых отцов Церковь нередко сравнивается с кораблем или же с ковчегом спасения. Это очень глубокий, очень хорошо помогающий проникнуть в сущность того, что есть Церковь, образ. По крайней мере, в то, что касается людей, которые в Церковь входят.

Если иметь живое воображение, то, наверное, нетрудно представить, что чувствовало семейство Ноя в ковчеге. Весь мир затоплен водой, все, кроме них, погибли, волны вздымаются до небес, грозя захлестнуть и это последнее прибежище последних людей на земле. Нигде не видно ни островка суши. И остается только ковчег, шум волн, ударяющих в него, завывания ветра и люди, тесно прижавшиеся друг к другу, отогревающие один другого своим теплом. Им не за что бороться, не из-за чего соперничать. У них одно желание и одна цель: спастись, дожить до того мгновения, когда потоп прекратится, когда снова можно будет ступить на землю.

Это, если хотите, идеальная картина того, что должно быть в Церкви, в духовном, конечно, смысле. И если это далеко не всегда так, то тем не менее так может быть, и только это правильно, к этому мы должны стремиться.

И то же можно сказать об образе корабля. В древности — вы, наверное, знаете — корабль несли по морю не только паруса. Множество гребцов, их слаженные, четкие движения заставляли его бежать по волнам. И отцы потому нередко говорят, что молитва уединенная — плавание, в которое человек пускается на небольшой лодочке по бескрайнему морю. А молитва церковная — плавание, совершающееся в корабле. Здесь, если кто-то изнеможет, потеряет силы, то может отдохнуть, придти в себя, потому что его выручат те, кто вместе с ним находится на скамье гребца. В храме молитва каждого распространяется на всех и, наоборот, молитва общая покрывает каждого человека.

И это не только в пределах какого-то конкретного прихода, это — в масштабе всей Церкви, потому что за каждым богослужением мы молимся обо всех своих братиях и сестрах во Христе, какие только есть во всем мире. И все они также молятся за нас.

Это надо глубоко понять, точнее — почувствовать, пережить. Помнить об этом не только в тот момент, когда мы оказываемся в храме, а стараться удерживать это в памяти и в чувстве сердца на протяжении всей своей жизни. Это и будет значить, что мы действительно пребываем в Церкви, ощущаем себя частью этого великого целого, частью органической и неотторжимой.

Игумен Нектарий (Морозов)

1. Розанов В. Богослужебный Устав Православной Церкви: Опыт изъяснительного изложения порядка богослужения. М., 2002. ^
2. Субботин К. Руководство к изучению Устава богослужения Православной Церкви. Киев, 2004. ^
3. Протоиерей Константин Никольский. Руководство к изучению богослужения Православной Церкви. М., 2002. ^
4. См.: Откр. 5, 8. ^
5. Архимандрит Киприан (Керн). Литургика: гимнография и эортология. М., 2000. ^
6. Монахиня Игнатия. Церковные песнотворцы. М., 2005. ^