«Я хочу найти свой собственный путь». Кто из нас не произносил этих слов? Меж тем, они коварны. Они содержат долю правды: мы действительно должны воспринимать тот путь, по которому идем, как свой, как единственно возможный для нас, и душа наша, и сознание должны нам об этом свидетельствовать. В противном случае мы недалеко по этому пути уйдем. Но, с другой стороны, мы должны вовремя ответить себе на вопрос, куда именно мы собрались: к Истине или к себе, любимому, единственному, неповторимому. Чего именно мы хотим: обрести жизнь вечную или просто облегчить, упростить себе жизнь привременную. На первых порах нам трудно в этом разобраться. В нынешней ситуации — особенно трудно. Слова Спасителя берегитесь, чтобы вас не ввели в заблуждение (Лк. 21, 8) обращены к каждому из нас. Два наших автора решили рассказать о собственном опыте — опыте тяжелом, болезненном, но полученном, скорее всего, по Промыслу Божию — и оказавшемуся необходимым.

 Парахристианства не бывает

Мы живем в эпоху потребления, в эпоху доминирования материального мира. И не можем не чувствовать духовного голода. Многие из нас воспринимают его как некий внутренний дискомфорт, и этот дискомфорт заставляет искать — облегчения страданий, ответов на вопросы, разрешения проблем…

Спрос рождает предложение. Рынок специфических услуг чрезвычайно богат: экстрасенсы, парапсихологи, космоэнергетики, биоэнерготерапевты, белые и черные маги, гуру, ясновидящие, потомственные ворожеи, гадалки, знахарки, ведуньи, колдуньи...

Каталог услуг также поражает многоформатностью: подлечат язву, вернут мужа, в отсутствии оного снимут венец безбрачия, помогут найти путь в жизни, почистят карму, улучшат судьбу, окажут помощь сбившимся с пути родным — по фотографии отучат от пьянства, наркомании, блуда, расскажут, кем ты был в прошлой жизни, дадут подробные бизнес-консультации — в общем, любой каприз за ваши деньги. Поражает повсеместная реклама этих «помощников» — в газетах, журналах и на телевидении. Реклама в СМИ — удовольствие недешевое. Можно сделать вывод, что затраты покрываются доходами — народ верит и надеется, обращается за помощью.

Вот подлинные рекламные шедевры: «Адепт высшей магии. За час верну мужа». «Обряд “Кольцо рабства” даст безграничную власть над любимым. Обряд снять невозможно. Официальная письменная гарантия». «Бабушка Ясновидящая. Имею 40 ступеней посвящения. Приворожу без греха, вреда здоровью. За один день — на всю жизнь. Работа ведется официально, государственная регистрация, фиксированные цены (прейскурант). Выдаются чеки». «Экстрасенс ответит на любые вопросы. Исполнит ваше желание». «Эксклюзивные мгновенные тройные привороты и отвороты (без фотографии). На все обряды дается письменная гарантия». «Вуду-приворот. Обряд на замужество. Разрешение на работу выдано Правительством Москвы». «Наследница таинственного древнемагического искусства. Владею вершинами профессионального мастерства привлечения денежного потока». И наконец — «Лечу зубы по фотографии».

Что происходит с людьми после обращения к этим «чудотворцам»? Об этом в рекламе умалчивается. Но в моей жизни есть вразумляющий опыт обращения к представителю этого зазеркалья.

Лариса — привлекательная женщина среднего возраста — называла себя парапсихологом, клиентов принимала на квартире. В основном к ней обращались люди с различными болезнями, порой неизлечимыми — те, от которых медицина отказалась. Я была физически здорова, но у меня был тяжелый период в жизни, и я решила с ней пообщаться. Росла я в семье нецерковной, хотя во младенчестве меня крестили; о Боге в моей семье никто никогда не говорил, в церковь ходили только поставить свечки, да и то по большим праздникам. Наша первая встреча была для меня ошеломляющей — несколько часов со мной впервые говорили о Боге, а также о таких неожиданных для меня понятиях, как гордыня, алчность, зависть, жадность, гнев, ложь, и других подобных вещах и об их связи с моими бедами. Это была совершенно новая для меня информация, и она потрясла меня до глубины души. Вот каков был мой духовный голод — голод, в котором я не отдавала себе отчета.

Так началось наше общение с парапсихологом Ларисой. Оно продолжалось около пяти лет. Я получала советы относительно выбора книг, и за эти годы прочитала всю «Диагностику кармы» небезызвестного Сергея Лазарева; Крайона, Луизу Хэй, Ошо, «Беседы с Богом» Нила Уолша, Лиз Бурбо, Дипак Чопра и кучу всякой эзотерической литературы. Любую мою трудность, любую вставшую передо мной преграду Лариса могла объяснить, указывая на мои конкретные ошибки в мировоззрении, в мыслях, действиях. Ничего из того, что мне открывалось, не входило в противоречие с моим внутренним миром и моими взглядами.

Лариса действительно видела все мои слабые стороны и отрицательные проявления. Указывая мне на них — на гнев, к примеру, или на обидчивость — она учила меня их «прорабатывать», и у меня создавалась иллюзия очищения от этих «сорняков». Сейчас я понимаю, что те ростки грехов и заблуждений, которые я, как мне казалось, пропалывала, на деле вымахали в гигантские кусты-мутанты. Но тогда все это было так увлекательно!

Долгое время я не платила никаких денег, кроме оплаты первого посещения. Поэтому все разговоры Ларисы о бескорыстном служении людям казались правдой. Теперь-то я догадываюсь: Лариса зарабатывала деньги на других людях. Скорее всего, на людях, нездоровых физически, и на тех, кто приходил к ней с частными проблемами. А такие, как я, служили бесплатной рекламой: рассказывали о Ларисе своим друзьям и знакомым, многих к ней привели.

Потом начался новый этап — уже совсем не бесплатный и не дешевый. Он назывался «постановкой на контакт». Другими словами, я получала доступ к безграничному информационному полю. Невозможно объяснить, как это работало, но я могла дать ответ на любой поставленный вопрос. Ответы сами приходили в голову. Мой друг, через которого я, собственно, и познакомилась с Ларисой, уже был «на контакте», и мы с ним развлекались, давая друг другу ответы на вопросы о заведомо неизвестных отвечающему ситуациях. Периодически мы давали информацию другим людям. Звучало это, к примеру, так: «Из-за чего у меня на работе возник конфликт?» — Из-за того-то и того-то. «А почему мой ребенок меня не слушается?» — А вот почему… Люди поражались верности ответов. А у нас после таких наплывов верных ответов на вопросы происходил колоссальный выброс энергии — появлялось много сил, резко повышалось настроение.

В то время я заканчивала университет, мне предстояло получить диплом психолога. Я продемонстрировала это свое умение Марии Михайловне — руководителю моей дипломной работы. Мы провели эксперимент. Мария Михайловна задавала вопросы типа: «Что за ситуация сложилась у меня с человеком, о котором я сейчас думаю?». Мою возможность отвечать, не зная самих ситуаций, она назвала сверхинтуицией.

Наступил, однако, такой момент — я перестала контактировать с нашим «гуру». Начала посещать храм, регулярно причащаться, читать церковную литературу. Прошло больше года. Я вышла замуж, родила ребенка. Но беспокойная мысль о собственной неблагодарности, чувство вины не оставляли меня в покое. Под Новый год я решила нанести Ларисе последний визит. В подарок — будто под руку кто-то толкнул — купила аромолампу с красным китайским драконом.

Поболтав о своих делах несколько минут и вручив новогодний подарок, я ушла от нее окончательно. Я рассталась с ней в душе, так, по крайней мере, я в ту минуту это себе представляла. Но дальше все пошло, как в классическом фильме ужасов.

Я перестала спать и есть. Моя голова превратилась в горящий улей: мысли стремительными пчелами, не останавливаясь ни на минуту, обжигали мою голову. Все началось с вопроса: «Как Бог, Который есть любовь, отдал Своего Сына на такие мучения?». Появилось нестерпимое желание снять нательные крестики с себя, ребенка и мужа. Муж не позволил этого сделать, но на вторые сутки ночью в полубессознательном состоянии свой крестик я-таки выкинула в окно.

Следующие дни и ночи были самыми страшными в моей жизни. Описать словами происходящее невозможно. Иллюзорная реальность в моей голове полностью заслонила собой окружающий мир. Все мысли, приходящие мне в голову, обретали черты реальности. Из ощущений доминировали совершенно жуткий антарктический холод, ничем не утоляемая жажда и дикий страх. Помню, пришла мысль в голову, что, наверное, то же самое испытывают грешники в аду. Сама, будучи психологом, знакомая с азами психиатрии, я оценивала свое состояние как критическое. Если люди в таком состоянии попадают в наши психиатрические лечебницы, их там залечивают до безнадежного состояния. Причем реальность активно отзывалась на мое сумасшествие. К примеру, часа в два ночи я подумала о своей маме, и внезапно начала лаять подаренная ею игрушечная музыкальная собака, которую в тот момент никто не трогал, так как весь дом спал. Этот лай прекратило только вскрытие механизма и удаление батареек.

На мое счастье рядом со мной оказался хороший священник — протоиерей Владимир Пархоменко, настоятель Преображенского храма в нашем селе Пристанное. Я кинулась к нему и все ему рассказала. Он возвращал меня в реальность, он «якорил» меня к этому миру любыми способами, держал мою психику на плаву, делая упор только на реальные вещи. Однажды он спросил, смотрела ли я фильм «Игры разума» — про математика-шизофреника, которому иллюзия заменила реальность. «Вот и ты сейчас в этом состоянии»,— сказал он. И попал в точку.

Помню тот день, когда я почувствовала мгновенное прояснение рассудка и душевное облегчение. Как будто среди ночи выглянуло яркое солнце и осветило все окружающее пространство. Именно тогда отец Владимир сказал, что стоит прибегнуть к практике монахов в монастырях — тяжелый физический труд и внутренняя беспрерывная Иисусова молитва. Мои родители как раз делали ремонт и нуждались в помощи. Мороз стоял трескучий, и нужно было откалывать ломом замерзший песок и складывать его в мешки. Муж организовал меня на эти работы. Мешков восемь прошли как в тумане: сначала мне казалось, что я тащу человеческие головы, такие тяжеленные были мешки, потом — что в мешках души. Не помню, сколько я работала, но физически это было настоящим испытанием, хотя я занималась спортом и слабой себя никогда не считала.

Потом поменялся весь окружающий мир. До этого он напоминал голографическую картинку. А теперь стал объемным и приобрел свои натуральные очертания. Я вспомнила о еде. И о многом другом. Я вернулась в реальность.

Все, что со мной произошло, было, конечно же, попущением Господним и необходимым уроком: мне показали истинное обличье моего учителя. Ведь я долгое время не могла определить истину. Потому в моей жизни параллельно существовали монастыри, святые источники, богослужение, исповедь, Причащение… и парапсихолог Лариса. Многие годы я попросту раздваивалась. Что Бог ни делает, все к лучшему.

По прошествии времени я поняла, что Лариса — достаточно сильный гипнотизер. Поэтому все, что она мне внушала во время нашего общения, я начинала видеть в жизни. Примеров приводить не буду. Скажу только, что отношения в моей семье стали ужасающе скверными. Но тогда я не понимала, откуда ветер дует.

Сейчас эта парапсихологиня вышла из подполья, у нее свой кабинет в одной из гостиниц в центре Саратова. Она и пара ее учеников успешно промывают мозги жаждущим истины. По слухам, бесплатность у Ларисы кончилась, цены растут.

А у меня — новый учитель, новый гуру — полуторагодовалый сын. Чему же он меня учит? Он учит меня упорству в достижении целей (которого мне так не хватает). Учит самостоятельности, бесстрашию, чистой радости от происходящего, беспрерывному познаванию мира и любви к нему, учит открытости и искренности… Короче, учит стоящим вещам. Только сделав глоток родниковой воды, можно понять, что ранее пил болотную муть.

Чем глубже я погружаюсь в Православие, тем нагляднее для меня те гнилые доски в чистеньком заборе, который строила лжепророчица вокруг нас. Не спорю, основа скопирована с христианства. «Бог есть любовь, без него мы ничто, на все воля Божья» — через все рассуждения Ларисы это проходило красной нитью. Много говорила она о молитве. Но это были совсем не те молитвы, которым учит нас Церковь. Это были, скорей, некие монологи — самовыражение через «обращение к Богу». К Церкви и ко всему, что с нею связано, Лариса относилась критически: «Бог в душе, а не в архитектурном сооружении… Мы тоже ищем Бога, но идем к Нему своим путем». Но это было не движение к Богу, нет: нам предлагалось завести роман с самим собой на всю жизнь. Мистически и эгоистически настроенным людям с ленцой этот путь к Богу кажется более интересным, а подчас и просто захватывающим.

Православная Церковь призывает нас к ежедневному, ежечасному труду. Она не дает нам готовых ответов на вопросы о нашей жизни и судьбе. У таких, как Лариса — иначе: делать особо ничего не надо. Пришел — и за тебя все решили, и на все вопросы ответили, и здоровье поправили, и над судьбой поработали. А ты только денег заплатил. Многих это устраивает. Эти люди идут к «чудотворцам» вроде Ларисы и иже с нею. Но приведут их эти волшебники совсем не туда, куда обещают.

Светлана Пшеничная

Поражение гипнотизера

Написать об этом я хотела давно. Но мне не хватало уверенности в том, что это сегодня кому-то нужно. Теперь эта уверенность есть.

Немало лет назад, в журналистской молодости, я ответила согласием на предложение Ирины — психолога и давнего моего товарища по студенческому стройотряду. Ирина пыталась построить некий бизнес на платных семинарах по входившему в моду НЛП — нейролингвистическому программированию сознания. «Мы пригласили преподавателя из Новосибирска. Это необыкновенный человек. Он раскроет тебе твои возможности. Это очень дорого, но для тебя будет бесплатно. Таких впечатлений ты нигде не получишь. Потом подготовишь публикацию, все прочитают…».

Саратовцам, пожелавшим получить необыкновенные впечатления и раскрыть собственные возможности, предстояло провести семь суток в закрытом режиме, в арендованном пансионате на 6-й, кажется, Дачной. На сон и личные потребности отводилось четыре-пять часов в сутки, а все остальное время мы подвергались весьма интенсивному и агрессивному воздействию.

«Преподаватель из Новосибирска» носил фамилию Суриков. Звали его, насколько я помню, Константином. Но имя это пребывало для обучаемых под запретом. Мы должны были называть гуру Гаем — таков был его псевдоним. Нам всем было также велено выбрать псевдонимы, отказаться на эти семь суток от своих имен и ни в коем случае никому по имени не представляться. Многим это сразу показалось занятным — чем-то вроде увлекательной игры. Теперь я понимаю: это было нужно для того, чтобы лишить нас защиты, состоящей в жизненном опыте, в наработанных понятиях, мнениях, убеждениях каждого человека — в том, что ему дорого, что он сам готов защищать, в чем он до сей поры находил опору и надежду.

Суриков был по образованию врач-психиатр, но изучал, судя по всему, отнюдь не только психиатрию и даже не только это самое НЛП. Ему нельзя было отказать в весьма неординарных способностях и волевых качествах. О его амбициях мне рассказала потом та самая Ирина, психолог, вовремя, кстати, разорвавшая с ним связи: «Он говорил мне, что покорит мир — и в это нетрудно было поверить».

В отличие от многих нынешних «учителей-просветителей», Суриков не проповедовал суррогатного христианства. Напротив, он весьма резко и брутально требовал от своих учеников отказа от веры в Бога: «Кто здесь верит в Бога? Я предлагаю вам выпрыгнуть из окна — пусть этот ваш всевышний подхватит вас и мягко опустит на землю». Не знаю, отдавал ли он при этом себе отчет в том, что практически повторяет формулу искушения Христа сатаной, запечатленную Евангелием.

Суриков, он же Гай, обрушивал на наши головы гремучую смесь из ницшеанства, Кастаньеды, все тома которого проштудировал, и новейших разработок НЛП. Его лекции были продуманы очень хорошо — наивное, непросвещенное сознание втягивалось в них, как в гибельный водоворот. Перед нами вставал фантасмагорический мир — мир, в котором не было, по выражению нашего гуру, «ничего плохого и ничего хорошего», а также «ничего более важного, чем что-либо другое». Иными словами — не было иерархии ценностей и не было понятия о добре и зле. В этом мире отсутствовала также истина: «Что бы мы ни говорили — все это в любую минуту может оказаться ложью». Как и положено настоящему гуру, Суриков-Гай был со своими учениками суров. Любое непослушание или небрежение каралось грубым, беспощадным высмеиванием, унижением, оскорблением. В Сурикове было нечто, просто раздавливающее людей — здоровенные мужики боялись его, как первоклашки боятся строгого учителя, и совершенно не стыдились этого страха, сходу признавая, что «Гай — совсем не такой человек, как мы».

Но главную опасность представляло не это. Новосибирский психиатр был обучен очень сильному гипнозу. Его методы совершенно не были похожи на дилетантское «сцепите руки над головой — и вот, вы не можете их расцепить». Слушавшие Сурикова люди погружались в состояние, на первых порах напоминавшее приятный сон — слушателю казалось, что он просто начинает дремать от усталости. Но это был, как я теперь понимаю, не сон, а идеально управляемое состояние психики. Сопротивляться этому воздействию было невероятно трудно — напомню, что мы были ослаблены недостатком сна. Но я сопротивлялась и не давала гипнотизеру погрузить себя в «это» — в то, что не имело для меня названия. Гордиться здесь нечем. Я была крайне незрелым, неопределившимся человеком, я представляла собою непонятно что, не всегда находила в себе силы на корректировку поведения. И только сам Господь мог вложить в меня то, что никогда не дало бы мне стать адептом Сурикова. Я была далека от Церкви, но имела уже начатки христианского сознания и ни за что не согласилась бы обходиться без Бога. Все мое существо говорило завоевателю «нет». Почему такой защиты не оказалось у других — не знаю. Помню Лену, молодую женщину-врача — она говорила мне, что только познакомившись с Гаем начала по-настоящему жить, а раньше — «коптила небо». Помню Таисию Петровну, пожилую учительницу, выросшую в детдомах и не нашедшую счастья во взрослой жизни: она рыдала как помешанная и сквозь эти рыдания благодарила Гая, называя его своим счастьем. В сорокалетних мужчинах проявлялись застарелые комплексы недостатка мужественности — им казалось, что именно Гай сделает их настоящими, «крутыми».

Когда наш гуру впадал в обличительный пафос — «вы черви — я даю вам крылья, но вы предпочитаете ползать в своем навозе…» — становилось особенно ясно, что он актерствует. «Митрополит Антоний обращается к каждому из нас прямо и искренне, от всего сердца,— лихорадочно размышляла я, вспоминая маленькую синюю книжку проповедей Сурожского архипастыря,— а этот играет и как бы не удостаивает нас того, чтоб быть прямым и искренним с нами».

Профессиональный долг — увидеть все до конца! — не давал мне уйти из этого пансионата, что неплохо было бы сделать — в целях сохранения здоровья. На мою беду, Суриков положил на меня глаз, выделив из общей массы — я показалась ему интересным, перспективным объектом. Он втягивал меня в агрессивные диалоги, оборачивавшиеся колоссальным стрессом. Ведь, имея, по милости Божией, духовную защиту, я совсем не имела защиты психологической. А мои слабости и комплексы Суриков видел превосходно.

В последние сутки суриковского «семинара», совсем уже лишенные сна, мне стало худо. На недомогание от какой-то физической болезни это походило меньше всего. Описать это состояние трудно — для него просто нет слов в человеческом языке. Немногое, что я могу отразить словесно — страшная лихорадка, чувство страха и беспомощности. Окружающее воспринималось фрагментарно — будто передо мною стоит экран, и на нем появляются чьи-то руки, чье-то лицо, какие-то предметы, откуда-то доносится чей-то голос.

До сих пор не понимаю, как я добралась до дома. Помню, что спала — ровно сутки. А проснувшись и сориентировавшись во времени… поняла, что не знаю, как жить дальше. Все, чем я жила ранее, казалось растоптанным.

Православие в моем тогдашнем мире если и присутствовало, то только в виде двух-трех книжек упомянутого выше владыки Антония; главным же для меня была поэзия. В те минуты мне казалось, что я никогда уже не смогу ни читать стихов, ни писать их. Это было едва ли не первое, что я ощутила.

Прошу прощения за смысловой перепад: среди моих любимых поэтов нет Иосифа Бродского. С моей точки зрения, он чужд той русской поэтической традиции, которой я питалась сызмала. Однако именно Бродскому суждено было в те часы если не спасти (я, собственно, не погибала, чтоб меня спасать), то, по крайней мере, выручить меня из малопонятной и крайне затруднительной ситуации. На моем столе лежал его двухтомник; я раскрыла наугад и прочитала:

Когда снег заметает море, и скрип сосны
Оставляет в воздухе след, глубже, чем санный полоз…

Я услышала скрип сосны и поняла, что поэзия существует по-прежнему. Значит, мой мир жив. Доктор из Новосибирска не завоевал его и не уничтожил.

Никакой публикации я, конечно, не подготовила. Отвергая суриковскую идеологию в своей душе, я совершенно не была готова публично с нею полемизировать — у меня не было для этого ни знаний, ни опыта, ни уверенности.

Через несколько месяцев, шагая по улице, я увидела Сурикова: это была очередная его саратовская гастроль. Я решила бегло поздороваться и пройти мимо; но через минуту поняла, что сибирский гуру сменил маршрут и преследует меня. Вскоре он заслонил мне дорогу и спросил, как у меня теперь дела, т.е. чем, с моей точки зрения, продолжилось, как повлияло на мою дальнейшую жизнь наше с ним знакомство. Еще через минуту асфальт под моими ногами дрогнул, дома поплыли куда-то в сторону, а перед глазами осталось только лицо Сурикова с напряженными, недобро суженными глазами. Однако, по милости Божией, я произнесла то, что должна была произнести: «Я отвергаю вас; то, что вы делаете, то, чему вы пытались нас учить — дурное, злое дело».

Для Сурикова это было стрессом! Он пытался продолжить диалог, переключить мое внимание: «Ты ведь вроде в газете работаешь? Что там пишут про Белое Братство? Чем кончился этот процесс над ними в Киеве? А ты не думаешь, что этот твой всевышний — он мог специально привести тебя ко мне?».

Потом он оставил меня, сказав на прощанье «спасибо». За полученный урок или просто за откровенность — не ведаю. Больше я ничего не слышала — ни про этого человека, ни про его последователей. Мира, по крайней мере, он с той поры не завоевал, и это уже хорошо. Однако…

Когда моя подруга Ольга стала ходить на занятия в какую-то школу йоги, я не придала этому особого значения. Когда же она рассказала мне, каких теперь видит демонов — «ты не поверишь, совершенно отчетливо… Жутчайшие ребята… Нет, это не галлюцинация» — я поняла, что ничем уже не помогу.

Люди, будьте осторожны. Берегите себя!

Марина Бирюкова

Эксперименты вслепую

Обе ситуации, о которых идет речь выше,— совсем не редкость, не исключение. Возможно лишь, что эти примеры ярки и рельефны, но сами случаи типичны для нашего времени. Поиск «духовного» не там и не так — характерная черта эпохи, более, нежели от чего-либо другого, страдающей именно от бездуховности. Человек чувствует, что мир физический со всем тем, что в нем есть, не удовлетворяет, не насыщает его; он ощущает мучительную душевную пустоту, от которой не избавляют ни материальное благополучие, ни успешная карьера, ни даже любовь. И он ищет, чем напитать свой алчущий дух.

Казалось бы, двери Церкви открыты всем, и ее двухтысячелетний опыт и многостраничные святцы свидетельствуют о том, что пищу для своего духа находили и находят в ней миллионы и миллионы людей. Но в Церкви столько всего непонятного! Здесь требуется огромный труд: сначала, чтобы узнать и понять, затем — чтобы решиться на ежедневную, ежечасную борьбу со своим ветхим человеком, с его страстями, без которой христианство невозможно.

А вокруг так много других открытых дверей! Так много учителей и наставников, готовых преподать ищущему человеку тайные, сокровенные от прочих знания! И это оказывается, с одной стороны, удивительно просто, а с другой — удивительно привлекательно: не только соприкоснуться со «сверхъестественным», но и стать не таким как все, особенным. Искушение, точь- в-точь повторяющее то, что лишило наших праотцев пребывания в раю и радости богообщения.

И нет ничего странного или неожиданного в том, что подобному соблазну поддаются люди, не знающие Христа, далекие от Церкви. Это в каком-то смысле даже закономерно. В большей степени печально, что он не минует и тех, кто уже перешагнул порог храма и, быть может, уже не раз приступал к таинствам Покаяния и Причащения. Что это? Духовная слепота, неразборчивость в средствах для достижения цели, леность, тщеславие? Пожалуй, все вместе. Это и толкает человека на скользкий и вместе с тем манящий путь: отказавшись от работы над собственным сердцем, довериться кому-то, кто «знает лучше», кого «Бог избрал», кто «просвещен свыше». И начинается — поиск «старцев» и «чудес», «бабушек», таинственных, скрытых от мира «угодников Божиих». Или же — жизнь, параллельная жизни в Церкви, жизнь, в которой верующий человек, не смущаясь (или смущаясь, но преодолевая смущение) очевидным противоречием, общается с экстрасенсами, астрологами, биоэнергетиками. Забывая при этом, что в мире не существует «нейтральной» энергии. Есть Божественная благодать, и есть страшная, разрушительная сила, которая принадлежит тому, кто, по слову апостола Павла, нередко и с большим искусством принимает вид Ангела света. Можно много рассуждать о том, что эта демонская сила не опасна сама по себе, что она подобна тьме, которая не имеет собственной сущности, а является всего лишь отсутствием света. Однако, не вдаваясь в споры, скажем так: и во тьме, независимо от того, что она такое, человек спотыкается, падает, расшибается, порой даже насмерть. И эта темная, бесовская сила так же ослепляет, приводит к падениям, разрушает физическое и душевное здоровье, и если не обратится человек к единственному Источнику света, то может совсем погибнуть, причем не только для этой, но, что гораздо страшнее, и для будущей жизни.

К обоим авторам Господь был милостив: дав немного пострадать, Он избавил их от тех совсем уж печальных последствий, к которым могли привести их далеко не безопасные эксперименты. Отчасти — оттого, что в них самих было то, что не дало врагу совершенно овладеть их душами, оттого, что их заблуждение не было сознательным удалением от Бога, а стало лишь следствием неопытности и неблагоразумия. Отчасти же — потому, что их опыт и их свидетельство, возможно, кому-то принесут пользу, послужат к назиданию, заставят задуматься…

Игумен Нектарий (Морозов)

Журнал «Православие и современность» № 14 (30)

http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/duhovnayagizn/1304-2011-02-11-14-28-50.html

Краткий экскурс в историю расцерковления России

Во время нашей первой встречи мы отчасти коснулись такого понятия как "воцерковление". И я тогда же обещал, что мы обязательно вернемся к этой теме для того, чтобы побеседовать о воцерковлении более основательно. Более того, я думаю, что для более-менее обстоятельного разговора об этом понадобится как минимум несколько встреч и бесед.

Почему я решил говорить о воцерковлении уже при нашей второй встрече? Мне кажется, что эта тема на сегодняшний день — самая важная и нужно очень серьезно к ней подходить.

Жизнь в Церкви — это жизнь во Христе, в этом ее смысл, ее главная цель в достижении живого богообщения. Святые отцы для объяснения того, как происходит процесс вхождения в эту жизнь, чаще всего использовали образ виноградной лозы и ветви, образ, коренящийся в Евангелии. Но на практике, к сожалению, приходится очень часто видеть нечто совершенно иное. Мы говорили уже о том, что человек, лишь переступивший порог храма, подчас крайне нелегко входит в церковную жизнь. Однако это только полбеды. Настоящая беда заключается в том, что человек может ходить в храм годами и даже десятилетиями и оставаться при этом все той же, по слову апостола Павла, "дикой маслиной" (см.: Рим. 11, 17). Дикость же заключается в том, что человек и верующий, и искренний, все равно остается в положении по отношению к Церкви внешнем. Он чувствует, что есть какая-то очень глубокая, очень важная, в общем, главная жизнь, к которой он до конца не причастен, которая от него сокрыта. То есть человек как бы скользит по ткани церковной жизни, но не врастает в нее, не становится до конца ее элементом, что-то от него все равно остается на поверхности.

И, наверное, в этом нет ничего странного, это вполне закономерно, если учитывать те условия, в которых живем мы и в которых существует Церковь. Я обмолвился в прошлый раз о том, что прежде такое понятие как "воцерковление" не существовало, в нем не было нужды. Но это не совсем верно. Нужда была, но она не осознавалась. И потому наша первая беседа о воцерковлении будет во многом экскурсом в прошлое, позволяющим лучше понять настоящее.

***

Мы порой склонны идеализировать то, чего хорошо не знаем, но о чем слышали много хорошего. И так же мы, верующие люди, бываем порой склонны к тому, чтобы идеализировать церковную жизнь дореволюционной России. Однако на деле она была страшно далека от идеала. Вообще история Православия в России была далеко не безоблачной, была достаточно скорбной, и гонения на него начались, по сути, не тогда, когда к власти пришли большевики, но гораздо раньше, во времена петровские, а может, даже и еще раньше. Это отдельная, очень грустная, но и очень поучительная тема, изучение которой многое проясняет и в новейшей истории Русской Церкви.

Сейчас же хотелось бы сказать о том, что имеет отношение собственно к нам, что не может не сказываться на вашей с нами жизни. Процесс расцерковления русской жизни начался давно. Никто не гнал христианство как таковое, никто не говорил, что его нужно отменить и вместо него вновь насаждать язычество — античное или наше, так сказать, родное, славянское. Но между тем происходило нечто еще более страшное: гонимым оказывался самый дух христианства, его сокровенная сущность, из него вымывалось, вычищалось то, что Господь в Евангелии называет его солью (см.: Мф. 5, 13; Мк. 9, 50; Лк. 14, 34) . То есть усилия врагов Церкви — сознательных и не сознательных — сводились к тому, чтобы превратить ее в некую пустую оболочку, лишенную содержания, к тому, чтобы выхолостить самое христианство, оставить миру лишь некую "декоративную" его версию.

Этот процесс очень интенсивно развивался на протяжении нескольких столетий. Трудно уложить в несколько предложений то, что происходило в это время, это скорее должно служить темой для глубоких исторических исследований. Можно указать некоторые отдельные, но очень важные черты расцерковления.

Коренной переворот в отношении к Церкви произвел, безусловно, Петр I. При нем Церковь фактически стала занимать в государстве место какого-то министерства, ведомства духовных дел. Он очень жестко, тиранически ликвидировал на долгие века Патриаршество на Руси. Сначала — на протяжении долгого времени просто всячески оттягивал избрание нового Патриарха взамен почившего Адриана. А затем, собрав всех Архиереев, он поставил их перед фактом принятия так называемого "Духовного регламента", документа, по большому счету незаконного, самое создание и введение в жизнь которого являлось поруганием над Церковью, противоречило тем законам, на основании которых Церковь существует и управляется ее иерархией.

При этом, чтобы никто не сомневался в серьезности намерений самодержца, чтобы ни у кого не было желания открывать по поводу его монаршего решения дискуссию, Петр, по свидетельству историков, поступил так. С одной стороны он положил "Духовный регламент" и сказал епископам: "Вот вам патриарх духовный". А с другой стороны он положил кортик и продолжил: "А вот вам патриарх — материальный".

***

Тогда же определились те тенденции в государственной политике в отношении к Церкви, которые получили развитие в дальнейшем и которые обусловили многие из тех бед, плоды коих мы пожинаем и поныне.

Прежде всего, надо сказать, что, начиная с Петра, Церковь и ее иерархия были поставлены в прямую зависимость от государства, вплоть до того, что, согласно "Духовному регламенту", "крайним судией" в делах Духовной Коллегии Архиереи обязаны были исповедовать Императора, удостоверяя это исповедание клятвой.

Монастыри просвещенный монарх пожелал превратить в трудовые артели или дома инвалидов. Это не удалось вполне, но постепенно монашество на Руси стало в полном смысле изводиться. Были затруднены условия, при которых человек мог быть отпущен из общества в обитель, многие монастыри в виду этого пришли в запустение и были закрыты. Впоследствии были введены так называемые "монастырские штаты", то есть для монастырей было определено максимальное количество членов братии. Больше этого количества брать в обитель послушников, постригать в монашество просто запрещалось. Наверное, мало кто об этом знает, но, например, преподобный Серафим Саровский, формально не был иноком Саровской пустыни. Когда его постригали, то свободной вакансии в обители по штату не было. И потому документально великий Саровский подвижник числился в братии приписанного к Сарову небольшого монастыря.

В церковную жизнь с этого времени все глубже начинает проникать совершенно чуждый ей мирской и более того, западный дух. Это проявляется во всем. Канонические иконы в храмах сменяются иконами живописными, очень близкими к католической традиции. На смену древним, возводящим душу горе церковным напевам приходит музыка, мало отличающаяся от оперной, музыка страстная, мятежная, совершенно не согласная с содержанием тех церковных песнопений, которые на нее перелагаются.

И самая церковная жизнь принимает все более светский характер, не выдерживает давления диктующего ей свои условия, взгляды и принципы мира. Более того, властителями умов на Руси становятся иностранцы, причем не всегда даже философы или писатели, а просто политики, карьеристы. Особенно характерно в этом отношении время фактического немецкого господства, период, получивший наименование бироновщины. Например, архиепископ Феофилакт Лопатинский, выступавший во времена Анны Иоанновны против засилия протестантизма, в конечном итоге оказался в заключении, подвергся жестоким пыткам, был лишен архиерейства и монашества.

И естественно, что в таких условиях, когда нет гонения на веру как таковую, но делается все для погашения духа истинного христианского благочестия, происходит угасание собственно духовной жизни. Пустеют монастыри, в которых издавна находили для себя приют не только стремившиеся к жизни иноческой боголюбцы, но и просто искавшие духовного окормления верующие люди. Епископат, духовенство все более и более оказываются погруженными в жизнь мира, в жизнь света, и жизнь духа все более и более замирает.

***

Но, конечно, в Церкви всегда действует Господь. И как бы не пытались ее превратить в какую-то госструктуру или социальный институт, в своей сущности она все равно остается таинственным Телом Христовым, и Господь все равно воздвигает в ней людей, которые сами находят путь из тупика, из которого, казалось, нет выхода, и помогают найти его другим. Не будет преувеличением, если мы скажем, что одним из таких людей для Русской Церкви, по крайней мере, для ее монашества в 18 веке, стал преподобный Паисий Нямецкий, или иначе, Величковский (1722–1794). Он подвизался некоторое время в Молдавии, затем на Афоне, где вокруг него собралось большое монашеское братство. Затем, в виду того, что братство разрасталось, он был вынужден снова переселиться на территорию современной Румынии, где под его руководством и окормлением созидались два монастыря — Секуль и Нямец. Роль преподобного Паисия в судьбе русского монашества по-своему уникальна и сопоставима, наверное, с ролью лишь преподобного Сергия Радонежского. Не имевший сам духовного наставника, вынужденный переходить из обители в обитель в поисках той истинной монашеской жизни, к которой он стремился и которой не находил, преподобный Паисий сам стал впоследствии отцом множества монахов, воспитанных и наставленных им в самых строгих правилах иноческой жизни, напитанных, словно каким-то живительным нектаром, учением святых отцов.

И его ученики, как когда-то ученики преподобного Сергия, разошлись по Руси и фактически заново возродили в ней монашескую жизнь. Оптина пустынь, Глинская пустынь, Соловецкий монастырь, Валаам, Александро-Невская Лавра, Пешношский монастырь и еще буквально десятки монастырей и скитов в России восприняли через учеников преподобного его предание, его, если можно сказать так, школу монашества. И тем чудом, которое явилось в 19-м и начале 20-го века в Оптиной в лице ее известных сегодня всему православному миру старцев, мы обязаны, безусловно, преподобному Паисию и подвигу всей его жизни.

И именно он был тем человеком, который с особенным усердием занимался на протяжении многих лет переводами с греческого и изданием святоотеческих книг, которые как он сам знал по своему опыту, являлись жизненной необходимостью для всех ищущих спасения и духовного совершенства христиан.

Можно привести всего лишь один пример, очень наглядно свидетельствующий о том, какова была в то время мера невежества, царившего подчас не только среди мирян, но и среди монашествующих в России в 19-м столетии.

Известно, что преподобный Лев Оптинский, ученик ученика преподобного Паисия и фактически насадитель старчества в Оптиной пустыни, первоначально подвергался очень серьезным нареканиям не за что иное, как именно за старческое окормление стекавшегося к нему во множестве народа. Ему даже под страхом различных прещений запрещали на какое-то время принимать приходящих к нему. Была в числе его духовных чад и некая монахиня, отличавшаяся особенным доверием и преданностью старцу. И в результате ее так же обвинили в неблагонадежности, стали вести за ней в ее монастыре надзор и, наконец, изъяли из ее келейного имущества то, что показалось особенно подозрительным ее начальству и что могло, как казалось ему, свидетельствовать о вредности ее общения со старцем. А этими самыми уликами, свидетельствовавшими о неблагонадежности, оказались две книги: "Лествица" и "Поучения преподобного аввы Дорофея".

И только благодаря усилиям учеников старца Паисия, благодаря их трудам и трудам их учеников произошло то, что можно назвать возрождением российского монашества, тем более чудесным, что казалось оно совершенно нечаянным.

***

Однако, как мы знаем, это возрождение не было долговременным. И, наверное, главным образом потому, что в целом церковная жизнь в обществе все более и более приходила в упадок. Все для большего числа людей религия становится формальностью. Для этого времени характерно такое прочно вошедшее в обиход выражение, как "исполнить христианский долг". Под долгом понималась обязанность христианина хотя бы однажды в год причаститься Святых Христовых Таин. То, что является центром, средоточием всей духовной жизни верующего человека, величайшее счастье, дар Божественной любви, претворяется во всего лишь на всего долг, который раз в году надо отдать Богу и начальству и чувствовать себя вслед за тем совершенно свободным.

Семинарии превращаются в своеобразный оплот революционности. Из них нередко выходят люди, которые впоследствии становятся самыми настоящими врагами Церкви. И здесь не обязательно надо приводить в пример Сталина, который в свое время учился в семинарии, или Николая Гавриловича Чернышевского, известного каждому саратовцу. Это явление носило массовый характер. И причина очевидна: молодые люди, оказывавшиеся на семинарской скамье и не имевшие ни понимания того, что они пришли изучать в духовную школу, ни любви, ни даже сочувствия к чему бы то ни было духовному, быстро изверивались во всем, превращались в циников, в людей, для которых вообще нет ничего святого.

И если мы читаем в воспоминаниях благочестивых паломниках о тех, кто ехал в те годы в Оптину, то это были люди именно "вырвавшиеся" из мира, люди, для которых Оптина явилась как бы неким откровением. И, конечно, они составляли меньшинство и многим казались, по сути, чудаками, как кажемся нашим современникам чудаками мы с вами.

Поэтому революционное и последующее за ним богоборчество не было чем-то неожиданным. Оно явилось логическим результатом долговременного процесса.

Я говорю об этом не для того, чтобы убедить вас в том, насколько все было плохо в России в церковном отношении до 17-го года. Я просто пытаюсь вкратце объяснить истоки той ситуации, которую мы имеем на сегодня. Святитель Игнатий (Брянчанинов) нередко говорил о том, как важно понять дух того времени, в которое мы живем. Понять для того, чтобы, увидев враждебность этого духа христианству, уклониться от него, не быть отравленным им. А нам сегодня, образно говорю, нужно найти ту точку на карте, в которой мы находимся. Найти ее, чтобы знать, как и куда двигаться дальше.

Церковная традиция претерпевала изменения на протяжении последних веков. Наши предки в конце 19-го – начале 20-го столетия уже жили в условиях духовного оскудения, хотя нам оно и кажется со стороны изобилием. Сейчас традиция практически утрачена: прерванной оказалась преемственность, посредством которой осуществляется передача самой жизнью приобретенного опыта церковной и, что может быть еще важнее, духовной жизни. И очень многому приходится в наши дни учиться едва ли не с нуля.

***

И здесь есть немало опасностей, из которых я хотел бы назвать хотя бы две, на мой взгляд, наиболее серьезные. Первая из них заключается в том, что человек, придя в Церковь, может даже не понять, что ему нужно чему-то учиться здесь. То есть в лучшем случае он через какое-то время овладеет некой внешней премудростью: узнает, в какие дни и в какие праздники нужно обязательно быть в храме, как ставить свечи, подходить к иконам, кланяться и креститься, как готовиться к Таинствам Исповеди и Причастия. И в каком-то смысле овладение такими познаниями будет достижением, поскольку многие не знают даже этого. Но страшно, когда внутренний поиск христианина на этом заканчивается, если он не понимает, что в Церкви необходимо научиться не просто пребывать, а нужно научиться жить в ней. И жизнь эта есть постоянный поиск и изменение, работа над собой, то внутреннее, если хотите творчество, к которому призван человек.

Заповедь о необходимости "просить, искать и стучать" (Мф. 7, 7) данная Спасителем, и есть указание на этот подвиг и труд, без которого христианская жизнь немыслима. Критикуя протестантов, мы говорим о том, что они, лишь только обратившись ко Христу, уже считают себя спасенными. Им кажется, что спасение из возможности сразу, автоматически, превращается в данность. Но то же самое заблуждение потихоньку, без лишнего шума, перекочевывает и в нашу церковную жизнь. Святые отцы, люди живой, деятельной веры, благодарили Бога за данный нам дар вечной жизни, за свершившееся домостроительство спасения. Но и совершая чудеса и творя великие знамения, они никогда не были уверены в своем личном спасении. Не были уверены потому, что по выражению преподобного Петра Дамаскина, спасение совершается между страхом и надеждой. Иными словами всегда, даже для самого отчаянного грешника есть надежда на спасение. И в то же время даже самый великий праведник не может с убежденностью назвать себя спасенным.

Поняв это, невозможно не задаваться на протяжении всей своей жизни вопросом: а так ли мы живем, чтобы спастись? Наверное, лучше всего выражено это у одного современного греческого писателя, архимандрита Херувима (Карабеласа) в его книге "Ностальгические записки из удела Божией Матери". Он рассказывает об одном афонском подвижнике, который, встречая кого-либо из собратьев по подвигу, подходил и задавал всего лишь один вопрос: "Как братия, спасемся ли мы?". И в этих словах звучала боль его сердца, казалось, в них сосредоточена вся его жизнь. Но этот вопрос все больше уходит из нашей современной христианской жизни. Мы очень часто "просто живем", колеблемые волнами житейского моря, мы больше концентрируемся на том, как его переплыть, но редко задумываемся, с чем мы достигнем другого берега.

Нам кажется, что мы уже сели в корабль, который сам по себе доставит нас в пристань спасения. И действительно — Церковь является таким кораблем. Но пассивные пассажиры даже таком на судне не достигнут цели. Цели достигнуть можно только в том случае, если мы сами будем грести, поднимать и опускать, когда это нужно паруса, всматриваться в тот курс, которым мы идем. А иначе с нами, людьми церковными, считающими себя таковыми, очень легко может произойти то, что описано в горькой евангельской притче о мудрых и юродивых девах.

***

Вторая опасность, о которой тоже нужно сказать, иного порядка. Наверное, всем так или иначе приходилось слышать о таком явлении как обновленчество или модернизм. Но обновленчество не всегда является результатом чьего-то злого умысла, вообще не всегда носит характер чего-то планируемого или программируемого. В Церковь сегодня по-прежнему приходит достаточно много людей, хотя, может быть, и не так много, как десять лет тому назад. И очень часто, формально воцерковившись, человек пытается идти вперед, не оглянувшись назад. А в христианстве это невозможно, это самая страшная ошибка.

Если говорить о Церкви в ее земном плане, в плане ее истории, то правильно будет сказать, что лучшее в этой истории не впереди, а позади. Потому что позади для нас — это жизнь Спасителя, проповедь апостолов, века мученичества, когда в полном смысле слова на их мощах, на их крови созидалось все здание Церкви. Позади — время огненной, живой и действенной веры, время великих святителей и преподобных, подвиги которых кажутся нам сейчас чем-то невероятным, так что порой мы едва можем верить в их реальность. И книги из этого прошлого, творения святых отцов — сокровище Церкви, поскольку написаны они не от головы, не от интеллекта, а из опыта. За каждым словом их наставлений — опыт их собственных поисков, ошибок, преткновений, опыт их поражений и, наконец, опыт побед.

И нет другого фундамента для правильной церковной и духовной жизни, кроме учения святоотеческого. А именно об этом фундаменте, об этом опыте очень часто забывают современные христиане. И проявляется это в стремлении жить так, словно и не было отцов и всего написанного ими, а если и было написано, то для кого-то другого, не для нас. Результатом всего этого становится некое модернизированное, обновленное, а на самом деле выхолощенное христианство. Остаются Таинства, остается церковная жизнь, как внешняя форма, но вновь уходит самое главное: понимание этой жизни как непрестанного труда над собой, борьбы с соблазнами мира и с собственными страстями, как постоянного, неуклонного восхождения.

И без этого содержания жизнь в Церкви оказывается совершенно непонятной, уходит та радость, которую вначале как бы авансом дает нам Господь. Она начинает казаться серой, будничной, и человек постепенно разочаровывается в ней. Она может оставаться составляющей его земного бытия, он может приходить в храм. Но это не так много изменяет, как могло бы, точнее должно было бы изменить в его жизни. Христианство воспринимается как что-то важное, но оно не воспринимается как главное, как единственное, как то, вокруг чего, на основании чего должна строиться вся остальная жизнь. И человек не находит в Церкви ответа на свои вопросы. Вернее, находит, но они кажутся ему неудовлетворительными, кажутся прописными истинами, которые в реальной жизни вряд ли применимы.

И это неудивительно, потому что Евангелие открывается по-настоящему тогда, когда человек понуждает себя жить по Евангелию, дар Духа подается тому, кто готов проливать кровь своего сердца в борьбе с грехом. Причем не только с тяжкими и смертными грехами, но и со всем тем, что стоит между ним и Богом. Но для того, чтобы эту борьбу начать, нужно понять ее необходимость — воспринять эту необходимость как данность при самом своем вхождении в Церковь. Иными словами — воцерковляя человека, мы обязательно должны помочь ему это понять, а прежде всего, конечно, должны понять это сами.

***

Святитель Игнатий в одном из своих сочинений предлагает собственный вариант продолжения притчи Спасителя о званных на брачный пир (см.: Мф. 22, 2–14). Он говорит о том, что после завершения празднества Домовладыка послал слуг на улицу снова, послал их посмотреть, а вдруг остался кто-то еще, кто тоже мог быть присутствовать на этом пире, кто хотел этого, но на пир не попал. И действительно, какие-то несчастные, какие-то убогие нищие и калеки собрались, вновь наполнили помещение, где проходил пир. И Домовладыка предложил им вкусить то, что осталось от богатой, роскошной трапезы.

Ни одного целого блюда не досталось уже на долю пришедших, они не смогли получить ясного представления о том, какое пиршество имело здесь место до их прихода. Однако они тем не менее насытились, утолили свой голод. И затем хозяин дома сказал: "Я прошу прощения у вас, я не ожидал, что вы придете ко мне, поэтому на вашу долю выпали только эти остатки и ничего более". Но насыщенные им в один голос ответили: "Что ты! Мы не могли рассчитывать и на такую трапезу и потому мы безмерно благодарны тебе". И когда они вышли, то хозяин сказал своим слугам: "Теперь закрывайте, больше никого не будет".

Святитель Игнатий в таких чертах, вероятно, хотел показать свое видение состояния современного ему мира и Церкви. Но какой же образ употребить нам для описании той ситуации, в которой находимся мы? Если продолжить развитие этой притчи, то можно, наверное, сказать, что мы — люди, которые входят в уже закрывающиеся двери, протискиваются в маленькую щелочку. И на столах мы находим уже так мало, что можем не умереть с голоду, но не можем почувствовать себя сытыми.

Однако это все-таки лишь образ. Образ очень красноречивый, реалистичный, но все же мы не знаем, когда окончательно закроются двери, это знает только Сам Домовладыка — Господь.

Хотя можно сказать и такие дерзновенные слова: знает это только Господь, а вот зависит это от нас. Потому что Божественная любовь устремлена к каждому, и откликнуться или не откликнуться на нее есть дело уже нашего собственного выбора.

Мы говорим о том, что многому сегодня нужно учиться с нуля, собирая по крохам опыт от тех, кто все же трудами и скорбями его приобрел, вчитываясь в книги святых отцов, пользуясь как пособиями творениями подвижников, более близких к нам по времени, которые старались сделать отеческое учение более понятным и для себя, и для нас.

Можем ли мы, обращаясь к традиции практически утраченной, восстановить, возродить ее? Реальность свидетельствует о том, что это очень трудно. Но история Церкви свидетельствует о другом, о том, что это возможно.

Потому что научились жить во Христе и со Христом апостолы — уже не рядом с Ним, а посреди дикого, жестокого, до предела развращенного языческого мира. Да, они имели пример Самого Спасителя, имели вспомоществующую им благодать. Если вера сравнивается с пламенем, то сердца их тем пламенем были не просто объяты, но поглощены без остатка. Но мы знаем так же, что сила Божия совершается в немощи, что благодать нередко преизобилует там, где умножился грех. Конечно, не как воздаяние за этот грех, но как помощь для того, кто хочет бороться с грехом. И Господь действует в нашей жизни тем больше, тем реальней, чем большую ощущаем мы в этом нужду.

И от нас зависит сегодня очень много: если невзирая ни на что мы научимся быть настоящими христианами, живыми членами Церкви в этом мире, то мы сможем дать хотя бы что-то тем, кто придет после. А иначе перед нами и перед миром открывается лишь скорбный путь угасания и умирания, путь Апокалипсиса.

Поэтому начать надо с самого малого: с понимания того, что мы практически ничего не знаем и не умеем, и остро захотеть учиться. А Господь на это желание призрит и благословит его.

Игумен Нектарий (Морозов)

Возможно, автора, о котором пойдёт речь, не все знают «в лицо»: по имени, названиям произведений. Однако неизменно «угадываются» строчки известных песен – на стихи, написанные её рукой.

Счастье - что онo? Та же птица:
упустишь - и не поймаешь.
А в клетке ему томиться
тоже ведь не годиться,
трудно с ним, понимаешь?

Это Вероника Тушнова. Без сомнения, один из самых откровенных и душевных поэтических голосов середины ХХ века. Это из-под её пера вышло столь обнадёживающее:

Понимаешь, всё ещё будет!
В сто концов убегают рельсы…

И вот это ещё. Пронзительное, всем знакомое:

И так захочешь теплоты,
Не полюбившейся когда-то,
Что переждать не сможешь ты
Трёх человек у автомата…

В её стихах не просто «лирические размышления». Многие из них можно назвать «опытом выживания» души в трудных, горьких жизненных ситуациях. Возможно, поэтому они так полюбились целому поколению российских женщин – и не одному уже. Поэтичная, но сильная натура, умеющая любить, прощать и ждать. А ещё – радоваться самым простым жизненным вещам. Таков, наверное, вкратце словесный портрет их лирической героини.

* * *

Впрочем, написать хотелось немного о другом – менее «литературном» и более «человеческом». В предисловиях к сборникам поэтессы сказано обычно – вскользь – о её «драматичной судьбе». Что было в этой судьбе, во многом понятно из творчества. Спасала раненых в госпиталях, выживала с маленькой дочкой в скудные послевоенные годы… Но главными в её жизни были всё же не эти трудности. А тот «загадочный незнакомец», которого она хранила как некую тайну сердца, от которого годами ждала и не получала писем, к которому, несмотря ни на что, готова была явиться по первому зову – и вновь обречённо вздыхала: Ты так, наверное, богат, Что ничего тебе не надо. Наверное, более всего и притягивает в этой истории о любви такая вот всепоглощающая готовность отказаться от себя («За это можно всё отдать…») и… странная обделённость.

Настолько странная и «несправедливая», что рано или поздно поневоле задумаешься – а кем же был «он». Точнее, как же могло случиться так, что даже такое преданное чувство не смогло растопить чьего-то сердца. Не вызвать хотя бы благодарности, позволения просто быть рядом. А если «он» был так жесток, то почему его всё же любили. Ведь, в конце концов…разве для такой любви Бог сотворил человека?..

О личной жизни поэтессы известно немного – и в основном из косвенных источников. Первый муж – Юрий Розинский – был врачом-психиатром и оставил их с дочкой ещё в годы войны. Встречаются неясные упоминания и о втором её браке. И что-то ещё было – в самом конце жизни – это явственно проступает в стихах. То, что заставляло искать «хоть строчки, хоть слова оттуда, оттуда…».

Что же всё-таки происходило в это время «на той стороне» - в душе того, кого так безнадёжно порой звали и ждали? Захотелось найти об этом хоть одно письменное свидетельство. Не из любопытства – скорее, пытаясь что-то по-христиански понять. И однажды я его нашла.

Я тебя не хочу встречать.
Я тебя не хочу любить.
Легче воду всю жизнь качать,
На дороге камни дробить.
Лучше жить в глуши, в шалаше,
Там хоть знаешь наверняка,
Почему тяжело на душе,
Отчего находит тоска…

Сказать, что эти строчки «просто поразили» – недостаточно. Ибо написал их всё-таки не «жестокий», а глубоко мыслящий человек. Так же непросто переживающий ощущение «последней любви», как и та, кого он встретил. С одним только важным «дополнением» – человек верующий. А именно, поэт и писатель Александр Яшин, автор правдивых повестей о деревне, «исследователь» крестьянской души. Христианин, не боявшийся при советской власти хранить в доме иконы и Евангелие. Отец семерых детей.

Вероника Тушнова покорила его не только необычной, восточной, не увядшей и в зрелости красотой, но – прежде всего – умением понять, вместить в себя тревоги и скорби другого человека. Способностью – а может быть и настоящим даром – о котором он писал:

Надо —
Пройдет по пояс
В звездном сухом снегу,
Через тайгу
На полюс,
В льды,
Через «не могу».

Будет дежурить,
Коль надо,
Месяц в ногах без сна,
Только бы — рядом,
Рядом,
Радуясь, что нужна.

Именно любовь, взаимная и земная – и только она - давала ей ощущение всесильности, какой-то «всеспособности» души:

Длится волшебство не иссякая,
повинуются мне
ветер, дым,
пламя, снег и даже сны,
пока я
заклинаю именем твоим.

Впрочем, иногда проступало в этих счастливых строчках то смутное, о чём, кажется, нельзя было бы не задуматься…

Много счастья и много печалей на свете,
а рассветы прекрасны,
а ночи глухи...

Незаконной любви
незаконные дети,
во грехе родились они —
эти стихи.

Только вот задумываться – до поры до времени – не хотелось.

Так уж вышло, а я ни о чем не жалею,
трачу, трачу без удержу душу свою...

Для верующей души писателя эта «смутная» беззаконность значила гораздо больше. Иначе, наверное, не решился бы «оторвать от сердца» запретное, возвратиться к жизни в семье, восстановить мир и любовь в которой, может, и не было уже никакой возможности. Был ли это «нравственный выбор»? Скорее, даже – выбор духовный. Почти не отражённый в поэтических образах, разве что в одной, написанной чуть позже, незаметной строчке:

А мы друг друга и там узнаем…

Чего стоила эта разлука поэтессе со звучным именем Вероника, нам уже отчасти известно. Этой душевной болью были рождены, пожалуй, самые горькие из строк, увековеченных в её книгах.

Знаешь ли ты, что такое горе?
Его переплыть - всё равно что море,
Его перейти - всё равно что пустыню,
А о нём говорят словами пустыми.
Говорят: “Вы знаете, он её бросил...” 
А я без тебя как лодка без вёсел,
Как птица без крыльев,
Как растенье без корня...
Знаешь ли ты, что такое горе?

Только вот воспринимается эта боль уже немного по-другому. Точнее, не возникает желания как-то «оправдать» её. Хотя и осудить – тоже. «Что такое горе», её адресат знал. И пожалуй, точнее всего выразил в одном из более поздних стихотворений -«Переходные вопросы»:

Какой мерой мерится
Моя несуразица?
И в Бога не верится,
И с чёртом не ладится.

Переживать такую раздвоенность для христианина страшней, чем быть оставленным – каким бы то ни было человеком на земле. И думается уже, что это не поэт свою возлюбленную, а она его – трагично для себя – «не понимала»… 

В стихах Вероники Тушновой, как и во многих других, входящих в число поэтических образцов, звучит мысль о «неподсудности» любви. Сложная и важная тема… Сложная потому, что судить наше сердце может только Господь, и как это будет – действительно «один Бог знает». Важная оттого, что всё же можно сказать: чувство не становится святым просто оттого, что является очень сильным. Как не может – по определению – нести в себе святость ничего, что уводит нас от Бога. А любовь, «неподсудность» которой хочется доказывать всему миру, увы, очень часто уводит… 

Как бы там ни было, обращённые к Тушновой и Яшину строчки Эдуарда Асадова - Вы жили как Ромео и Джульетта, Хоть были втрое старше, чем они – можно назвать очень близкими к жизни. В недалёком будущем их обоих ждала мучительная и «безвременная» смерть от одного и того же, онкологического, недуга. Вероника Михайловна умерла в возрасте пятидесяти лет летом 1965 года. Писатель прожил после её похорон чуть более трёх лет. Не стоит, наверное, напрямую связывать столь горький итог с действием какого-либо «нравственного закона». Но перечитывая их последние строчки, невольно ловишь себя на мысли: какую же большую цену – в виде душевных, а порой и физических мучений – платит потом человек за то, что вовремя от чего-то не уберёгся.

...Дописать или оборвать -
Горе горькое догоревать?
Сам с собой не всегда в ладу.
По своей
Иль чужой вине
Так живу, как сквозь строй иду,
Что ни день -
Горю на огне.

И вместе с тем, этот период жизни – от разрыва с любимым до смерти в больничной палате – был прожит поэтами очень по-разному. Он стал своего рода финишной прямой, в которую были вложены все оставшиеся силы и чаяния души. А также последним душевным «фотоснимком» того, какими они вошли в Вечность.

Вероника Тушнова умирала в тяжёлых мучениях. О последних месяцах её жизни сохранились скупые, во многом типичные свидетельства современников. И строчки – самые последние, прощальные.

Я стою у открытой двери,
я прощаюсь, я ухожу.
Ни во что уже не поверю,—
все равно
напиши,
прошу!

Её жизнь закончилась всё в том же ожидании и неутолённой тоске. Кажется, так воспевавшая любовь земную, она не верила в её бесконечность и бессмертие. Лишь изредка – проблесками и как-то неосознаваемо по-христиански - ощущалось, что «что-то не так».

Я ищу приворотного зелья,
а нужна-то
живая вода.

Перед смертью она успела подержать в руках сигнальный экземпляр своего последнего сборника – «Сто часов счастья». Возможно, они действительно были в её жизни. И вместе с тем, в статьи о поэтессе прочно вошло признание её близкой подруги, Н.И. Катаевой-Лыткиной: «Не знаю, была ли она счастлива в жизни хотя бы час». 

Александр Яшин, несмотря на уже свершившийся разрыв, переживал её смерть крайне тяжело. Встречается упоминание и о том, что примерно в это же время покончил с собой его шестнадцатилетний сын. А сам он был смертельно болен. Казалось бы, незачем больше и жить…Но у него появляются силы ещё и бороться за свою душу. Так, появляется стихотворение «Перед исповедью».

…Выговориться дочиста -
Что на костер шагнуть.
Лишь бы из одиночества
Выбиться как-нибудь. 

Может, еще и выстою
И не сгорю в огне,
И, как на той комиссии,
- Годен!-
Запишут мне.

Как трудно оказывается «выстоять», прорывается потом в отдельных строчках, образах – таких «знакомых», кажется, многим из нас по трудным минутам в борьбе с собой.

…Подари, Боже,
ещё лоскуток
Шагреневой кожи…

А за несколько месяцев до своей кончины он, неровным уже, срывающимся стихом напишет:

Не оскорблю ни одного дерева —
Ни на одном не повешусь.

Перед смертью он попросил повернуть его кровать к окну и долго смотрел на церковь Вознесения в Коломенском. По воспоминаниям дочери Натальи, именно так – спокойно – прощался он со всем и вся. И лишь в последний час, держа за руку жену, опять «плакал и казнился».

И кажется, за это короткое время он много успел сделать для своей души… 

* * *

Порой, перечитывая того или иного автора, сталкиваешься с какой-нибудь точной фразой и не можешь понять – откуда она? Вроде бы, не могла она быть результатом его размышлений – но откуда-то родилась. Иногда автору удаётся выразить на бумаге больше, чем он задумал, больше, чем то, до чего «дошёл» он сам. И самые знаменитые строки Вероники Тушновой, кажется, из этой категории:

Не отрекаются, любя.
Ведь жизнь кончается не завтра…

Действительно, «не завтра». И не послезавтра, никогда. Только вот «отрекаемся» мы не тогда, когда расстаёмся, а когда позволяем чему-то дорогому погибнуть для жизни вечной. И потому, как ни странно, нужно действительно иногда «перестать ждать» - именно ради того, чтобы потом встретиться.

И кажется, если бы эта преданная, тонко чувствующая женщина до конца ощутила это, не пришлось бы читать в предисловиях о её «драматичной судьбе».

Значит ли это, что «всё было неправильно» в её словах? В книге, с которой хотелось порой заснуть, как с плюшевым медведем – столько она давала надежды… Наверное, всё искреннее, сказанное с душевной болью вообще не может быть «правильным» или «неправильным», а тем более «безнравственным» и «ложным». Оно может быть лишь подверженным горьким заблуждениям.

И потому хочется - просто в память об этой душе – попытаться исполнить то, о чём так безнадёжно просила она на пороге ухода из земной жизни:

Не на будущее,
так за прошлое,
за упокой души,
напиши обо мне хорошее.
Я уже умерла. Напиши!  

Елена Сапаева

http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/chelovek/1300-2011-02-11-12-03-57.html

Два года назад я написала статью «На пороге храма». Она и привела меня в Церковь. Но до сих пор меня не покидает ощущение, что я так и не переступила этот порог. Я словно оказалась посередине — между прошлым и будущим, но «держаться» за этот «миг» сил больше нет. Надо делать выбор. Либо зайти, либо захлопнуть за собой дверь. Первое — трудно, последнее — невозможно.

* * *

Мне всегда нравилась работа журналиста. Нравилось узнавать что-то новое и делиться своими открытиями с читателями. Больше всего на свете я мечтала помогать людям, вести журналистские расследования, хотела изменить мир к лучшему… Но писать чаще всего приходилось о пластиковых окнах, гидромассажных ваннах или о том, чем паркет отличается от ламината. Что я и делала, утешая себя мыслью, что хороший журналист должен уметь писать обо всем. Поэтому это раздвоение или даже растроение личности (если «халтуры» было много) меня сильно не волновало — иногда все-таки удавалось делать стоящие материалы на социальную тему! И я как-то не задумывалась о том, что рано или поздно за каждое свое слово буду держать ответ. Только когда пришла работать в церковную газету. Только там я поняла, как это больно — «раздваиваться под пилой». Писать про паркет и ламинат мне стало совсем неинтересно — ни за какие деньги. А еще я поняла, что хороший журналист — это тот, кого серьезно волнует то, о чем он пишет.

* * *

Поначалу мои знакомые воспринимали мою работу как очередной этап в жизни, а попытку открыть для себя Православие — как обычное увлечение: мало ли что с людьми не случается, кто-то вот нэцке собирает! Но потом, поняв, что это всерьез и надолго, забеспокоились. Одна знакомая светская журналистка, увидев меня, усмехнулась: «Что, уже в платочке ходишь? Так нужно? Dress-code?».— «Нет, так проще». И действительно, по работе мне приходилось общаться со многими людьми, бывать в храмах, где платок и юбка — не пропуск, а своего рода символ, означающий «я — своя». Так, наверное, первые христиане рисовали на песке рыбу…

Благо, что мои родные и близкие меня в моем стремлении не ограничивали. За исключением, пожалуй, самого близкого — мужа, который мое желание воцерковиться воспринял без энтузиазма, и поначалу даже грозился выбросить из дома все иконы, но все же разрешил оставить — строго на одной полке, и нигде больше! Маленькая икона появилась также в машине — после того, как мы чуть было не разбились, муж согласился освятить ее.

А вот знакомые — те просто решили, что я «пропала для общества». Поначалу некоторые из них еще пытались «вернуть меня к жизни», для чего рекомендовали срочно уйти с работы. Мне даже предложили непыльное место, хорошую должность с высоким окладом и условием: писать о том, о чем скажут. Каких-то два года назад я бы, наверное, согласилась. А теперь — нет. Почему? Не стала объяснять. Слова «радость жизни во Христе» их вряд ли убедили бы. Зачем упоминать имя Господа в суете?

Так меня оставили в покое. Не могу сказать, что круг моих знакомых резко сократился — он изменился. Прошлые отношения себя исчерпали. Мы изредка созваниваемся, поздравляем друг друга с праздниками, желаем здоровья и всяческого благополучия. Настоящие же друзья остались со мной, приняв меня такой, какая я есть. Появились и новые — хорошие, добрые, готовые прийти на помощь в любую минуту. И все же что-то не дает мне покоя, не дает почувствовать себя полностью «своей», войти в храм и остаться в нем навсегда.

* * *

«Смерти нет. Наша жизнь не заканчивается крышкой гроба. Есть вечная жизнь, они верят…». Стоп. Кто это — они? Ты же говоришь о своей вере, значит, ты тоже должна быть в «их» числе! Я даже не успела понять, как это произошло — только что я сама отреклась от своей веры. И сделала это не под страхом колесования или расстрела, а просто, в разговоре, пытаясь утешить близкого человека в минуту горя и рассказать ему то, что сама успела узнать о Православии — вере, в которую крещена, но о которой знаю не больше, чем житель затерянного в пустыне африканского племени!

Господи, прости меня!

* * *

«Только не проповедуй!» — все мои неофитские порывы поделиться новообретенными познаниями с мужем, как обычно, заканчиваются неудачей. «Нет, ты послушай!».— «Не хочу!».— «Почему?».— «Ты изменилась. Стала страшной занудой. И в платке — как бабулька! Мне не нужна жена-монашка! Я женился на другой»…

Господи, почему так тяжело? Как рассказать о той радости, которая живет в моем сердце с тех пор, как в него постучался Ты? Как поделиться ею, не поучая и не превращаясь в фарисея? Как донести ее? Рассказать о самом главном, без чего вся жизнь обессмысливается, замыкаясь в круговорот: поспал-поел-пошел на работу-вернулся-выпил пива-посмотрел телевизор-лег спать? Ведь как это страшно — никогда не проснуться!

* * *

«Знаешь, сегодня в храме наш сынок впервые сам подошел к Причастию!».— «Что это такое?».— «Это — самое главное, что может быть в жизни христианина. Он приобщился Святых Христовых Таин».— «А, понял, выпил вина с хлебом?».— «Нет, это не просто вино с хлебом. Это Тело и Кровь Христовы».— «Вы что — вампиры?»…

Что же происходит? Почему так трудно говорить о Тебе, даже когда хотят слышать? Как научиться говорить о Тебе, чтобы люди поняли? Как стать достойной той Любви, которую Ты принес в этот мир?

* * *

«Ты — сектантка! Вы все в твоей Церкви — сектанты».— «Пожалуйста, перестань, я устала, я не хочу с тобой ругаться».— «Нет уж, ты говори. Может, Господь проверяет тебя, хочет узнать, насколько ты сильна в своей вере?».

Господи, помоги мне!

* * *

Снова спорим. «Пойми, я — военный. Церковь и армия несовместимы».— «Еще как совместимы: Суворов был гениальным полководцем и при этом верующим человеком!». Оба замолкаем, когда видим по телевизору воинский храм, куполом которому служит часть боевой ракеты.

* * *

Долгое время я пыталась понять: что же скрывается за негативным отношением людей к Церкви? Какие-то личные обиды, предрассудки или банальная глупость: я этого не понимаю, значит, этого быть не должно? Заявления типа «религия — опиум для народа», «вера — удел рабов», «РПЦ — коммерческая организация» или того хуже — «вторая КПСС» — даже не хочется брать в расчет, настолько они не вразумительны. Какова же суть претензий, предъявляемых современным обществом к Православию? Насколько велика пропасть между ними? И преодолима ли она?

На зимних каникулах мы с сестрой повели наших детей в театр на спектакль «Владимир — Красное Солнышко». Обрадовались, решив, что в рождественские дни поставили спектакль о святом равноапостольном князе, благодаря которому Русь приняла Крещение. Но радость была преждевременной. Лучшими «друзьями» князя, пытающегося спасти Солнце и победить Тьму, оказались леший, бабка-короежка, заря-заряница, вода-водяница и прочая нечисть. А в конце мы чуть не упали со стульев, услышав, что князь Владимир принес на Русь много новых богов!

Что это — необразованность режиссера или торжество язычества? Почему так воинственно настроены люди именно по отношению к родной вере, благодаря которой была создана наша страна, культура, литература? Неужели всерьез можно рассуждать о том, что у России было богатое языческое прошлое и письменность, уничтоженная «огнем и мечом» пришедшими на Русь «захватчиками» — святыми Кириллом и Мефодием?

* * *

Мне кажется, я поняла, в чем дело. Православие — слишком «неудобная» вера. Человеку, предпочитающему комфорт во всем, легче поклоняться нескольким богам — кого-нибудь да задобришь. Или вообще не думать о Боге. Ведь грех — до осознания его таковым — не так страшен, как после. Одно дело — жить, не задумываясь о последствиях, и совсем другое — посмотреть на себя со стороны, в свете евангельской Истины, осознать свою неправоту и попытаться изменить себя. Вот здесь и начинается самое сложное. Гораздо проще обвинить весь мир во всех своих грехах, бедах, неудачах, болезнях, чем признать, что это ты сам виноват во всем, что с тобой происходит.

Поэтому так трудно стоять на пороге храма. Жить по-прежнему уже нельзя, а по-новому — тяжело. И начинаются бесконечные «вихляния», поиски компромиссов, которых нет и быть не может, ибо отказ от веры — это смерть. И если ты дойдешь до определенной черты, назад дороги уже не будет. Можно либо зайти в храм, либо закрыть дверь с другой стороны. Нельзя, увидев свет в полной темноте, сказать, что ты ничего не видел. Можно ослепнуть и вновь погрузиться во тьму. Или наконец прозреть и продолжить путь к свету.

* * *

«Что такое пост?».— «Это ограничение себя в горизонтали, чтобы расти в вертикаль».— «А почему же вы не едите именно мясо? Оно не дает расти?».— «Так положено».— «Ничего-то ты не знаешь! Белковая пища слишком тяжелая, отнимает много сил и не дает сосредоточиться на молитве. Это один из ваших батюшек говорил по телевизору!». Оказывается, пока меня не было, муж смотрел православную передачу о посте и фильм о монахах, выращивающих арбузы на Валааме,— впервые не переключил на другой канал. На столе — «подарок» для меня: баночка с консервированными ананасами.

Господи, спасибо Тебе!

Ольга Новикова

http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/lichnwiopwt/1299-2011-02-11-03-41-05.html

В пространстве храма, даже в промежутке между службами, обретается достаточно много людей. Вместе с тем для человека, решившего зайти в церковную ограду, – со своими вопросами, недоумениями, а то и со своей бедой – нередко встает вопрос: к кому обратиться? В особенности, если священник в этот момент в поле зрения не виден. Впрочем, возможен и другой вариант: к пришедшему и растерявшемуся «новичку», напротив, обращается кто-то незнакомый – делает замечание или пытается дать совет. Стоит ли принимать это за «голос Церкви»? И вообще – к кому и к чему в храме следует и стоит прислушиваться, а к чему – не стоит?

Переступившего церковный порог новообращенного христианина действительно никто не встречает с транспарантами, или с табличками, как иностранца в аэропорту. А потому в роли доверенного лица и советчика порой оказывается первый человек, к которому «не страшно» оказалось подойти. Женщина, стоящая у «прилавка», где записывают для поминовения имена; бабушка, присматривающая за подсвечником; наконец, просто «опытная прихожанка» – вернее, человек, вид которого «свидельствует об опытности» в церковной жизни. Именно на их суд предлагаются самые разные, порой запутанные житейские рассказы, сопровождающающиеся вопросами вроде: «А можно ли мне причащаться?». Или: «И как нам теперь его окрестить?» А также универсальным: «И вот что с этим можно сделать?»

Мысль о том, что как продавец в церковной лавке, так и уборщица или помогающие священнику на службе алтарники давать подобных советов не «уполномочены», в этот момент отходит на задний план. Мы ведь и не «по должности» у них все это спрашиваем, а по-человечески... Так то оно так только вот, спрашивая у человека его личное мнение, не стоит ожидать в ответ непогрешимых истин. Даже если этот человек простоял у самого центрального подсвечника, как нам кажется, не один десяток лет.

Парадоксально, но факт: многие церковные суеверия рождаются как раз-таки в этой образующейся при храме среде ревностно-благонамеренных прихожан. Поскольку храм для людей, проводящих в нем целый день, невольно становится местом общения и «обмена информацией». А слухами, как известно, земля полнится…

Посоветовать, к слову, могут все что угодно. Например, поставить по одной свече на каждый церковный подсвечник и заказать сорокоусты в трех (обязательно в трех) храмах. Или прочитать сорок акафистов какому-нибудь святому – не объясняя даже, какой в этом смысл. А если суть непонятна – то и польза от этого, мягко говоря, сомнительная.

Впрочем, главная беда, говорят священники, даже не в том, что кто-то «с умным видом» может дать нам совершенно нелепый совет. А в том, что в храмы сегодня приходит большое количество людей, имеющих свое представление о Православии. Некую «измышленную» веру, понятную и удобную для них самих. И приходя на службы, привыкая к церковной жизни, они все же так и остаются в рамках своего. А затем, став «опытными прихожанами», начинают учить этим собственным представлениям и других.

Довольно часто подобные поучения побуждают новоиспеченных христиан искать в Церкви чего-то особенного. Особо «благодатных» храмов, особо ревностных духовников, особо быстрых и «чудесных» исцелений. Нередко человека «из мирских», решившегося поделиться той или иной проблемой, встречают непреложным суждением: с этим вам, конечно, надо съездить к старцу… И не состоявшийся еще прихожанин отправляется в долгие, иногда бесконечные скитания и поиски, думая, что в обычном приходском храме уже ни в чем не найдет помощи в своей «исключительной» беде. Когда-нибудь он, возможно, попадет на исповедь к священнику, который откроет ему глаза. И будет недоуменно оправдываться: а мне так сказали… Только вот – кто сказал? Действительно, и имени не запомнил…

Ответ на вопрос, кого в храме слушать, кажется крайне прост: священника – и, конечно же, Бога. Сложность в другом – умеем ли мы их услышать? Понять, что батюшка обращается к нам не только тогда, когда мы просим его разобраться в «конкретно нашей» истории, – но и словами проповеди, произносимой за каждой воскресной службой и так небрежно подчас воспринимаемой нами. Что Бог говорит с человеком не только посредством чудес – но и словами Евангелия, которое здесь и сейчас, на богослужении, читается для собравшихся людей. И что искренняя, сокрушенная исповедь стоит многих тысяч свечей, бездумно поставленных к «нужной» иконе о здравии. Ведь именно с этого – с трезвой оценки и переосмысления своей жизни, с очищения души в Таинстве исповеди – и начинается, по опыту многих верующих, настоящий путь в православной вере.

Елена Сапаева

http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/vocerkovlenie/1298-2011-02-11-03-06-30.html

Когда человек "с улицы" заходит в храм, то он слышит пение и чтение, много еще не понятных слов и выражений, среди которых попадается, однако, и то, что оказывается вполне узнаваемым. Если он задержится здесь еще на какое-то время, то увидит, как в какие-то определенные моменты зажигается или гаснет свет, открываются и закрываются царские врата… Все это для него пока еще не наполнено конкретным смыслом. Однако именно это — центр всей церковной жизни, это — богослужение.

Книги и пособия по изучению богослужебного устава Православной Церкви дают примерно такое определение понятия "богослужение": "Богослужение — основное средство для выражения христианами внутренней религиозной веры и благоговейных чувств к Богу, а также и средство нашего таинственного, сокровенного общения с Богом. Поэтому и цель богослужения заключается в том, чтобы дать христианам наилучший способ для выражения обращаемых к Господу прошений, благодарений и славословий. Вместе с тем богослужение лучше всего содействует наставлению и воспитанию верующих в истинах Православной Церкви и правилах христианского благочестия".

В нем — все православное богословие, учение о нравственном идеале. В нем — высочайшие образцы святости и в то же время свидетельство о немощности и испорченности человеческого естества.

И все это выражено, заключено в слове — в тех молитвословиях и песнопениях, которые читаются и поются в церкви. Как научиться их понимать? Прежде всего, усвоить одну простую и непреложную истину: церковную жизнь невозможно узнать "со стороны", она открывается только изнутри. Поэтому для того, чтобы понять богослужение, необходимо чаще на нем присутствовать, приходить в храм регулярно (по крайней мере, в воскресные и праздничные дни). А, присутствуя на службе, вникать, вслушиваться, вдумываться в то, что на ней происходит. Спрашивать у духовенства и у более воцерковленных людей о том, что остается непонятным. И обязательно читать книги, дающие элементарное представление о богослужении, порядке его совершения и его символике (список таких книг см. ниже).

Впрочем, прежде чем говорить о самом богослужение, нужно, наверное, хотя бы немного сказать о месте его совершения.

Место совершения богослужения

Местом совершения богослужения является храм, который по достоинству именуется "домом Божиим" (подробнее о храме и о том, что находится в нем, мы расскажем в одном из последующих выпусков "Школы духовной"). Господь присутствует везде и во всем, и все — творение Его рук, однако в то же время храм — совершенно уникальное место на земле, место особенного Божественного присутствия, место, специально освященное епископом для совершения в нем церковных служб: Таинств и обрядов.

Если говорить о традиционной церковной архитектуре, то состоит храм из трех частей: алтаря, собственно храма и притвора. Алтарь — то, что в церкви ветхозаветной именовалось словосочетанием "Святая святых". Он символизирует собой небо, где пребывает в Своей неизреченной славе Господь; здесь совершается главное Таинство Православной Церкви — Евхаристия, и тогда алтарь становится той прибранной и устланной горницей, где состоялась почти 2000 лет тому назад Тайная Вечеря, на которой ученики и апостолы Христовы впервые непостижимым образом причастились Его Тела и Крови. В алтарь имеют право входить только священно- и церковнослужители, то есть духовенство и те, кто несет в храме алтарное (или, как говорят иначе, пономарское послушание). Перед алтарем, отделяя его от остального храмового пространства, возвышается иконостас.

Средняя часть храма, то, что называется храмом, знаменует собой мир людей, но мир уже оправданный крестной жертвой Спасителя, освященный Им. Здесь во время службы стоят и молятся верующие.

И, наконец, притвор, — пространство от входа в храм до его средней части, как бы преддверие храма, область соприкосновения земного и небесного. В древности здесь стояли кающиеся и оглашенные (люди, готовящиеся к Таинству Крещения), а сейчас притвор фактически "слился" с храмом. Как правило, здесь продаются духовная литература и свечи.

В силу различных обстоятельств некоторые виды богослужения по благословению священноначалия могут совершаться и вне храма, однако Таинства Евхаристии и Священства должны совершаться только здесь (в период гонений литургия служилась иногда и в частных домах, и в лагерях, но это — особые, исключительные условия).

Виды богослужения

По виду своему богослужение делится на общественное и частное. Об общественном можно сказать, что оно совершается от лица всей Церкви и по потребностям всех христиан (хотя бы в конкретном храме и присутствовало всего несколько человек, кроме священника и хора). Прежде всего, это Божественная Евхаристия, или, иначе, литургия, а так же вечерня, повечерие, утреня, полунощница и часы.

Частное богослужение совершается по нуждам и желаниям конкретных людей. Это так называемые требы: крещение, венчание, соборование, погребение и поминовение усопших, водосвятие, молебны и более мелкие последования, смысл которых — в освящении всех сторон жизни верующего человека.

Безусловно, богослужение общественное как по значению, так и по содержанию своему неизмеримо важнее. Но в то же время и сложнее, "непонятнее". Частное богослужение менее значительно, именно частно, подчинено определенным частным потребностям. Однако в то же время оно проще и оттого доступнее. Поэтому и можно видеть порой, как после литургии оживляются в храме люди, не отличающиеся глубокой, сознательной церковностью, — оживляются, когда после отпуста начинается панихида или молебен, то, что "понятно". Есть в этом глубокая неправильность, искажение правильного понимания церковной, богослужебной жизни. А причина чаще всего в том, что человек оказывается неготовым к самому минимальному труду: труду понимания, узнавания "нового", "сложного", труду учебы и роста. Кроме того, к сожалению, проявляется тут и самая распространенная и вместе с тем страшная болезнь современного человека — эгоизм: служба — общее, а треба — "личное". И оказывается, что "личное", "мое" — гораздо дороже.

А между тем само слово "литургия", которое в более широком смысле может быть отнесено не только к Таинству Евхаристии, но и ко всему церковному богослужению, означает не что иное, как "общее дело". Это то общее дело, посредством которого мы в Церкви действительно можем становиться единым целым, реально ощущать себя живыми "клеточками" таинственного Тела Христова. Это то общее дело, которое объединяет Ангелов Божиих и святых в их небесной славе и нас, грешных и немощных, на земле — с ними.

Игумен Нектарий (Морозов)

Некоторые книги о богослужении:

1. Всенощное бдение и литургия.
2. Устав богослужения в вопросах и ответах.
3. Священник Константин Субботин. Руководство к изучению Устава Богослужения Православной Церкви.
4. Священник Константин Никольский. Пособие к изучению устава богослужения Православной Церкви.
5. Протопресвитер Александр Шмеман. Введение в литургическое богословие.

http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/component/content/article/106-2011-01-24-13-03-32/1297-2011-02-11-02-45-00.html
 

Не так давно я смотрела «прямую линию» — т.е. такую передачу, где священник в прямом эфире отвечал на вопросы телезрителей — на екатеринбургском православном телеканале. В студию позвонила женщина из какого-то уральского городка; то, что она говорила, показалось мне поначалу очень странным: «Когда я шла на исповедь, я записала свои грехи на бумажке, батюшка эту бумажку порвал, но я не знала, что клочки надо сжечь, я носила их в сумке. Что мне теперь делать, исповедоваться еще раз, или как?..» Священник, присутствовавший в студии, объяснил звонившей, каким образом на исповеди отпускаются грехи, но не выразил при этом никакого удивления по поводу действий неизвестного батюшки, рвавшего после исповеди какую-то бумажку.

И вдруг я вижу, что этот явно неканонический обычай — разрывание священником бумажки, на которой исповедующийся записал свои грехи — получил распространение и в Саратове, и в других городах, где мне приходилось последнее время бывать по работе. Я выразила свое недоумение знакомому священнику, который, кстати, тоже рвет бумажки, если прихожане его об этом просят. Батюшка ответил, что это просто традиция, что ничего страшного в этом он не видит: «Многим людям это нравится, как-то успокаивает — зачем же им отказывать?»

Однако во мне это вызывает протест. Мне кажется, что Таинство Исповеди, Таинство отпущения грехов, установленное Церковью, в данном случае подменяется чем-то другим, возможно, магическим обрядом. Если человек считает, что без разрывания бумажки грехи не будут ему отпущены, значит, он в это Таинство просто-напросто не верит. А как неприятно видеть клочки «исповедных» листочков на аналое рядом с крестом и Евангелием! Так как же нам на все это реагировать?

Татьяна Васильева, читательница «Православной веры»

Отвечает игумен Нектарий (Морозов), настоятель Архиерейского подворья — храма в честь иконы Божией Матери «Утоли моя печали» города Саратова:

Записать свои грехи на листке бумаги, идя на исповедь,— это вполне приемлемая практика. Человеку ведь трудно припомнить все, что с ним произошло — даже если от последней исповеди его отделяет всего лишь неделя. Человек волнуется, его может одолеть рассеянность, да и враг может смутить. Тезисно, без подробностей записать свои грехи и воспользоваться этим листком бумаги как своего рода шпаргалкой вполне целесообразно.

Однако же нигде не сказано, что должно происходить вот такое ритуальное разрывание священником листка бумаги с перечнем грехов и последующее сожжение обрывков.

Таинство Исповеди включает в себя накрывание головы кающегося епитрахилью, прочтение разрешительной молитвы и священническое благословение. Брать из рук кающегося бумажку и ее разрывать — это обычай, не имеющий никакого сакрального значения, т.е. никакого отношения к отпущению совершенных грехов. Какое-то символическое значение здесь при желании можно увидеть — «…рукописание грех наших растерзавый». Но к самому Таинству это никакого отношения не имеет, это просто некое внешнее действие.

Правильно ли поступает священник, выполняющий подобные просьбы прихожан? Лично я этих бумажек не рву. Тем, кто об этом просит — объясняю, что на отпущении грехов это никак не скажется. Иначе — если не объяснять — со многими людьми происходят совершенно неприемлемые вещи: человек исповедался — может быть, даже со слезами,— над ним прочитали разрешительную молитву, но забыли при том разорвать бумажку, и он страдает, переживает, ему кажется, что исповедь его не совершилась.

Еще одна «безобидная» традиция, или, верней, народно-церковная примета связана с Таинством Крещения: в некоторых храмах постриженные волосы младенца или взрослого крещаемого закатывают в воск, вернее, в кусочек свечи, и бросают в купель. И все присутствующие, как правило, кидаются смотреть: плавают эти волосы или утонули. И делают из этого вывод о дальнейшей судьбе человека — скоро или не скоро он умрет. Это несовместимо с церковным, православным сознанием. Поэтому я, как настоятель храма, прошу священников подобного не делать.

Мне представляется, что при совершении Таинства лучше избегать действий, не включенных Церковью в чинопоследование, даже если они носят характер сложившейся традиции и представляются безобидными. Ведь сегодня в храм приходит очень много людей религиозно неграмотных, и риск возникновения у таких прихожан обрядоверия очень высок; особенно если до прихода в храм человек успел начитаться околоцерковной и прочей «эзотерической» литературы, побывать у экстрасенсов и т.п. Существуют общецерковные традиции — отирание губ платом после Причащения, помазание на полиелее, преподание просфоры после подхода ко кресту — но эти вещи логичны, как логично все правильное, и неслучайно носят общецерковный характер.

К сожалению, сегодня мы сталкиваемся с вещами совершенно неправильными. Например, такая практикуемая некоторыми лжестарцами «православная экзотика», как «лечение копием», к которому прибегают многие верующие и полуверующие люди. Действительно, есть определенный чин, в котором используется копие,— «на страсти, от недуга и немощи творимыя»; но он не имеет ничего общего с той практикой «лечения копием», которую точнее всего было бы назвать копьеукалыванием и которая небезопасна с медицинской точки зрения. Кроме того, это кощунственно, ведь копие в Церкви предназначено для того, чтобы вырезать из просфоры Агнца.

Приходилось слышать даже о таком методе «исцеления души и тела», как надевание на мирянина священнической фелони или головного убора — в некоторых монастырях, у некоторых скороспелых «старцев» с этим можно столкнуться. Ничего общего с церковной жизнью и с нормальной здоровой церковной практикой это не имеет. Но, к сожалению, для многих сегодняшних полуцерковных людей — чем чуднее, чем экзотичнее то действие, которое с ними производится, тем больше уверенность в его магической силе.

Вернемся к тому, о чем написала наша читательница, т.е. о практике разрывания листочков с грехами после исповеди. С психологической точки зрения, может быть, понятно желание человека разорвать после исповеди листок бумаги, на котором он записывал свои грехи,— чтобы больше к ним не возвращаться, больше о них не вспоминать, чтоб никто, наконец, как-то случайно этой бумажки у него не нашел. Но, если уж у вас появилось такое желание — лучше порвите свою шпаргалку (шпаргалку всего лишь, а не хартию грехов!) сами, не предлагайте священнику это делать. Порвите и выбросьте в ближайшую урну по выходе из храма — только и всего.

Что же касается обрывков бумаги на аналое… На аналое должны находиться только крест и Евангелие, присутствие на аналое каких-либо других предметов недопустимо.

Кто-то, прочитав все это, спросит, возможно: как же мне, человеку в Церкви малоопытному и — что естественно для начала пути — малознающему, разобраться во всем этом: что правильно, что нет? Я привел бы здесь, пожалуй, колоритное выражение протодиакона Андрея Кураева: входя в храм, надлежит снимать шапку, но не голову. Есть такая универсальная вещь как здравый смысл. Недаром святые отцы говорили, что ум — это то, что наименее повреждено грехопадением в человеке. Мы способны отличить разумное от неразумного, нормальное от ненормального. А если у вас возникли сомнения, возникли вопросы, то лучше задать их — не кому-то «знающему» из прихожан, а священнику. Задать не с вызовом, а с желанием разобраться. Потому что наше участие в церковной жизни должно быть сознательным: мы всегда должны понимать, что делается, и зачем.

Газета «Православная вера» № 2 (406) 2010 г

http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/duhovnayagizn/1282-2011-02-10-07-40-07.html

В нашей жизни часто случаются вещи, которые выходят за рамки нашего повседневного существования. Внезапная болезнь, уносящая жизнь близкого человека, авария или иной несчастный случай могут выбить из колеи любого, даже самого психологически стойкого человека. В чем причина таких страшных событий? Если Бог это воплощенное добро, то почему Он попускает происходить трагедиям? Есть ли в них некий духовный смысл или мы страдаем совершенно бессмысленно? Нет на земле человека, которого не волновали бы эти вопросы. Но свою особую актуальность они приобретают в дни Великого поста, когда каждый православный христианин старается жить на пределе своих духовных возможностей. Пролить на них свет мы попросили настоятеля храма в честь иконы Божьей Матери «Утоли моя печали», игумена Нектария (Морозова).

Основа жизни

—Отец Нектарий, понятно, что мы живем в, мягко говоря, несовершенном мире — мире, по слову апостола, лежащем во зле. И питать иллюзии по поводу легкой жизни без бед было бы наивно и с духовной точки зрения, вероятно, даже опрометчиво. Но специфика любых трагедий в том, что они как нож в спину. Как следствие рушится система координат, мы испытываем шок. Если цель таких страданий рай и спасение души, то почему они даются нам такой дикой ценой? Или это тот единственный случай, когда цель оправдывает средства?

— Если говорить о цели оправдывающей средства, то да — это тот единственный случай, где цель оправдана, потому что здесь действует Сам Господь. Когда люди стремятся к какой—то цели, они обычно пользуются средствами, которые не могут быть безболезненными для окружающих, и, естественно, они жертвуют кем—то ради чего—то. Если Господь действует суровыми и даже, как порой нам кажется, страшными средствами, то в конечном итоге никто ничем не жертвует, все только приобретают. Только это приобретение происходит не здесь, во временной жизни, а в вечности. Что до системы координат, наверно, она рушится потому, что была слишком некрепкой, неустойчивой и в конечном итоге неверной. Есть люди, их правда меньшинство, которые сами задумываются, а в той ли системе координат они живут, правильно ли смотрят на мир. И задают себе вопросы: а что будет, если я останусь нищим, бездомным, если от меня отвернутся все близкие и родные, если я заболею болезнью, которая оборвет мою жизнь, что у меня останется? Если человек приходит к выводу что не останется ничего, он начинает думать: а что же тогда может быть той единственной основой жизни, которая ее оправдает, даже если эта жизнь будет состоять из одних скорбей? И вот оказывается, что кроме веры, внутренней утвержденности в Боге и доверия Ему, негде черпать силы и негде найти оправдания всему, что с нами происходит. Лишь тогда, когда у человека утверждается в сердце вера в то, что есть жизнь вечная, для которой эта жизнь — только подготовка, появляются у него и силы достойно переносить все, что с нами происходит в этой жизни. Некоторые люди сами к этому приходят, другие, чтобы это понять, нуждаются в каком—то сильном потрясении.

— Получается, что Бог пытается наставить человека на путь истинный через потрясение. Но разве это гуманно? Разве нет в Его арсенале других, менее шокирующих средств?

— Смотря, что считать гуманностью. Понимаете, человек рискует прожить свою жизнь — временную, короткую, земную и ни разу не задуматься о вечности и перейти в вечность совершенно не готовым к ней, и для вечности погибнуть, оказаться неспособным в этой вечности жить с Богом. В вечности ведь нет трех положений, а есть только два — либо с Богом, либо без Бога. Одно состояние можно охарактеризовать как полноту счастья и жизни, другое — как отсутствие этой полноты и как следствие муку, которая уже ничем не утолима. И вот если для человека требуется настолько сильное средство, чтобы прозреть и начать готовиться к вечности, если это средство необходимо, можно ли винить Бога за то, что Он это средство употребляет? Наверняка бы Он употребил гораздо более мягкое средство, если бы оно могло подействовать. Почему когда человек попадает в больницу с онкологией, его начинают лечить химиотерапией? Потому что нет другого способа ему помочь. Если бы он был, врачи наверняка бы им воспользовались. А Господь — это самый совершенный врач, который не может ошибиться ни в диагнозе, ни в тех средствах, которые Он употребляет для лечения.

Есть очень неправильное, двойственное отношение к Богу и к тому, что происходит в мире. С одной стороны, большинство людей в течение жизни не задумываются о том, угодно Богу или не угодно то, что они совершают. Человек совершенно не хочет вторжения Бога в свою жизнь, он хочет исполнять свою волю, жаждет полной свободы, никем и ничем не ограниченной. А вот о последствиях этой свободы он, как правило, не задумывается. И лишь когда с нами происходит что—то страшное, когда нам встречается такой же человек, чья свобода ничем не ограничена, и в силу этого он считает, что имеет право взять в руки кирпич и ударить нас по голове, мы задаем вопрос, а куда же смотрит Бог. В то время когда мы отстаивали свое право жить по собственной воле, мы не задавались этим вопросом. Мы не хотим, чтобы Господь, ограничивал нашу свободу, но хотим, чтобы ограничил того, чья свобода опасна для нас. А как это может быть? Либо Господь дает свободу всем, либо Он всех свободы лишает. Он не тиран и не властитель. Он создал нас для того, чтобы мы либо избрали Его, либо от Него отказались.

Иногда лучше подождать…

— А где гарантия, что выбранное Богом средство подействует, что человек не озлобится, не впадет в отчаяние?

— Если человек искренен с собой и с другими людьми, то он в любой ситуации, как бы ни было тяжело, способен рассмотреть правду. Если у человека этой честности нет, он всегда найдет, на кого переложить вину за то, что с ним произошло худого. Вот вы решили кого—то обмануть, или я решил. И при этом я понимаю, что делаю то, что является грехом, и это Богу не угодно. Но я решил это сделать, и мне никто не указ, даже Господь. И если Он мне явится и скажет: не делай этого, я отвечу: «А почему? А я хочу!». И я это сделаю. А потом кто—то точно так же поступит со мной, ведь я этим кому—то зло причинил. А потом кто—то мне причинит зло, только большее. И я говорю: нет, вот то малое зло, которое я делал, было оправдано, а большее не оправдано. Господи, вот Ты здесь не должен вмешиваться, а там пойди и вмешайся. Это странная логика.

— Но разве правильно считать, что такие события всегда напрямую связаны с нашей греховностью? Ведь мы видим, как страдают порой совершенно невинные люди, которые ведут правильный с церковной точки зрения образ жизни. Святые и те страдали…

— Вопрос о соотношении воли человеческой и воли Божьей довольно сложный. Человек видит лишь фрагмент того, что с ним происходит, Господь видит целое. Поэтому нам сложно судить. Мы видим что, с человеком произошло несчастье, мы можем сказать, он плохой и поэтому с ним это произошло, и можем ошибиться. Или сказать: нет, он хороший человек, и Господь специально попустил это для его же блага, и тоже можем ошибиться. Мы не знаем, что в сердце у этого человека, это знает только Господь. Единственный случай, когда мы более-менее точно можем ответить на вопрос, «за что и почему», это когда дело касается нас самих: объяснение происходящему мы можем найти глубоко в своем сердце. Но здесь есть некоторые очень важные нюансы. Есть такой замечательный пример из одного патерика. Некоторый монах жил в пустыне вместе с известным старцем-отшельником. И по каким-то делам пошел в город и увидел, как в этом городе очень пышно хоронили знатного человека, который был известен своей порочной жизнью. Вернувшись в пустыню, он нашел старца, которого растерзали дикие звери и которого даже некому было похоронить. И вот он заплакал в страшном недоумении, не понимая, как такое могло случиться. Позже во сне он получил от Бога ответ на свой вопрос, который заключался в следующем. Этот богатый человек, грешный и нечестивый, имел в своей жизни несколько добрых дел, и за них Господь дал ему эти пышные похороны и хвалебные речи. Но в жизни вечной этот человек уже не получит никакого утешения, потому что его земная жизнь была наполнена злодеяниями. Что касается старца, он был действительно праведником, но в его жизни было несколько грехов, которые Господь хотел страданием очистить и изгладить. Но опять-таки эту логику может понять и принять лишь тот, для кого существует вечность. Человек, который смотрит на жизнь в плоскости временной, этого не поймет и не примет.

— А если человек не готов ждать, если он хочет справедливости уже сейчас, в этой жизни?

— А если он не готов ждать, тогда приходит порой болезнь и время ожидания сокращает. Скажите, как мы относимся к человеку, который забыл своих родителей, родивших его на свет, вырастивших его, и не хочет их ни видеть, ни знать? О таком человеке говорят, что он негодяй, отрекшийся от матери и отца. А как говорить о человеке, которого создал Бог, но которому нет никакого дела ни до Бога, ни до Его закона, ни до того воздаяния, которое Он уготовал каждому? Так и происходит некий выбор, который человек делает в своей жизни. Один живет для Бога и для вечности, другой полностью эту реальность игнорирует, но она от этого не становиться менее реальной.

О детях

— Когда со взрослыми происходят плохие события, мы это еще как-то можем принять. Но почему болеют и умирают дети? Они ведь ни в чем не виноваты…

— Вне церковной ограды я знаю очень мало родителей, которые, ожидая ребенка, делают все, что рекомендуют врачи. Перестают курить, употреблять алкоголь, друг с другом ругаться и на время беременности прекращают супружеские отношения. А ведь это совершенно очевидный духовный факт, что если родители воздерживаются от отношений в период беременности, рождается ребенок, скажем так, менее испорченный, чем родившийся у родителей, которые эту духовную истину игнорируют.

— А как же поговорка: сын за отца не отвечает?

— Ребенок за родителей не отвечает — с одной стороны, с другой грех — он как радиация, и ребенок волей-неволей несет на себе груз последствий всего того, что делали родители в течение своей жизни. Есть такая вещь как гены, она не духовный характер носит, а чисто биологический. Но ребенок получает либо дурную наследственность, либо положительную и никуда от нее не деться. Точно так же, только неким невидимым, незримым образом он получает и вот эту страшную радиацию — радиацию греха, которую родители приумножали в течение своей жизни. А за грехом всегда идет болезнь и в конечном итоге смерть. Вы можете сказать, что порой умирают дети и у глубоко верующих родителей и родителей, которых можно было бы назвать праведниками. Но для таких родителей смерть ребенка никогда не становится трагедией, потому что всегда присутствует понимание того, что Господь забрал его из этой жизни в тот момент, когда ребенок был более всего готов к вечности. Ведь Бог не хочет ни одного человека погубить, поэтому каждого забирает из этой жизни тогда, когда он максимально к этому готов. Либо когда человек исполнил в своей жизни ту меру совершенства, которую мог исполнить, либо когда он имеет риск уклониться в более дурную жизнь. Почему говорят, что хорошему человеку Господь в течение жизни постоянно посылает какие-то скорби, болезни и при этом никак не наказывает злодеев? А причина одна: Господь, собственно говоря, не наказывает, Он воспитывает. И для человека разумного и верующего болезнь или несчастье всегда станут основанием задуматься о своей жизни. Человек начнет искать связь между тем, что он делает, и тем, что с ним происходит. Таким образом, Господь его вразумляет. Если же человек совершенно игнорирует духовную реальность и для него даже элементарная человеческая мораль — лишь пустой звук, зачем его вразумлять и останавливать?..

Впрочем, получить окончательные ответы мы сможем лишь, когда предстанем перед Богом на Страшном Его суде. Мы увидим Бога и от Него получим объяснения всего того, что происходило с нами. Если бы мы все видели и знали уже в этой жизни, наша вера не была бы верой, а была бы рациональным знанием, не имеющим перед Богом никакой ценности. Не случайно апостол Фома слышит от Христа: что блажен не тот, кто увидел и уверовал, а тот, кто уверовал, не видя. Вот это и есть самая настоящая вера, достойная высокой награды.

Источник жизни

— И все же почему бы Богу иногда не вразумлять нас пряником? Почему именно кнут Он использует в качестве воспитательного средства?

— Первый пряник — это жизнь, которую Господь нам дает. Жизнь — это чудо, это дар, но кто ее так воспринимает, и кто благодарен Дарителю? Если вы мне что-то подарите, а я вас за это не поблагодарю или поблагодарю кого-нибудь другого, вам неприятно будет. Но дело не в том, что Богу неприятно, просто это неправильно. А все, что в отношении человека к Богу неправильно, не может не сказаться на его жизни. Есть один единственный источник жизни — Бог. Если говорить образно, есть каналы, по которым мы эту жизнь получаем, поскольку сами в себе мы жизни не имеем. Как ток бежит по проводам и достигает лампочки, которая загорается, точно также в нас вливается жизнь. Но когда человек от Бога сам отворачивается, он «перекручивает» эти каналы и жизнь перестает его достигать и иссякает в нем. Это проявляется постепенно ― в виде болезней, несчастий, уныния, которое сегодня называют депрессией и которое приводит человека вообще к нежеланию жить. И это проявляется не только на нас, но и наших близких. Слова Достоевского о том, что каждый перед каждым виноват, это не просто психологический образ, а очень существенное наблюдение, которое имеет реальное подтверждение. Каждый человек является либо сосудом благодати, либо сосудом, вмещающим в себя иную, темную силу.

— Разве не в силах Бога наполнить этот сосуд тем, чем Он Сам считает нужным, ведь Он всесилен?

— Есть очень хороший по этому поводу афоризм. Некоего богослова спросили, может ли Бог создать камень, который Он не мог бы поднять. Если Он может создать такой камень, а Он может, потому что Он всесилен, то как же Он не сможет его поднять, значит, опять не всесилен? Такая вот ловушка. А ответ очень простой — такой камень уже создан, это человеческое сердце. Бог не может его поднять, но не потому, что не способен, а потому что тот закон, который Он установил и который является основой бытия, предполагает отсутствие насилия. Вы хотите быть живым свободным человеком или биологическим роботом, в которого можно вложить программу и заставить ее выполнять?

Может ли Бог наполнить нас благодатью? Да, теоретически может. Но человек сгорит от этой благодати. Ведь что такое ад на самом деле? Апостол Павел говорит, что в вечной жизни Бог будет «всяческая во всех», то есть повсюду. Откуда же ад, страдания? А вот отсюда страдания. Для одного благодать будет радостью и утешением, а для другого — огнем, который его сожжет. Наполните сатаниста благодатью, и он сгорит. Или хотя бы приведите в храм, и он не сможет там находиться, возможно, он упадет на пол и будет биться, и его придется вынести. Вот это его ад — уже здесь на земле.

Свобода выбора

— Еще говорят, что Бог дает столько страданий, сколько человек способен перенести. А где мера этой переносимости и что она вообще значит?

— Это значит перенести событие с пользой для себя, иметь силы не сломаться и не погибнуть от него.

— А где критерий этой пользы, его можно как-то определить?

— Если мы говорим о том, что Господь старается принести нам пользу не здесь, в этой временной жизни, а в жизни вечной, то мы должны говорить в первую очередь о той духовной пользе, которую человек может получить. Сможет, если захочет. Есть и другие слова апостола Павла, он говорит о том, что «любящим Бога все содействует ко благу». Кто-то причинил нам зло? ― Но если мы по-настоящему верующие люди, это, безусловно, обратится нам во благо. По-разному: кого-то это смирит, кого-то удержит от каких-то поступков, о которых он потом жалел бы, другого заставит глубже войти в себя и жить той глубиной внутренней жизни, которой бы не было без этого события. А человека, который не знает и не хочет знать Бога, это озлобит, ожесточит и возможно даже погубит. Каждая жизненная ситуация может быть повернута и к нашей пользе, и к нашему вреду. Сатана, когда он пытается погубить человека, досадить ему, тем самым тоже может принести ему благо. Мы знаем историю с праведным Иовом. Сатана попросил у Бога позволения искушать праведного Иова, он отнял у него все по попущению Божьему — здоровье, имущество, детей. И вместе с тем мы знаем, что праведный Иов все это снова обрел еще в этой жизни и гораздо больше он обрел в вечности. И сколько таких праведных Иовов было на протяжении всей истории человеческого рода. Множество, просто один из них упомянут в Священном Писании. И рядом с праведным Иовом мы видим его жену, которая говорит: похули Бога и умри. И другие хулят Бога и умирают. Но этот выбор каждый делает сам, потому что каждый сам отвечает за свою жизнь.

Роскошь быть мужественным

— Но почему один человек может вынести больше, другой меньше? Что это, качество личности, сила воли, степень жизнеспособности или глубина веры?

— Все эти факторы вместе, конечно. Понимаете, вера требует очень большого мужества души. Верить, не будучи мужественным человеком, очень сложно. Но мужественным человеком может быть и человек слабый, и больной, и боязливый и даже очень малодушный. Просто один решается быть мужественным, а другой не решается. Меня всегда поражал один пример. У Сент-Экзюпери есть герой, летчик Гийоме из «Планеты людей», его самолет потерпел крушение в Андах. И он на протяжении очень долгого времени шел, потом полз через снега, и он мог замерзнуть каждый день. И он каждый день замерзал, засыпал, но потом вставал и снова шел. Он понимал, что если он замерзнет, и его не найдут, то его семья не получит той страховки и того содержания, которые должна была получить, если его все-таки найдут. Поэтому у него была конкретная цель — замерзнуть там, где его найдут. А что такое замерзающий человек, какую он испытывает боль и страдания, это ни с чем не сравнишь…И вот он добрался до людей — существо, которое уже и человека мало напоминало. Но он шел, хотя другой бы на его месте давно замерз…

Я не говорю о временах мученичества, можно вспомнить время второй мировой войны. Почему один человек шел на пытки, но не предавал тех, чья жизнь от него зависела, а другой сдавал всех? Можно ли сказать, что это зависит от физических сил, от крепости? В фильме Ларисы Шепитько «Восхождение» по повести Быкова есть два партизана, один сильный, уверенный в себе, замечательный воин, другой слабый и больной, по вине которого они даже попали в плен. И вот этот больной проявляет чудеса мужества и ни на грамм не колеблется. А сильный ломается сразу, потому что больше всего он хочет жить. Получается, что этот выбор есть не только у верующего человека, но и у человека неверующего, но который имеет более высокие идеалы, нежели жизнь сама по себе - как некое животное стремление жить во что бы то ни стало.

— Если наши несчастья во многом происходят по нашей же вине, можно ли себя как-то застраховать от таких событий или это как в лотерее — никогда не знаешь, какой билет вытянешь в последний момент?

— Нет, застраховать себя нельзя. Да в этом нет и нужды. Нужно просто жить и стараться исполнять волю Божию о нас, ту волю, которая полнее всего выражена в Евангелии. И делать это надо не для того, чтобы с нами «чего-то не стряслось», не из рабского страха, а ради того, чтобы быть с Богом, чтобы ничто нас от Него не отлучало. А если случится поскользнуться, упасть, в чем-то отступить от Бога, то опять-таки ― не надо бояться «последствий», надо просто снова вставать и идти вперед.

Вообще, знаете, нет ничего в жизни страшнее, чем… бояться. Страх делает человека рабом ― что бы этот страх не внушало: болезнь, несчастье, потеря, смерть. Нужно помнить, что все, что не убивает нас, делает нас лишь мужественнее и сильнее… Убивает только грех, и не просто грех, а грех нераскаянный, с которым нет никакого желания расставаться. Только его и надо бояться, только он, этот грех, по-настоящему страшен.

Беседовала Елена Балаян
Газета "Саратовская панорама" №№ 13-14 2009г.

http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/duhovnayagizn/1281--l-r-.html

Никогда бы не подумала, что буду вести беседу со священником обо всем том, что интересует простого обывателя. Вы, кстати, замечали, какие священники далекие, казалось бы, от всего мирского? Черная ряса, отрешенный взгляд в пустоту (или в вечность?), строгость, непоколебимость, суровость — классика образа. Они вообще когда-нибудь смеются? О чем они думают, чем дышат, куда идут после богослужения в церкви? И неужели они знают что-то такое, чего не знаем мы?

Я поговорила с игуменом Нектарием (Морозовым), настоятелем Архиерейского подворья — храма в честь иконы Божией Матери «Утоли моя печали» г. Саратова и узнала то, что хотела.

В.Ф. Отец Нектарий, образ священнослужителя – в глазах большинства людей нечто особое. В вашей среде специально создается впечатление о священнике как о сверхчеловеке, который познал истину в последней инстанции, и теперь снисходит до простых смертных, всем своим видом показывая, насколько мы ничтожны и жалки перед ним?

Игумен Нектарий. Честно говоря, для меня этот вопрос очень странен. Что такое священник? Этот служитель Божий, но его служение как раз и заключается в том, что служит он людям. «Раб рабов Божиих» ― это один из забытых титулов римского папы, но его можно было бы усвоить и любому священнику, потому что он очень хорошо отражает суть тех взаимоотношений, которые устанавливаются между пастырем и паствой. И, разумеется, надменности, «отстраненности» места в этих отношениях быть не должно.

В.Ф. Но, согласитесь, порой случается, что смотришь на священника, а он словно тебя не замечает. Высокомерие, снисходительность, а иногда полное игнорирование. Все эти качества присущи некоторым представителям Церкви.

Игумен Нектарий. Есть фактор простой человеческой немощи, усталости. На одного священника порой приходится слишком много людей. Представьте семью, в которой 15 детей. Наверное, внимания в ней на всех не хватит, и кому-то его достанется меньше. Так же и в Церкви. Это, конечно, не оправдывает священника, который проявил невнимание или был недостаточно приветлив с кем-то, но принять к сведению эти обстоятельства все-таки нужно.

Может ли у священнослужителя развиться чувство собственной значимости? Ведь с вопросами к нему обращается большое количество людей, они нуждаются в нем… Да, такой соблазн существует. Но есть и другая грань ― это ни с чем не сравнимая ответственность, которая на священнике лежит. И она смиряет того, кто ее осознает, хотя ростки гордыни могут пробиваться в душе каждого человека, в том числе и священника.

В.Ф. Но ведь гордыня грех?

Игумен Нектарий. Да, гордыня — грех. Но я еще раз повторюсь: ответственность смиряет. Господь говорит в Евангелии: «Без Меня не можете делать ничего». И священник это понимает лучше, чем кто бы то ни было. В Писании несколько раз повторяются слова: «Бог гордым противится, смиренным же дает благодать»…

Я думаю, то, о чем вы говорите, — это скорее внешнее впечатление, и оно очень часто бывает обманчивым. Вам может показаться, что священнику «нет до вас дела», а на самом деле может быть так: в этот момент он плохо себя чувствует, у него болеет жена, дети, он терпит нужду... И потом, любому священнику приходится у множества людей принимать исповедь, а что это такое? Ведь люди говорят на исповеди о самом страшном, что есть в их душе. И священник выслушивает не одного-двух, а десятки, сотни людей, и видит, что кто-то оставляет свой грех, меняется к лучшему, а кто-то нет. И свидетельство пред Богом, ответственность за этих людей ему приходиться нести на себе. Попробуйте, примерьте на себя эту ношу.

В Церкви работают не только священнослужители, но и миряне, и им тоже приходится непросто. Наверное, все, кто заходит в храм, в первую очередь общаются с теми, кто стоит за свечным ящиком. В их адрес тоже часто высказываются и обиды, и упреки. Однажды мы провели эксперимент: предложили журналисту светской газеты взглянуть на проблему с другой стороны «прилавка» — поработать за свечным ящиком. И эта девушка многое поняла для себя. Весь день, с 7 утра до 8 вечера — приходят люди, и каждый — со своим настроением, часто отнюдь немирным, со своими проблемами, кто-то — с самым настоящим глубоким горем. Весь день приходится отвечать на вопросы, или очень похожие, или совершенно немыслимые… В храме не бывает выходных, «санитарных дней», храм не закрывается на обед, и поэтому, конечно же, работающие здесь люди чисто по-человечески устают.

Могу дать один совет. Если вы хотите серьезно поговорить со священником, посоветоваться с ним относительно какой-то жизненной ситуации или в первый раз исповедоваться, лучше всего прийти в будний день или договориться о встрече предварительно. Вряд ли священник сможет уделить вам максимум времени и внимания в воскресный день или в праздник, когда он один должен исповедовать и причастить полторы сотни человек. И я думаю, что это вполне можно понять.

Кроме того, если разговор с одним священником вас чем-то разочаровал, в городе, где много храмов и священников, надо постараться найти того, кто ответит на ваши вопросы, к кому расположится душа.

В.Ф. А почему большинство священников не смотрят прихожанам в глаза, а если и смотрят, то взгляд проходит словно «сквозь» человека, как будто его нет? Может, это, конечно, мое сугубо личное мнение, но все же.

Игумен Нектарий. Все люди держат дистанцию в общении, ведь можно «перейти грань», проявить фамильярность, которая не всегда приятна. Поэтому священник своим поведением оберегает свое достоинство и сохраняет достоинство другого человека. До революции культура поведения воспитывалась в семье, с раннего детства, сейчас же большинству из нас приходиться учиться этому с нуля. Смотреть в глаза собеседнику или нет – решать священнику. Опять же, вам ведь может не понравиться его взгляд…

А может быть и такое: человек поговорил со священником и ему «не понравилось» то, что он сказал, но в этом нет вины священника. Ведь часто человек приходит в храм вовсе не в поисках Бога и с желанием изменить жизнь, а «по нужде», в качестве потребителя, воспринимая Церковь как «комбинат ритуальных услуг». Это не только неправильно, это очень страшно. Например, человек приходит к священнику и говорит: «У меня проблемы, помогите». На что тот отвечает: «Вы сами себе должны помочь: открыть свое сердце Богу, признать свой грех, покаяться и больше не совершать такие поступки». Ведь, чтобы получить что-то от Бога, надо сначала отдать Ему самого себя. А человек спрашивает: «Так, значит, вы ничего не сделаете?». Священник опять объясняет: «Я буду за вас молиться, но, прежде всего, вы сами должны сделать первый шаг». Часто человек этого не понимает или не хочет понимать, уходит, ищет помощи в других местах, у бабок-знахарок и прочих, никакой пользы не получает и, в конце концов, возвращается в Церковь совсем «больной». Священники сталкиваются с этим практически ежедневно, и от этого тоже устают.

У меня лично был случай, когда я говорил с человеком о крещении. Говорил о том, как должна измениться жизнь человека, о недопустимых грехах, о тех вещах, от которых следует отказаться. Беседа длилась минут пять: этот человек ушел, ему не понравилось то, что я говорил, хотя я говорил только то, что написано в Евангелии.

Надо понимать вот что: священник – не психолог, он не может подстраиваться под кого-то, под его настроение и обстоятельства. Он должен свидетельствовать об истине, напоминать о том, что есть законы, данные Богом человеку, и если люди преступают эти законы, они сами себя делают несчастными. Скажем, живут люди гражданским браком – в этом случае священник должен сказать им, что они совершают грех. Как врач должен засвидетельствовать болезнь, поставить верный диагноз, для того, чтобы назначить лечение. Например, если доктор скажет больному, что у него все в порядке и он уйдет, довольный, то болезнь разовьется, и вскоре этого пациента привезут обратно уже на каталке. Врач должен всегда говорить правду, если он хочет человеку добра, исцеления. Священник — тоже.

В.Ф. Хорошо, с этим разобрались. Есть традиция целовать священнику руку. Разве это не унижает человека?

Игумен Нектарий. Священник, благословляя кого-либо во имя Святой Троицы, осеняет его крестным знамением и это лобызание десницы относится не к нему, как человеку, а духовно ― к Самому Богу. Иерей, совершающий Таинство Евхаристии, является при этом как бы «руками Божиими». Поняв это, люди перестают смущаться. И два священника, встретившись, целуют друг другу руки. Кому-то это может показаться странным, но когда человек начинает жить жизнью Церкви, принимает христианство в целом, то принимает и его традиции.

В.Ф. Да, но вполне, наверное, было бы неплохо пожать священнику руку как обычному человеку… хотя опять же панибратство до добра не доведет. Вы, кстати, всегда в рясе ходите, чтобы все сразу были в курсе, что за человек перед ними?

Игумен Нектарий. Есть правила, которые предписаны священнику согласно его сану. Ряса – богослужебное одеяние. Для других моментов жизни существует подрясник. Вообще, священный сан – это не то, что можно с себя «снять». Военнослужащий или милиционер бывает «при исполнении» или нет, он действует в рамках трудового договора, и в свободное время может снять форму и выглядеть, как обычный гражданин. Священник давал клятву перед Богом и не должен ни на минуту забывать о ней. Подрясник, в том числе, всегда напоминает ему о том, что он священнослужитель. Допустим, ты идешь по улице, а кто-то, прошедший мимо, задел тебя. Тебе, как любому человеку, может, и захочется что-то ответить, — но ты посмотришь на себя и промолчишь. Наше облачение – это лекарство против нашей человеческой немощи. Кроме того, священник всегда должен быть готовым к тому, что, увидев его, кто-то из верующих захочет к нему обратиться. Так что носить особую одежду для священнослужителей – не прихоть, а долг.

В.Ф. А как же на пляже? Или священники не ходят в подобные места?

Игумен Нектарий. Священник сам для себя решает, идти ему на пляж или нет. Можно посмотреть на примеры тех стран, где не было гонений на духовенство, где вид священника на улице, в общественных местах привычен — в Греции, на Кипре. Там священник в облачении запросто может пойти позавтракать в ресторан. У нас же это целое событие — таков менталитет. Но главное не то, может священник куда-то пойти или не может. Во всех случаях он обязан так устраивать свою жизнь, чтобы это никому не было соблазном и не приносило вреда.

В.Ф. Ясно. И последний вопрос, отец Нектарий: а что потом? После смерти священники попадают в рай?

Игумен Нектарий. Бог дарует священнику Свою благодать, которая позволяет ему совершать богослужение, таинства. Господь поддерживает священника, помогает ему, но по смерти строго спросит с него: как он распорядился порученными ему дарами? Священник даст Богу ответ не только за себя самого, как любой человек, но и за всех людей, порученных ему Богом. Это та страшная ответственность, о которой я говорил в начале. А возможность стать святым и вечно пребывать с Богом есть у каждого из нас — и священнослужителей, и мирян.

В.Ф. Спасибо за этот разговор

Беседовала Виктория Федорова
Материал газеты «Взгляд»

Протоиерей Андрей ТкачевВсего одна притчаПритча – это не история. Но притча о богаче и Лазаре имела и в истории свое воплощение. В истории был человек, которого тоже звали Лазарь. Он воскрес по слову Христа, но его воскресение никого из неверующих не убедило в Божественности Иисуса. Слова: «Если и мертвец воскреснет, не поверят», – исполнились буквально. Такова упертая сила неверия. Ее мы тоже можем увидеть в притче о богаче и Лазаре наряду с похвалой великой силе Писания, наряду с тайным внутренним богатством Лазаря и внутренней нищетой богача

14 просмотров

Цикл бесед со схиархимандритом Илием (Ноздриным).

Есть вещи, о которых мы редко говорим, но которые при этом очень важны. И сказанное слово, может быть, не изменяет ничего радикально, однако дает возможность задуматься — и что-то изменить.

Как-то случайно, по ошибке, один человек, Владимир Кузин, прислал нам этот маленький, но очень страшный рассказ, точнее — зарисовку из жизни.

"В конце декабря я стал свидетелем такого случая.

В окне шестого этажа одной из малосемеек по улице Тракторная показался маленький ребенок. Он влез на подоконник и принялся барабанить ручонками по стеклу, отчего… рама подалась, и окно распахнулось настежь… Я замер от ужаса. Проходившая мимо женщина в сером пальто, тоже увидев малыша в окне, вскрикнула: "Батюшки!..". Мы привлекли внимание прохожих, и вскоре возле дома образовалась толпа. Одни из собравшихся качали головами, другие что-то горячо обсуждали. Были и просто зеваки, молча и с любопытством наблюдавшие происходящее.

— Как же оно раскрылось, неужели нельзя было как следует закрыть на задвижку? — обратилась к присутствующим женщина в сером пальто.

— А я удивляюсь: где родители ребенка?— пожал плечами мужчина в очках.— Наверное, бегают по магазинам, продукты к празднику закупают…

Тем временем малыш наклонил головку и посмотрел вниз. Толпа как один ахнула.

— Если встанет на жестянку, как пить дать поскользнется и брякнется,— сделал вывод подросток.

— Глупыш, хоть бы за ручку рамы взялся…— вторила ему его подруга.

А подошедший к дому молодой человек в кожаной куртке, посмотрев вместе с присутствующими наверх, внезапно кинулся в подъезд.

— Случайно, не отец? — полюбопытствовал мужчина в очках.— Если нет, то как он дверь откроет?

— Да пускай хоть выломает,— ответила ему женщина в сером пальто.— Все равно молодец! Ведь нужно что-то делать!

Толпа замерла в ожидании развязки…

Минут через пять молодой человек в кожанке выбежал из подъезда со связкой ключей в руках и кинулся к стоявшему у стены дома "Москвичу". Быстро сев за руль, он включил двигатель и, дав газу, отъехал немного в сторону. После чего, заглушив мотор и выйдя из машины, еще раз поглядел на открытое окно с ребенком.

— Ну что, Дима?! — раздался с балкона второго этажа женский голос.

— Теперь нормально,— ответил хозяин "Москвича".— Если что — не заденет! А то бы лобовое стекло, наверное, вдребезги!..

И в этот момент показавшаяся в злополучном окне шестого этажа молодая женщина с мокрыми волосами и в банном халате схватила малыша.

— Очевидно, мамаша,— отозвались из толпы.— Видать, плескалась под душем…

— Хорош был бы ей подарочек к Новому году, если б ее сорванец сделал хотя бы шаг вперед,— заметил кто-то из присутствующих…

Постепенно толпа рассеялась… И только молодой человек в кожаной куртке еще долго и напряженно всматривался то вверх, то вниз — очевидно, прикидывая, угодил бы ребенок на лобовое стекло его автомашины или нет, если б все же вывалился из окна".

Тут даже и комментировать что-либо трудно. Но по какой-то ассоциативной связи вспомнилась другая — в чем-то очень похожая и в то же время совсем непохожая ситуация, рассказанная человеком иного поколения.

Москва шестидесятых годов, большой многоподъездный дом на Кутузовском проспекте. И вдруг на его крыше появляется женщина. Это так странно, что ни у кого нет сомнения: она хочет броситься вниз. Хочет — но ей страшно, она не решается прервать жизнь вот так, сразу. И это колебание дает шанс — не ей, а людям, захотевшим ее спасти. Откуда-то появилось одеяло, растянутое в разные стороны руками нескольких мужчин… И до тех пор, пока она все-таки не прыгнула вниз, они ждали, забыв про личные дела и обстоятельства. У них в этот момент было одно личное дело и одно личное обстоятельство: спасти человека. И они ее действительно спасли. Каким-то чудом поймали в это самое одеяло, женщина осталась жива.

Вряд ли, только сравнив два этих эпизода, можно говорить о том, как изменились люди, какими холодными и безразличными к чужой боли они стали. Но таких эпизодов — множество, из них буквально соткана серая и жесткая ткань нашей действительности. И только изредка на ней мелькнет неожиданная, яркая "заплатка" сострадания и участия. Не люди — мы, мы сами становимся холодными и безразличными, и оттого так часто жестокими, причем даже к самым близким и родным людям. Это и вправду одна из самых страшных примет нашего времени, именно поэтому так тяжело становится зачастую жить.

Есть такая сказка у Вильгельма Гауфа — "Холодное сердце". Она невелика, и сюжет ее достаточно прост. Бедный угольщик из Шварцвальда, Петер Мунк, "малый неглупый", начал тяготиться малодоходным и, кажется, совсем непочетным ремеслом, унаследованным от отца. В какой-то момент, наблюдая за людьми, которые, как виделось ему, преуспели, он даже сказал себе: "Так дальше не пойдет!". Но дальше этого и сам не пошел, потому что из всех мыслей о том, как вдруг заполучить много денег, ему не нравилась ни одна.

Однако появляется дух-искуситель, некто загадочный, известный в этих краях как Михель-голландец. Он обещает золотые горы, а взамен просит пустяк — сердце Петера, живое, умеющее биться и болеть сердце. "Зачем оно тебе, зачем тебе его тревоги и страхи, его трепет?" — спрашивает Михель угольщика. И перед взором ошеломленного Петера разворачивается поразительная панорама: целая выставка человеческих сердец, которые в склянках с прозрачной жидкостью хранятся в страшном доме Михеля. Может быть, он бы и испугался, и отступил. Но… он увидел, чьи это сердца — самых известных, самых уважаемых, самых богатых людей в округе. И он сдался, отдал свое сердце, получив взамен сердце каменное, сердце холодное, совершенно нечувствительное ни к радости, ни к горю — к своему или к чужому.

Голландец сдержал свое обещание. Петер разбогател, приобрел положение, поездил по свету… Он получил все, о чем мечтал. Но был ли он счастлив? Нет, потому что каменное сердце оставалось бесчувственным. Он не мог испытывать боли. Зато пресыщенность, скука стали его уделом.

Чем-то надо было наполнить эту образовавшуюся вдруг пустоту. И Петер стал работать, сделался, как бы мы теперь сказали, финансовым гением. Но главным в его бизнесе было ростовщичество. И десятки обездоленных, всего лишившихся людей, их жены плакали у него перед домом, умоляя простить долг, спасти, вернуть их к жизни. Однако каменное сердце не знало жалости, с каждым днем оно становилось все холоднее и жестче. Петер спускал с цепи собак, и люди разбегались в страхе.

Его не трогал вид нищей матери, которая, опираясь на палку, преодолевая тот же страх, все-таки приходила иногда к его сияющему огнями дому. Порой он бросал ей какую-то мелкую монету, порой — не давал ничего, но раз за разом его все больше и больше раздражала эта настолько знакомая сгорбленная фигура, эти когда-то такие родные черты лица.

Он наконец женился — на Лизбет, самой красивой и самой добродетельной девушке в Шварцвальде. Ее отец, даже не спросив дочери, поспешил ответить согласием знаменитому богачу. А она была так смиренна и послушна, что не сказала ни слова вопреки.

Жизнь ее превратилась в сущий ад. Ее — живое — сердце разрывалось, когда она, не удержавшись, подавала какой-нибудь несчастный пфенниг бедняку, а муж разражался проклятиями, словно его лишили всего состояния. И однажды произошла трагедия. Подав втайне от Петера кружку вина и кусок хлеба какому-то старику, она попалась: муж увидел все это. В гневе он ударил Лизбет по лицу, и она упала бездыханной… И тогда начался его ад. Да, у него было каменное сердце, но сам он все-таки остался живым человеком.

Сказка есть сказка. Петер в конце концов получил назад свое сердце. А когда он горько плакал, вспоминая свою жестокость, тех бедняков, которых разорил, преданную мать, убитую жену, то Господь смилостивился над ним. Пришли живая Лизбет и мать, простившие его. И он был счастлив в своем обычном деревянном доме, с любимой женой и детьми и часто повторял: "Лучше довольствоваться малым, чем иметь золото и всякое добро, но при этом холодное сердце".

Как часто страшное "чудо" потери живого сердца совершается сегодня! И совсем не обязательно, чтобы происходило это с политиками или олигархами, с теми, кто решился ради достижения поставленной цели пойти на все. Эти люди "не ведают, что творят", но притом зачастую знают, что делают, какой ценой платят — они, а чаще другие — за желанный успех.

Важнее другое: мы все сегодня рискуем ощутить однажды холод камня в своей груди. Жизнь человека в наши дни превращается в жалкий и бесцельный бег белки в колесе. Колесо крутится, и только поэтому надо бежать. И трудно поверить, что надо всего лишь остановиться, чтобы остановилось и оно, и уже самостоятельно регулировать скорость движения впредь. Но кто-то раскручивает колесо. Кто-то… Об этом "ком-то" замечательно сказал преподобный Макарий Египетский: "Сатана просеивает нас в своем решете, словно пшеницу".

Этот бег лишает нас возможности думать глубоко и всерьез, чувствовать по-настоящему, лишает, по сути, возможности жить. И жизнь становится выживанием, скольжением по блестящей ледяной поверхности, под толщей которой лишь угадываются неясные очертания чего-то важного, так и не понятого, даже и не увиденного как следует. И не только важное для нас там, под спудом льда. Туда загнано и страшное: нищие старушки с пенсией, похожей на насмешку, умирающие на улицах люди, давно уже потерявшие человеческий облик, но оставшиеся людьми, там война, там смерть, там же — оправдывающая все это ложь. И мы спешим мимо этих картин, как бы не замечая их.

И сердце… атрофируется, что ли? Да, делается точно искусственным, может, не всегда каменным: иногда резиновым, иногда пластиковым, иногда каким-то еще. И мы делаемся такими, какие мы есть: людьми XXI века, способными беспокоиться о том, чтобы ничего не случилось с нашей машиной (домом, дачей), и равнодушно глядящими на ребенка, который вот-вот выпадет из окна. И в искусственное, мертвое сердце не входит Господь.

Как сохраниться, как уберечься от такой беды, которая тем-то и страшна, что когда она приходит, то уже и не понимаешь, что это — беда? Ведь трудно противостоять общему течению, общему бегу, подмене жизни — выживанием. И реальность — лучшее тому свидетельство.

Наверное, есть только один такой способ, простой и многими забытый —довериться Богу, отдать Ему свою жизнь, свое сердце, чтобы Он Сам сохранил его для нас. И не требовать чего-то "конкретного" взамен, а принимать, что даст Господь. Ведь только Он знает, что нам на самом деле нужно. Решиться прекратить бег и просто начать жить, не боясь куда-то не успеть, отстать. Жить по совести, по-Божьему, но без этой несчастной спешки. Жить и "искать прежде всего Царствия Небесного", твердо веря, что прочее приложится.

И еще. Мы не можем спасти всех погибающих, не можем помочь всем нищим, не можем исцелить всех страждущих. Но мы верующие люди, и мы имеем возможность откликнуться на любое несчастье, на любую боль. Потому что есть Господь, видящий и знающий все это. И есть мы, могущие сострадать и молиться. И Господь ждет нашей молитвы, словно "повода", чтобы оказать кому-то милость.

Игумен Нектарий (Морозов)

http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/fashion-trends-all-over-the-world/1245-2011-01-27-11-49-31.html

Есть в нашей жизни то, что можно было бы условно назвать «пробными камнями». Ударяет «пробный камешек» в сердце человека, и вдруг обнаруживается его отношение — к людям, к жизни как таковой, к Богу. «Восхождение» и есть такой пробный камень, и действительно интересно и вместе с тем важно — как по-разному отозвались на соприкосновение с ним разные — но все верующие — люди.

Нельзя стать предателем на время

Есть произведения искусства, при знакомстве с которыми становится очевидно: сам человек, каким бы талантливым он ни был, не смог бы создать такого романа, такого полотна, такой симфонии… И верующий человек говорит порой в таких случаях: «К этому прикоснулся перст Божий». А что касается «Восхождения» Ларисы Шепитько, то, кажется, Господь вдохнул в эту картину некое дыхание жизни. Она и воспринимается как самая жизнь, ее трудно пересказать, указать на какие-то яркие моменты — вся «яркость» здесь в глубине, на уровне таких переживаний, которые почти невозможно бывает облечь в словесную форму.

У «Восхождения» есть своя история — непростая, но объясняющая, тем не менее, как подобный фильм мог быть снят и показан в советское время. «Религиозная притча» — так он был оценен, и эта оценка, безусловно, правдива. Поэтому, несмотря на все внешние обстоятельства, которые помогли фильму состояться (или, наоборот,— смотря на них), хочется сказать, что он воспринимается как чудо, особенно когда представляешь себе 1976 год, когда работа над ним была завершена.

Пересказать его действительно трудно — да и нет, наверное, нужды. Лучше его посмотреть, точнее — пережить. Но об одном все-таки хотелось бы сказать.

Много говорилось и написано много про фильм, ставший своего рода прорывом,— про «Остров» Павла Лунгина. И по достоинству — это явление, причем не только кинематографическое, но и духовное. Однако позволю себя такое мнение: «Остров» — фильм о том, что «Бог есть» и есть покаяние, фильм для людей, которые еще не пришли в храм или же только-только переступили его порог. А забытое, ушедшее в прошлое «Восхождение» — фильм практически о том же, только уже для людей церковных.

«Остров» говорит: что бы ни совершил человек, у него всегда остается возможность покаяться, «заслужить» прощение. Но мы об этом итак хорошо знаем, даже слишком хорошо — настолько, что «грешить с надеждой на покаяние» присуще едва ли не большинству из нас. А пожалуй что и большинству. «Надо бояться греха? — Не надо! Ведь есть покаяние…».

А «Восхождение» открывает иную, крайне важную собственно для нас грань этой же реальности: покаяние есть, но вместе с тем в жизни конкретного человека может уже не оказаться для покаяния ни времени, ни места, ни возможности.

В фильме несколько действующих лиц, и практически каждое очень запоминающееся, яркое — будь то немецкий староста, оказавшийся связником партизан, молящийся в ночи перед казнью о милости и прощении Божием, или еврейская девочка Бася, от которой требуют, чтобы она выдала тех, кто прятал ее у себя, или следователь Портнов, который продал душу одновременно немцам и диаволу и уверен: после смерти нет ничего. Но главная драма разыгрывается между двумя товарищами-партизанами — Сотниковым и Рыбаком.

Сотников не допускает возможности даже мельчайшего, даже ничего не значащего компромисса. Он не сильный физически человек, он нездоров, он, как и каждый из нас, боится боли. Но после того, как на его груди была выжжена огромная звезда, он, придя в себя, задается лишь одним вопросом: не слишком ли сильно закричал в последний момент, уже теряя сознание? И друга, Рыбака, который вовсе не пострадал, спрашивает в первую очередь тоже об одном: выстоял ли он?

Рыбака же заботит совсем другое: он страшно, как-то по-животному хочет жить. Во что бы то ни стало, наперекор всему. И ему непонятна бескомпромиссность Сотникова. Он считает, что надо выкарабкаться любой ценой: обмануть, притвориться, даже, может быть, на время в немецкую полицию пойти… А потом убежать и снова бить врага…

Ну а почему бы и нет? Если удастся, если действительно можно вот так обвести немцев вокруг пальца?

И Сотников дает другу на этот вопрос лаконичный и страшный ответ:

— Коля, не лезь в… Вовек не отмоешься!

Но Коля боится лишь смерти.

И вот сделан первый шаг: утром, когда становится понятно, что их ожидает казнь, он бьется в истерике и кричит, что готов идти в полицию. А затем превращается в еще безоружного, но тем не менее конвоира для своего друга. А затем, сам не заметив как,— в палача. Рыбак лежит в обнимку с деревянной колодой, которую вытащил из-под ног Сотникова, замершего уже в петле, и слышит похвалу полицая:

— Ловко ты его вздернул, как кролика!

И лицо его искажается болезненной гримасой недоумения и ужаса:

— Кто? Я?!

А дальше — дорога обратно, от виселицы в комендатуру. И тихий голос старушки, врезавшийся в сердце:

— Иуда ты, Иуда…

И заплаканный мальчик в буденовке, бегущий за ним и заглядывающий в лицо, со взглядом, которого, сколько ни проживи, не забудешь.

А во дворе комендатуры — деревянный туалет, в котором Рыбак, лихорадочно шепча: «Сейчас… сейчас!», безуспешно пытается повеситься. И опять встающий перед глазами образ Иуды.

А потом — распахнутые ворота, снег, свет наступившего дня, храм на пригорке. Свобода, которая так вожделенна и которой никогда уже не будет. И дикий, звериный крик отчаяния, вырвавшийся из груди Рыбака. И горький, безнадежный плач. Безнадежный, потому что, оставшись один, он не стал сильнее, ему все так же нечего противопоставить мысли о смерти, о «яме» и «червях» в ней…

…Есть у американского писателя Джона Стейнбека такой роман — «Зима тревоги нашей». Его герой, житель небольшого города,— потомок некогда славного в этом городе, но затем обедневшего рода. Ему надоело его положение простого продавца в магазине у эмигранта-итальянца, ему надоели укоризны («Ну как же ты, на таком месте…»), надоела нужда. И он решается на какое-то короткое время сделаться… подлецом. Выдать властям этого самого итальянца, нелегально въехавшего лет 30 тому назад в США. Это просто — ведь тот и доверяет-то в жизни лишь одному человеку — ему, своему продавцу. Дать спиться до смерти своему самому близкому другу-алкоголику и получить от него в наследство участок земли, необходимый для строительства аэродрома…

И как он все это объясняет себе, как оправдывается перед собой?

— Я был на войне, я убивал, но ведь я не стал убийцей. Я сделаю подлость раз, другой, третий, но ведь я не стану подлецом навсегда.

И это рассуждение заводит его так далеко, что и жить уж больше невмоготу. И только чудо и любовь спасают «временного подлеца» от самоубийства…

…Как же это важно: делая шаг, помнить о том, что он может стать началом пути в один конец, туда, откуда уже нет возврата.

И еще важно: знать, что каждый шаг ведет либо вверх, либо вниз. И от этого шага и от других шагов зависит, чем станет наша жизнь — восхождением или нисхождением, ведь третьего не дано.

И, кажется, именно об этом весь фильм — о том, как постепенно подходит человек к этому удивительному моменту истины — к смерти. Нет и не может быть никакой случайности в нашей жизни, о которой непрестанно промышляет Господь. Тем более нет в ней места случайности перед лицом открывающейся перед человеком вечности. Каждый выбор, каждое решение, каждый поступок — вверх или вниз. И от сегодняшнего выбора зависит завтрашний. Из маленьких деталей, из мелочей складывается постепенно то, что вдруг, в одно мгновение решит однажды участь каждого из нас.

Игумен Нектарий (Морозов)

http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/fashion-trends-all-over-the-world/1260--lr-.html