Легенду о Киеве как о новом Иерусалиме, городе укоренившегося в быту православного благочестия, придумал Николай Лесков. Разочаровавшись, писатель развенчал ее, но в наших силах ее возродить

Лесков приехал в Киев юным полуграмотным канцеляристом с двумя классами орловской гимназии за плечами. Типичный недоросль. Никаких перспектив. Даже родной дядя, профессор Сергей Петрович Алферьев, такой внимательный к своим племянникам, махнул на неудачника рукой.

Прожив десять лет в университетском городе, Лесков нигде не учился и не слушал лекций профессоров, тем не менее не ощущал недостатка образования и прекрасно ориентировался во всех проблемах общественной и культурной жизни. Такой феномен стихийного самообразования характерен для Киева — города традиционно высокой культуры. Здесь было два вуза — старинная Академия, которая с 1819 года стала называться духовной, и новый университет. Где бы ни бывал Лесков, его везде окружали образованные люди. В доме его дяди часто собирался кружок молодых университетских преподавателей. С некоторыми у Лескова завязалась дружба, например, профессор Вальтер водил его в свой анатомический театр.

Но лучшей школой молодого Лескова был городской парк. По признанию писателя, он стал для него тем же, чем был Царскосельский лицей для Пушкина. В те годы здесь можно было видеть кружки молодёжи, часами спорящей о литературе и об искусстве. «Тут мы, молодыми ребятами, бывало, проводили целые ночи до бела света, слушали того, кто нам казался умнее, кто обладал большими против других сведениями и мог нам рассказать о Канте и Гегеле, о чувствах высокого и прекрасного, и о многом другом, о чём теперь совсем и не слыхать речей в садах нынешнего Киева».

В Киеве тех времён сохранялись патриархальные традиции образования и воспитания, заложенные ещё в XVII столетии, когда самыми образованными людьми среди киевлян были монахи и когда наши поэты, историки, художники, философы и архитекторы ходили в рясах.

Старые киевляне не представляли себе образования без воспитания в христианском духе. Педагоги Киево-Могилянской академии не только обогащали учеников знаниями, но и формировали их души. Нечто подобное практиковалось сначала и в Киевском университете, поскольку среди первых его профессоров было немало воспитанников Академии, а кое-кто излагал одновременно в обоих вузах. Когда профессор философии и психологии Пётр Авсенев заметил, что его «академисты» читают в «Современнике» статью по физиологии явно атеистического направления, он посоветовал им вообще не выписывать этого журнала, ибо, как говорил он, такое чтение губительно для души. Он же, увидев в университетской библиотеке книжку Штрауса «Жизнь Христа», забрал её домой и сжёг, чтобы её не читали студенты и не имели сомнений в Божией святости, из-за чего имел неприятности от начальства за порчу казённого имущества. Или такой характерный факт. Завершив в 1834 году работу над курсом лекций по словесности, ректор университета Михаил Максимович поспешил на Подол за благословением к ректору КДА епископу Иннокентию Борисову. Это, похоже, единственный в истории XIX века случай пасторского благословения университетского курса по литературе.

Пирамиду традиционного киевского образования венчала Лавра. Виктор Аскоченский называл её вторым киевским университетом, где преподавали не профессора, а святые угодники. Молодого Лескова «влекли Лавра и пещеры». Печерские праведники охотно общались с мирянами, наставляли их, помогали и утешали в трудную годину.

Лесков не любил святош и часто смеялся над ними, но подвиги милосердия киевских подвижников глубоко запали в его душу. Он привык думать, что вера неотделима от добрых дел, человечности и душевной чуткости.

Духовный мир лесковских героев основан на трёх добродетелях: доброта, совестливость (верующий сурово судит себя и легко прощает другим) и бессребренничество. Воплощением христианской доброты выступает у него настоятель киевской Троицкой церкви Ефим Ботвиновский. Мерилом христианской совести — владыка Филарет, которого в Киеве любили за чуткость и называли «наш милый дедуся». Носителем умной умеренности изображён у Лескова герой повести «Фигура», скромный хуторянин Куренёвки, который умел жить в миру, среди людей, не отступая от учения апостолов и заповедей Христа.

Киевская тема под пером Лескова приобретала идеализированный характер. Киев изображался им поначалу как град небесный на земле. Киевлянам, уверял писатель, присуще внутреннее стремление к высоким идеалам. За их будничными делами таится незримый огонь духовного подвижничества. В этом якобы и заключается не видимая для равнодушного взгляда тайная жизнь города.

Религиозные настроения и вправду играли в киевской жизни большую роль. Для многих современников писателя старый Киев был святым городом, Иерусалимом на Днепре, городом богомольцев, подвижников, богословов, древних преданий и православного благочестия, которое глубоко укоренилось в быту горожан. Однако рядом с этим таинственным миром бурлила обыденная, часто тяжёлая и жестокая жизнь. И с нею нужно было считаться.

Писатели и журналисты XIX века не интересовались обобщённым образом города. Одни из них увлекались прозой жизни, другие предпочитали поэзию духовных исканий. Известной односторонностью грешил и Лесков. В 1872 году он выступил с глубоко мифологизированным «Запечатленным ангелом», где киевская жизнь изображена в духе старой житийной литературы — как сцена извечной борьбы сил неба и земли.

Очарованная киевскими «иконописными тополями» артель плотников-староверов прибывает на строительство цепного моста. Строя его, они живут потаённой духовной жизнью. Настоящее достояние общины не золото, а икона старинного письма с изображением Ангела. Вскоре о нелегальной молельне узнаёт полиция и конфискует всю утварь. На древнюю святыню равнодушная рука чиновника наливает горячий сургуч и накладывает печать (отсюда и странное название произведения). Дать чиновнику требуемую взятку плотники не в состоянии. Они разрабатывают смелый план спасения святыни. Ищут и находят художника, способного создать точную копию иконы и готовят почву для подмены оригинала. В решающую минуту на Днепре начинается ледоход. Связь Предмостной слободки с городом прерывается. План набожных плотников рушится. Но никто не может остановить праведников, вставших на защиту святыни. Вера превращает скромных артельщиков в легендарных богатырей. Один из рабочих берёт копию образа и идёт с ней на противоположный берег, балансируя на цепях недостроенного моста. Потом повторяет свой смертельно опасный переход через Днепр, но уже со святыней в руках.

Этот подвиг во имя веры придаёт пейзажу киевской жизни некий умозрительный смысл, подсвечивает её изнутри светом небесной благодати. Так о Киеве не писали со времён барокко, со времён прославленного «Киево-Печерского патерика».

Повесть принесла автору успех, но не совсем такой, какого он ожидал. Литературная общественность упорно и смущённо молчала, зато в Зимнем дворце «Ангел» вызвал бурю аплодисментов, понравившись царю и его набожной царице. К писателю направили генерал-адъютанта Сергея Кулешова со словами благодарности. Императрица, намекал посланец, была бы рада послушать повесть в исполнении автора. Но Лесков вежливо уклонился от возможного приглашения.

В доме Лескова стал тогда появляться известный консервативный деятель, писатель и камергер Болеслав Маркевич. Писателя принимают и восторженно слушают в аристократических домах. Спасая Лескова от хронического безденежья, новые влиятельные друзья устраивают его внештатным сотрудником к одиозному министру просвещения графу Толстому.

Лесков догадывался о причинах своего успеха в официальных кругах. В обрисованном им образе второго Иерусалима ощущалась известная доля преувеличения религиозности киевлян, идеализация города, отвлекавшая внимание читателей от жизненной правды. Позже писатель говорил, что в «Ангеле» он написал «много глупостей», преувеличив масштаб и глубину народной веры. То, что происходило с Киевом и киевлянами на самом деле, тяготило его душу. Тот Киев, который любил Лесков, доживал последние дни. На смену старому патриархальному укладу приходили новые обычаи и нравы. Душами горожан овладевали далеко не божественные помыслы. На переднем плане прославленной панорамы Подола разместились дома терпимости Андреевского спуска с их шумной, пьяной и скандальной жизнью, а на месте паркового «лицея» возник развлекательный парк «Шато-де-Флер».

Бывая в Киеве, Лесков, как писал его сын Андрей, «с горечью наблюдал, в какую апатию погружалось киевское общество, чуждое любым помыслам о чём-либо, кроме неустанного приумножения прибытков». Киев не был исключением из общей жизни страны, но здесь денежные страсти выглядели особенно низменно и некрасиво.

Каждый приезд писателя к киевским родственникам превращался в пытку. Он не находил себе места, всё его тяготило и раздражало. Лесков не узнавал некогда милых его душе киевлян и с негодованием относился к их беседам: «Всё чаще слышишь только что-то о банках и о том, кого во сколько надо ценить на деньги». В 1881 году писатель навсегда решает порвать отношения с городом, забыть о его чарах и стать петербуржцем. Но творческие связи оказались прочными, разорвать их единым махом не удалось.

В начале 1880-х в Киеве планируется издание первого историко-художественного журнала «Киевская старина». Его редактор Феофан Лебединцев просит Лескова написать о годах киевской молодости. 20 декабря 1892 года воспоминания завершены. В 1883 году они печатаются в журнале, среди соавторов Лескова — Костомаров, Антонович, Драгоманов и другие культурные столпы. Они лишь начинают свои поиски сокровищ киевской старины, Лесков их завершает и делает первые выводы. Они предельно субъективны и неудачны: известно, чего стоят всякого рода обобщения, если они возникли в минуты разочарования.

Творец киевского мифа безжалостно расправляется со своими иллюзиями. Он не щадит ничего и никого. В роли легендарной личности, любимца масс выступает в «Антиках» отставной артиллерийский полковник Кесарь Степанович Берлинский. Полковник выдаёт себя за защитника киевлян от произвола сатрапа «Бибика» и рассказывает повсюду, как он ходит во дворец генерал-губернатора и распекает его за глупые выходки и злоупотребления по службе. Но Берлинский, пишет Лесков, был обычным бахвалом, самозванцем и тайным агентом полиции.

А одиозная киевская доброта?! Где были наши чуткие самаритяне, когда священник Ботвиновский собирал 20 тысяч для спасения несправедливо обвинённого в хищениях чиновника Тустановского? Киевляне дали крохотную сумму, и милосердный священник вынужден был заложить свой дом и подорвать благополучие собственной семьи, чтобы спасти семью чужую. Его жена не выдержала тяжёлого испытания и умерла. С иронией пишет Лесков и о духовных сокровищах киевской земли, её художественных и исторических богатствах. Оказывается, и тут нет ничего интересного. Относительно знаменитого киевского богатырства Лесков замечает, что знал в Киеве только одного богатыря — чиновника Ивана Касселя, который любил бить «саперов» на кулачных боях возле домов терпимости и однажды так разыгрался, что положил всех военных и бойцов из «гражданской» партии.

Зло посмеялся Лесков над своей старой повестью «Запечатленный ангел». Писатель сознаётся, что подвиг плотника, который перенёс икону через Днепр, он выдумал, а в жизни всё было иначе: пьяный рабочий по просьбе дружков просто сбегал по цепям недостроенного моста из Киева на броварской берег, купил там бочонок водки и, повесив его на шею, вторично перешёл реку. Риск для жизни был, но никакого подвига во имя веры не было — была обычная киевская пьянка. Лесков так ловко перевоплотил её в миф, что никто не заметил подделки.

Пришло время, писатель успокоился, боль разочарования стихла. В 1886 году Лесков снова посещает Киев в связи со смертью матери. А в 1889 году цикл его знаменитых киевских преданий обогатился поветью «Фигура» — она о киевлянах, которые стремятся жить по правде, спастись от лжи и потому убегают из города на сельскую Куренёвку. Они работают на земле и с этого живут. Изображённый в «Фигуре» Киев — это всё тот же легендарный город, только центр его духовной жизни сдвинулся с обычного места и очутился на далёкой окраине. О праведности Лесков теперь пишет не как об общенародном порыве, но как о тернистом пути одиночек.

Были времена, когда обрядовая жизнь Церкви в Киеве сворачивалась до минимума, но праведники Божии никогда не переводились. Киевский Иерусалим советских времён был «катакомбным», тем не менее люди знали об одиноких киевских праведниках, тянулись к ним, прислушивались к их словам и пророчествам. А внешне город жил как всегда.

Киевское культурное пространство изменчиво. В нём господствуют то романтические лесковские, то бунтовские настроения. Сегодня у нас снова эра увлечения деньгами, преклонения перед будто бы счастливым богатством. Но пройдёт время, и чудные мифы Лескова вернутся к нам. Главное — не забыть, о чём они.

Анатолий Макаров

http://familiya.in.ua/?goto=archive&namber=%E2%84%964&id=270

«Фамильную» серию рассказов для всей семьи открывает история из цикла «Город Зверюпинск и его обитатели»

В городе Зверюпинске жил один волк. Звали его Николай Степаныч. Был он добрый, застенчивый, собирал марки и никого не обижал. Однажды на день рождения Николаю Степанычу подарили телевизор. С этого всё и началось.

Как-то вечером включил он свой подарок и увидел на экране телеведущую по имени Карелия Ништяк. Это была молодая розовая свинка с маленькими подрисованными глазками, которыми она постоянно подмигивала зрителям.

— Привет, зверьё! — крикнула с экрана Карелия. — Сегодня мы будем учиться жевать самую модную жевательную резинку «Жуй-Дуй»!

А нужно вам сказать, что Карелия Ништяк вела очень популярную в Зверюпинске передачу под названием «Дом советов». Стоило Карелии что-нибудь посоветовать, как все жители города, от енота до медведя, сразу же этим увлекались. Например, начинали кататься на мотоцикле по эскалатору в метро или нырять в лужу с аквалангом. И если бы Карелия посоветовала прыгнуть с десятого этажа с голубым зонтиком, даже слоны и верблюды стали бы прыгать, потому что Ништяк сказала, что это круто.

— Если ты настоящий модный зверь, — продолжала тараторить Карелия, — ты просто обязан жевать «Жуй-Дуй»!

При этом Карелия отправила в рот жвачку, закрыла от удовольствия свои подрисованные глазки с наклеенными ресницами и под музыку стала покачивать головой, показывая, как ей хорошо.

Волк Николай Степаныч несколько минут не отрываясь смотрел на Карелию Ништяк. И вдруг понял, что ему непреодолимо хочется купить пачку «Жуй-Дуя». В халате и домашних тапочках волк выбежал на улицу. Возле киосков уже стояли длинные очереди телезрителей. Николай Степаныч простоял полтора часа, купил заветную жвачку, принёс домой и стал жевать.

Сначала во рту появился привкус фруктовой карамели. Потом он исчез, и Николай Степаныч ясно ощутил, что жуёт кусочек резинки. Тогда волк попытался, как учила Карелия, выдуть изо рта шарик. У него получилось. Шарик надулся, лопнул и больно шелкнул Николая Степаныча по носу. Но самое главное — удовольствие, которое обещала Карелия Ништяк, не приходило. Николай Степаныч стал подбадривать себя тем, что он не какой-нибудь отсталый пожилой волк, а модный, современный зверь. Он говорил себе, что удовольствие надо заслужить трудом. И Николай Степаныч принялся упорно жевать. Прошло часа три. Волк устал, вспотел. Во рту было отвратительно.

«Незабываемые, непередаваемые ощущения…» — вспомнил Николай Степаныч голос Карелии Ништяк. И тут произошло ужасное. То, что газеты на следующий день назвали безобразным поступком.

Всегда такой милый и застенчивый, Николай Степаныч по-волчьи клацнул зубами, хрипло зарычал, глаза его налились красноватыми слезами. Потом он вскочил и, высоко подпрыгивая, помчался в сторону телецентра. Ещё через пять минут волк ворвался в студию, где свинка Карелия расхваливала шоколадный батончик «Фути-Нути». Она как раз откусывала кусочек батончика, закрывала свои подрисованные глазки и бормотала: — Когда жуёшь батончик «Фути-Нути», возникает невыносимое наслаждение… Именно после этих слов произошло событие, которое потрясло город Зверюпинск. Николай Степаныч бросился на Карелию Ништяк. Несколько секунд в эфире были помехи. А потом все зверюпинцы с ужасом увидели на экране Николая Степаныча. Он медленно и задумчиво жевал. Затем волка схватили и арестовали. Нет-нет, свинка Карелия Ништяк осталась жива. Николай Степаныч успел только откусить её закрученый хвост с розовым бантиком. Да и это не слишком повредило Карелии. Она заказала себе новый искусственный хвост, полосатый, как у зебры. И вскоре все зверюпинцы уже носили модные полосатые хвосты.

А вот Николая Степаныча судили. На суде он молчал. Говорил его защитник, знаменитый адвокат Панда. Он рассказал судьям, каким добрым был Николай Степаныч. Как он собирал марки, гербарий и каждую осень мастерил кормушки для белок и птиц. В конце дали слово Николаю Степанычу. Красиво говорить волк не умел. Поэтому он долго стеснялся, кряхтел и смог выдавить из себя лишь одну невразумительную фразу: — Я думал, она правду говорит, а оно только по носу щёлкает, и на душе резиной пахнет.

Судьи приговорили Николая Степаныча к штрафу и запретили ему пять лет включать телевизор. И хотя газеты над волком подшучивали, писали, что он отсталый хищник, что ему нужно лечить нервы, всё-таки некоторые мамы в Зверюпинске стали говорить своим детям: — Будешь жевать всякую дрянь, придёт волк и откусит хвостик! И многие дети слушались и не жевали. Так что — принёс «безобразный поступок» Николая Степаныча больше вреда или пользы, видимо, уже рассудит история.

Ян Таксюр

http://familiya.in.ua/?goto=archive&namber=%E2%84%964&id=269

В позапрошлом веке юные киевляне нередко убегали из дому, пленившись незрелыми мечтами о вольной экзотической жизни. Одни становились бродягами — суровая реальность не учила их отвечать за свою жизнь. Другие возвращались в обыденный мир и находили радости в нём

  В XIX столетии заморские колонии напоминали о себе не только привлекательными картинками в иллюстрированных журналах, но и обилием экзотических растений в домах и парках, мебелью из эбена, красного дерева и пахучего сандала. Европейцы уже не представляли жизни без чая, кофе, рома, сигар, риса, специй и пряностей. В городах открывались бакалеи с заморским товаром, а дачи, оранжереи и парковые беседки строились в колониальном стиле.

Многие становились жертвами колониальных мифов, бросали привычную жизнь ради зыбкой надежды пожить иначе, познать толику земного блаженства и, если повезёт, разбогатеть. Поддавались этим чарам и дети. Несколько поколений киевлян выросли с мыслью, что далеко, но в пределах досягаемости, есть мир чудес, куда их раньше не пускали, но куда можно попасть, избавившись от докучливой опеки взрослых.

«3 января 1888 года, — писала газета «Киевлялнин», — два маленьких мальчика, Стефан и Леонтий Калавуровы, родители которых живут в доме Мегдмана по Мало-Владимирской улице, гуляя во дворе, выбежали на улицу и здесь порешили идти ловить “райских птичек”. Вскоре они встретили незнакомого мальчугана несколько старше, разговорились с ним и не замедлили ему сообщить о своём предприятии. Незнакомец одобрили их намерение и предложил свои услуги, обещая указать место, где можно поймать “райских птичек”. Он повёл их на Сенную площадь, а затем ввёл в пустой двор лесного склада Холоденко. “Вы здесь посидите, — сказал плут детям, — а я пойду принесу вам райских птичек. Но это такие птички, которых можно поймать только с помощью сапог. Дайте мне ваши сапоги, и я принесу каждому по две птички”.

Дети сняли сапоги, охотно отдали их вруну и сидели смирно, пока не озябли их ноги. Они долго крепились в ожидании чуда, но наконец не выдержали и расплакались. Это услышал городовой и отвёл детей домой».

С детьми постарше хлопот было больше. Они умудрялись проникать в поезда, шедшие на юг, и, тщательно скрываясь от полиции, иногда попадали в экзотические края. Один из таких дерзких побегов оставил след в газетной хронике 1879 года. «Три воспитанника киевских гимназий, — писала пресса, — под влиянием поэтических описаний Майн Рида и Купера решили отправиться в Америку. С этой целью одним из беглецов тайком было взято на путешествие 200 рублей. Юные эмигранты третьего и второго класса до сих пор не пойманы». О результатах поисков пресса не сообщала. Возможно, мальчишки сумели распорядиться уворованными у родителей деньгами, нашли проводников и ушли от погони, быть может, далеко среди пальм и орхидей создали они процветающую латифундию и объезжали владения в шёлковых шатрах на спинах слонов — почему бы и не помечтать подобно им…

В июле 1888 года киевская полиция почти три месяца охотилась за двумя мальчишками 14-ти и 11-ти лет, которые затеяли бежать в Америку. О приметах беглецов писали газеты, за ними шли по пятам сыщики, но схвачены они были далеко от Киева — в Батуми.

Беглые гимназисты умели выворачиваться из самых безнадёжных для них ситуаций. В 1883 году киевская пресса писала об 11-летнем мальчишке, который прибыл из Одессы в Киев под сидением вагона. В полиции он заявил, что привела его сюда тоска по родине и что его знают на Куренёвке, где жили некогда родители. Отправленный туда в сопровождении надзирателя и городового, мальчик по дороге сбежал и лишь ночью найден был спящим в кустах. Возиться с ним дальше и слушать его выдумки полиции не хотелось, так что он был отправлен назад в Одессу, где на деле проживали его родители.

Киевский психиатр Иван Сикорский, отец изобретателя вертолёта, относился к беглецам скептически. В его глазах они были «малоуспешны в умственной работе», тяготились учением и потому были готовы бежать от своей незавидной доли хоть на край света. Но даже этот суровый учёный признавал, что побег нередко раскрывал в них скрытые силы души, превращал бывших оболтусов в романтические личности. «Во время скитаний, — пишет Сикорский об одном из киевских беглецов, — он был смел и решителен. Казалось, глядел вдаль и видел будущее, испытывал слепое одушевление, смелость, безумную решимость, жил фантазией, которая рисовала ему опасности, неожиданности и отдалённые неясные перспективы».

Общий вывод психиатра неутешителен: он создал теорию о бродяжничестве как о проявлении свойственного молодёжи невроза, побороть который способна лишь целительная чуткость близких.

В своих «Основах теоретической и практической психиатрии» он рассказывает историю некоего «молодого беглеца, лет 17-ти, сына образованных родителей», который жил с горячо любившим его старшим братом, но был подвержен какому-то странному психозу. «Время от времени молодой человек впадал в томительное состояние духа, задыхался в комнатной атмосфере. Такое состояние наступало внезапно и заставляло больного искать воздуха и простора. Выйдя однажды из дому даже без шапки, он отошёл далеко и только там стал думать, куда бы ему идти. Ему пришло в голову идти в Екатеринодар, где жила его мать». Ночь застала его на лесной дороге. Ночевал на дереве, боясь нападения зверей. Далее его гнало вперёд чувство величия и страха как бы от преследующей его опасности. Так прошло несколько дней, с утомлением и успокоением больной заявил о себе властям, которые имели о нём телеграммы от брата. Молодой беглец давал себе и брату слово избегать дальнейших приключений, но время от времени повторял их.

В отличие от Сикорского, другой известный киевлянин Константин Паустовский не находил в юных бродягах ничего паталогического. Страсть к перемещениям, считал он, объясняется естественным стремлением молодёжи к новым впечатлением. Дети спасаются от однообразия, погружаясь в мечты об экзотических странах, где жизнь, как им кажется, иная, насыщенная острыми и свежими ощущениями.

В годы молодости и сам писатель мечтал путешествовать. «В Одессе, — вспоминал он, — мной завладела мысль о том, чтобы провести всю жизнь в странствиях, прожить её с ощущением постоянной новизны, чтобы написать об этом много книг со всей силой, на какую я способен». Идеалом Паустовского-гимназиста был брат его матери, который всю жизнь провёл в странствиях. «Он изъездил всю Африку, Азию и Европу, но не как благонравный турист, а как завоеватель — с шумом, треском, дерзкими выходками и неистребимой жаждой заводить всякие невероятные дела в любом уголке земли. Все дела кончались крахом. Благородная страсть к путешествиям вылилась у него в беспорядочное и бесплодное скитальчество. Но дяде Юзе я всё же обязан тем, что земля после его рассказов стала казаться мне смертельно интересной, и это ощущение я сохранил на всю жизнь».

Впрочем, далеко не все юные непоседы мечтали о далёких краях, райских птичках и тёплых волнах. В туманную даль рвались единицы, большинство же киевских мальчишек странствовали по живописным окраинам города и были счастливы, вдыхая горький дым костров и чад поджариваемых кусочков старого сала. «Как только приходила весна, — вспоминал Александр Вертинский, — мы устраивали чудесные “пасовки” то на Батыевы горы, то в Голосеевскую пустынь, то в Дарницу. Обычно утром мы встречались в заранее условленном месте и, оставив ранцы и связки с книгами в какой-нибудь лавочке, шли гулять. Мы разводили костёр, жарили на палочках старое сало, курили до тошноты и бегали взапуски, собирая хворост, и пили, пили воздух. Украинский воздух! Воистину это были самые счастливые дни моей жизни».

Зимой большая часть злостных прогульщиков уроков оседала в Лавре, смешиваясь с толпами богомольцев и греясь в бесплатных монастырских столовых. Как писал Вертинский, в Лавре всегда можно было найти миску борща и кусок хлеба, а у кого водились денежки, покупали знаменитые лаврские лакомства. «В монастырской трапезной бесплатно выдавали постный борщ из капусты и чёрный хлеб. А за три копейки можно было купить пирог. Большой пирог! Настоящий “брандер”, как мы его называли!».

По изворотливости, лживости и быстроте ног «внутренние эмигранты» едва ли уступали искателям «райских птичек». Они рассказывали полицейским небылицы, а те невольно верили. В апреле 1885 года в одной из газет напечатали заметку «Загадочный случай», где вполне серьёзно приводилась жуткая «исповедь» восьмилетней бродяжки Веры Рыжковой. Родители её умерли, а её, как и младших брата с сестрой, взяла к себе тётя. На днях она со всеми детьми отправилась гулять по берегу Днепра. Брата и сестру тётя на её глазах потопила, а её якобы привела в Лавру, где оставила. Сцена потопления была рассказана в ужасающих подробностях, и полиция приняла самые энергичные меры по розыску тёти и проверки рассказа. Однако через пару дней выяснилось, что тёти вовсе не было. Девочка жила у матери, у неё были взрослые брат с сестрой, с которыми никакого происшествия не было. Девочка была возвращена матери, но в конце месяца опять убежала.

В конце XIX века горожане привыкли к детскому бродяжничеству. Газетчики перестали бить тревогу по каждому поводу, злостных прогульщиков ругали, наказывали, но из гимназий не исключали. Каждую осень и весну беглецы исчислялись десятками. Родители и педагоги уже знали, что между беглым гимназистом и бродягой большая разница. Немногие действительно переставали учиться и опускались на дно. Другие, бывало, погуляют да и возвратятся за парту. В наше время дети также иногда оставляют свои семьи, но не из романтических побуждений. Теперешние наши бродяжки "райских птичек" уже не ищут, они о них едва слышали. Семейная жизнь обеднела и потеряла былую привлекательность. Детей гонит на улицу ожесточённость нравов.

Анатолий Макаров

http://familiya.in.ua/?goto=archive&namber=%E2%84%964&id=268

Детский и семейный психолог Алексей Мартюшев — о трудностях совмещения христианской веры и семейных будней

Значительную часть тех, кто обращается ко мне за психологической помощью в последние десять лет, составляют православные родители и супруги. В каждом случае есть что-то особенное, неповторимое, но есть и общие тенденции.

Практически все эти люди испытывают трудности совмещения их христианской веры и обыденной семейной практики. Помимо общего материального благополучия, им ещё нужно обеспечить детей таким воспитанием, которое приводило бы их детей ко Христу, но традиции они не сохранили, практических способов и методов такого воспитания не знают. Нужные знания берутся наугад из книг по воспитанию и психологии, православных и не только. Такие сведения не проверены практикой и часто не учитывают возраста и склонностей детей, равно как и конкретной семейной обстановки. Полагаясь на них, родители отказывают себе в интуиции и живом опыте, которыми Господь с избытком наделяет тех, кому вручает новую душу — сына или дочь. Другими словами, зачастую православные родители от своего рвения воспитать хороших детей полагаются не на те дары, которые Господь дал им, а на мнение людей, живших в иные эпохи или не бывших христианами. При этом в голове у родителей возникает «каша»; мамочки тревожатся о пустяках, в то время как важные проявления личности их ребенка остаются не замеченными. Через те слабые сигналы, которыми ребёнок демонстрирует правильность или ошибочность своего воспитания, родители получают от Господа указания к своему исправлению и облагораживанию. И в самом деле могут стать образцами для подражания детям.

С последней задачей многие православные родители знакомы. Но практического воплощения её не достигли. Многие из них не желают, чтобы дети были на них похожи. Такие люди не воспитывают себе помощников, наследников, не требуют от детей послушания. Причина в том, что родители оценивают себя по социальным достижениям: уровень образованности, материальное благополучие, престижность профессии и работы, социальный авторитет. Очень часто именно православные родители имеют низкую социальную самооценку, не дотягивая даже до среднего уровня благополучия равнодушного к вере украинского общества. Логика обделённых родителей такова: делать детей похожими на себя значит устраивать им незавидную социальную судьбу. И вот, они ищут возможности, чтобы воспитанием их детей для жизни в этом мире занялись чужие люди, более успешные, образованные и социально авторитетные. Для этого детей отдают во всевозможные секции, кружки, престижные школы — отдают с 5–6 лет, тем самым сокращая и без того малое время нахождения детей с родителями, подрывая процесс передачи традиции семейной жизни в живом общении родственников. Тут проявляется важная проблема: непонимание того, кто такие родители и для чего они даны детям.

Родители Богом даны детям, чтобы последние имели зримый пример того, как два чужих человека становятся родными благодаря любви в супружеской жизни. Вот эту живую традицию и должны передать своим детям родители, а они этого не ценят, не видят и не желают. Именно поэтому родители, часто не осознавая, фантазируют, что лучшие источники воспитания находятся за пределами семьи, а их задача — поместить ребёнка поближе к этим источникам.

Некоторые родители слабо представляют себе, что значит быть матерью и отцом. Они часто подменяют это дружескими отношениями, ставят детей на один уровень с собой и попадают в сети зависимости от собственных детей, которые быстро начинают манипулировать родителями, разжигая свои страсти и становясь не помнящими родства хамами.

Стремиться уберечь детей от зла — похвально, но часто под злом понимают простые житейские трудности и испытания. Эти испытания нужны детям как для проверки личных качеств, так и для укрепления духа и нравов. Современным православным родителям следует крепко подумать, как утруднить, но не усложнить жизнь детей. Современный мир предлагает развлечения, праздность и бессмысленные занятия, предоставляя ребёнку вместо закалки и укрепления — расслабление и разжигание в нём страстей и похоти.

Православные родители — это часто самые одинокие родители, которые не имеют над собой любящего и требовательного руководства и попечения, не имеют сообщества (общины) таких же, как они, родителей, где могли бы обмениваться опытом воспитания, вырабатывать воспитательную политику в коллективе детей (детский сад, школа, двор, институт), поддерживать упавших духом, приводить в чувство непослушных детей или отчаявшихся родителей. И это тем более странно, что настоятель любого православного храма — отец и по должности и по духу, а приход — это духовная семья, где Господь ежедневно творит чудо соединения нас всех, таких чужих и отдельных, в единомышленников, братьев и сестёр во Христе, родных и близких.

И ещё одно упущение: многие родители слабо представляют, для какой жизни готовят ребёнка, какими нравственными качествами и житейскими навыками должны обладать их сын и дочь. Часто вместо христианского образца (долготерпеливость, надёжность, доброта, верность, кротость, смиренномудрие, мужество, жертвенность, человеколюбие, правдолюбие, трудолюбие и любознательность), родители прививают чуждый идеал человека — потребителя, теплохладного эгоиста и празднолюбца, идейно не желающего пострадать за ближнего или за высокие идеалы. А отсутствие в жизни ребёнка высокого и жертвенного идеала неминуемо отдаёт победу в его духовных ориентирах похоти. При нашем попущении и ложном оберегании детей от трудностей и испытаний мир наполняет их души смертельным ядом. И когда приходит время проверки на прочность, ни дети, ни родители её не выдерживают.

Важна и такая чувствительная сфера: отношения отца и матери с точки зрения иерархии. Роль отца в жизни ребёнка и семьи — быть главой и любить жену и детей. В наше время удивительных достижений медицинской науки и падения многих моральных предписаний традиционной семейной культуры роль отца часто рассматривается как физиологическая (источник семени) и психологическая (иной темперамент, более рациональный и волевой подход к воспитанию по сравнению с матерью — более эмоциональной и понимающей). В семьях верующих пытаются волевым образом (прочитав православные книги о семье) ввести некое подобие иерархического главенства отца и мужа в семье. В ходе этих экспериментов обнаруживается некоторая искусственность и одновременно полезность такой иерархии.

Искусственность проявляется в том, что это главенство отец не добыл личными качествами или заслугами, а получил от жены в подарок, часто временный. Бывает, что жена посчитала: так будет полезнее для неё как православной и её ребёнка, у которого должен быть отец. Для ребёнка это полезно в том смысле, что появляется последняя инстанция, на которую труднее воздействовать непосредственно, ведь манипулировать матерью дети учатся достаточно рано. Но реальной инстанцией, которая принимает решение о том, будет ли этот юноша мужчиной (мужем и отцом) и будет ли он главой семьи, — всё равно остаётся женщина.

Если ей надоедает играть в игры, она лишает семейного «патриарха» и трона, и подданных — разводится с мужем или просто уходит с ребёнком к матери, к другому мужчине и т.п. Или, если муж не справляется с ролью главы семьи, бразды правления снова берёт в руки жена, и это легко, если неявно они оттуда и не выпадали. Однако главенство матери недолгое и ведёт к детоцентризму, что открывает двери пресловутой ювенальной юстиции.

Так в чём же суть того уже почти утраченного явления — главенства отца и мужа в семье? Очевидны такие принципы. Юноша вначале должен становиться мужчиной, и лишь потом мужем и отцом. Становление мужчины всегда происходит в среде (коллективе) мужчин, ядром которого являются отцы (а среди отцов есть своя иерархия по житейской умудрённости и старшинству). Задача отца — подготовить сына к принятию в мужской коллектив (сословие) и к мужской жизни. Окончательную шлифовку мужских качеств (главное из которых — жертвовать собой ради других) юноша проходит не в семье и не с отцом, а в мужском коллективе, с чужими и более старшими мужчинами. Там он усваивает такие вещи, как аскетизм, послушание, чувство долга, великодушие и защита слабых; способность желать, знать, искать, найти, добиться и удерживать своё (веру, честь, призвание, женщину, территорию). Задачи отца — вводить правила в жизнь семьи и отменять их по своей воле и совести. Он обязан защищать и ограждать семью от мира (семья — это не часть мира, а будущая часть Царства Небесного, и семья не подчиняется законам мира сего). Он должен обеспечить систему властвования родителей над детьми (иначе мир начинает властвовать над детьми). Ему следует сохранить и развивать коллектив, к которому он принадлежит, либо создавать его. И заниматься духовно-нравственным воспитанием детей, ориентируя их на православные ценности и Божьи заповеди, передавать традиции жертвенничества, готовить сына для жизни в мире — но не для потакания страстям мира, а для обретения и сохранения чего-то святого, ради чего стоит жить и можно пожертвовать жизнью.

Глава семьи потому и глава, что за ним стоит мужской коллектив (ядро — отцы), где он прошёл посвящение и научился быть мужчиной, а за коллективом незримо стоит Бог Отец. И мужское служение в семье — это продолжение его службы в мужском коллективе.

Алексей Мартюшев

http://familiya.in.ua/?goto=archive&namber=%E2%84%963&id=277

Кто в самолете должен первым одеть кислородную маску — мать или дитя? Эта простая аналогия поможет родителям понять, что воспитание детей следует начать с воспитания самих себя

Родить человека — дело природы. Но воспитать человека — дело личности. Если личность не развита, более того, не собирается развиваться, — воспитание превращается в непроходимые дебри. Которые, к тому же, проходить никто и не собирается.

Большинство людей воспитаны кое-как, случайно, при участии общества, армии, племенных обычаев. Благодаря случайным встречам, случайным книгам, нежданным происшествиям. Конечно, под неусыпным взглядом Промысла Божия… Но часто — без особых усилий со стороны родителей.

Среди родителей бытует иллюзия — уверенность в том, что «мы-то уж ладно, какие есть, такие и будем; но вот детки наши должны быть лучше». Иллюзия эта — лютый волк, одетый в овечью шкуру, делающий вид, что мирно пасётся у нас на глазах. Сплошь и рядом взрослые люди не желают ни на йоту измениться, очиститься, расстаться с дурными навыками. И эти же взрослые люди мечтают о том, чтобы их чада были умны, сильны, добры, полезны обществу, прославлены в веках. Однако, разложив эти невинные, казалось бы, мечтания на составляющие, мы вынуждены будем отпрянуть с отвращением от того смрада, который рождён этой ложной мыслью.

Без перемены родителей к лучшему дети к лучшему не меняются. Это закон. У этого закона могут быть исключения, но они столь малочисленны, что перед большой аудиторией о них не стоит даже упоминать.

Родители и дети — это сообщающиеся сосуды. Жидкость в них одинакова по качеству. Движение жидкости в одном сосуде непременно отзовётся движением в другом. Начинать лучше со взрослых, так как на их стороне — больший жизненный опыт, ответственность за будущее и более развитое нравственное чувство. Нужно стараться развить в себе самом те нравственные качества, лицезрением которых в своих детях хотелось бы утешиться в старости. Если же родители упорно обходят вниманием это простое правило — они попросту лукавят. Они хотят, по Евангелию, собирать там, где не рассыпали, и жать там, где не сеяли. Но то же Евангелие предупреждает нас: нельзя собирать с репейника смоквы или с терновника — виноградные грозди. Представьте себе праведный гнев земледельца, видящего, как некто праздный и незнакомый пришёл собирать плоды на его участке. «Ты эту землю обрабатывал?! Ты здесь что-нибудь посадил?!» — закричит тогда земледелец и, возможно, передёрнет затвор. Почему бы и Господу Богу не разгневаться, видя, как лентяи мечтают о работящем потомстве, а эгоисты желают, чтобы дети их были хвалимы за благотворительность?

Родители, как правило, насилуют детей собственными нереализованными мечтами. Неутолённая родительская гордость, под кожей живущее тщеславие заставляют взрослых таскать детей из секции в секцию, из лицея в лицей. Всё это имеет вид заботы о будущем чада. А на деле это — лишь тщеславная пена и желание в детях увидеть реализацию собственных страстей, в своё время не нашедших выхода.

Ребёнку дать бы ремесло, чтоб не умер с голоду при любой власти… Дать бы твёрдые нравственные ориентиры, чтобы вырос не скотом и не демоном, а просто человеком. Если это сумеешь — больше и желать нечего. Но для таких простых и благородных целей родитель сам должен быть простым и благородным. А если от него в духовном мире за версту несёт гордыней, то он постарается вылепить из ребёнка нечто «великое», даже не подозревая, что роет ребёнку яму собственными руками.

Воспитывать детей, не воспитывая родителей, невозможно. Кто думает иначе, тот — социальный мичуринец, мечтающий собрать урожай груш со сливы.

Кто не так давно летал в самолете, тот пусть вспомнит инструктаж стюардессы перед полётом. Девушка стоит в проходе между рядами и, сопровождаемая голосом из кабины пилота, показывает, как вести себя в экстремальных ситуациях. Вот жилет, вот свисток, вот положение тела при экстренной посадке. А вот порядок использования кислородной маски. Если взрослые летят с детьми, кому первому следует надевать маску? Первым маску должен надеть на себя родитель! А затем уже, пользуясь защитой, он наденет маску и на ребёнка. Если же действовать по гибельной модели современной жизни — «всё лучшее детям» — можно погубить и себя, и плод своего чрева.

Полёт — это опасность и риск. Там, где риск, там не до шуток. Собственно, и вся наша жизнь такова. Только риски её скрыты, не так очевидны. Потому, будучи осторожным в воздухе, на земле человек то и дело попадает в опасные ловушки.

Иван Таютин

http://familiya.in.ua/?goto=archive&namber=%E2%84%963&id=276

На что похожа любовь? На тепличное растение, которое боится быта, морщин и однообразия? Или на дорогое вино, которое с годами становится всё лучше?

Проживая на земле такие стремительно пролетающие семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят (Пс. 89), иногда не зная, чем их заполнить, а большей частью живя в «труде и болезнях», человек всё же мечтает о вечной любви. Любая историческая эпоха, умеющая петь и писать, поёт и пишет о любви, которая длинней, чем жизнь, и крепче, чем смерть. (См. Песн. 8, 6).

Учитывая краткость земной жизни, слабость человеческой природы и ещё массу дополнительных факторов, можно сказать, что неугомонные мечты о вечной любви являются косвенным доказательством того, что человек сотворён для вечности. «Мы будем жить долго и умрём в один день», — говорит Алёнушка в мультфильме об Алёше Поповиче, а потом, разгорячившись, добавляет: «Нет! Мы никогда не умрём!» Разве голоса всех влюблённых не слышатся нам в голосе мультяшной озвучки?

Но повседневность кладёт на чашу весов вторую, уравновешивающую гирю, и представляет нашему взору тысячи распавшихся семей, миллионы уставших людей, череду погасших любовных костров, пепел которых никогда уже не вспыхнет. Где же правда?

Правда в том, что, сказав «Я люблю тебя», мы говорим: «Ты никогда не умрёшь». Эту литературную цитату любил повторять митрополит Антоний (Блюм). Вот только жить на такой глубине и с такой интенсивностью чувства у большинства людей долго не получается. За любовь нужно бороться, и бороться с самим собой.

Как прекрасно показал Владимир Соловьёв в своём труде о любви, человек, переживая любовь, выходит за рамки отдельного бытия, обретает жизнь в другом. Через другого и лежит подлинный путь в вечность, выход за пределы эгоистической замкнутости. Это — начало пути. Дальше — продолжение пути и борьба за вечность в условиях земной ограниченности.

Главными врагами любви являются быт и привычка. Джульетта стирает пелёнки и «пилит» Ромео за скудный заработок. Ромео, продавая на базаре зелень, игриво подмигивает молодым покупательницам. Он растолстел, и она увяла. Оба не умерли, но продолжили жить, и одному Богу известно, что было бы лучше. Они стали ворчать, болеть, стареть, и мы склонны с досадой отвернуться от правды, чтобы «облиться слезами над вымыслом». Грустно, не правда ли? Мне грустно. Так что же делать, и есть ли выход? Думаю, есть.

Человек бездонен, и самого себя за жизнь он успевает узнать лишь на малую долю. Так многие купаются в море, едва отплывая от берега, и лишь единицы ныряют вглубь или решаются на кругосветное плавание. Нужно нырять в глубину, чтобы любовь сохранить. Даже не сохранить, а приумножить. Сохраняя то, что было, мы, скорее всего, утратим то, что имеем. Углубляя и расширяя чувство, имеем надежду на получение большего. Поскольку человек глубок, как море, и даже больше моря, можно в течение жизни много раз заново влюбляться в собственную жену, словно в нового человека. Она и будет новым человеком всякий раз — в свои тридцать, сорок, пятьдесят лет…

Чувства юноши горячи и подлинны. Но не менее, а более подлинны чувства зрелого мужа. И любовь в период жизненной осени ещё более серьёзна и пронзительна, чем в сильные годы зрелости. Нужно только быть внимательным и работать над собой, открывая в себе и в возлюбленной скрытые до времени глубины и тайны. Это и есть выход. Те, кто привык скользить по поверхности и боится нырять, будут уставать и мучиться от привычки. А ведь мы толком ничего и никого не знаем. Поэт сказал: «И про отца родного своего мы, зная всё, не знаем ничего». То же справедливо и для брака. Ты устал от жены? Ты раздражаешься мужем? Да вы оба ходите по сокровищам, скрытым под половицами вашего домашнего паркета, и не догадываетесь об этом. Искать новизны в чужом человеке — вот самая распространённая ошибка. Но и другого человека при таком подходе мы будем постигать поверхностно, снимая лишь верхний слой и не узнавая о скрытой красоте.

Глубину открывают прочитанные книги, путешествия, будничные труды и праздники. А ещё — перенесённые скорби, которые просверливают сердце до донышка, и тоска при разлуке, и воспоминание о том, что уже прожито. Боль жизни неприятна в момент её перенесения. Но впоследствии она превращается в благо, и мудр тот, кто благословляет Бога за пережитые трудности. Именно трудности стирают пыль суеты и открывают двойное дно в чемоданчике под названием сердце.

Любовь мужчины и женщины — это тайна двух душ, пользующихся одной плотью. Они — одна плоть, муж и жена. Эта тайна актуализируется в близости, которая тем более нужна и желанна, чем дольше вместе прожили люди. Скопчеству и ложному аскетизму в браке не место, если, конечно, мы не поставили цель брак разрушить. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве (1 Кор. 7, 5). А в прочее время скучайте друг без друга, влекитесь друг ко другу, чтобы сделать ощутимым и явственным своё удивительное состояние — одна плоть пред Господом.

Смею надеяться, что вера в Бога способна превратить брак в чудо так, как Сам Господь превратил воду на браке в Кане Галилейской в вино. Жизнь верующих людей — это жизнь вместе и с Богом на земле, чтобы в вечности быть с Богом, но также вместе. Но кроме веры ещё нужен труд.

Есть супруги, имена которых не произносятся по отдельности. Стоит произнести имя одного, как тут же произнесёшь имя половины. Таковы Авраам и Сарра. Но беззаботно ли и комфортно они прожили свою жизнь? Нет, конечно, — им в удел достались странствия, бездомность, бездетность, угрозы измен, ссоры с домочадцами. Прочтите ещё раз историю их жизни в книге Бытия. Однако, невзирая на совместно пережитые ими сложности, мы вспоминаем их с неизменной любовью и всякий раз называем их имена в чине венчания.

Помнится, старичок в гоголевских «Старосветских помещиках», похоронив супругу, вскоре умер и сам. А до того никак не мог произнести, вспоминая о покойнице, слово «умерла». Всё срывался на плач. Оно и понятно. Что значит «умерла», если так много вместе прожито, если сами черты лица за долгие годы у них стали похожими, если они воскреснут оба, если при жизни не раз говорили друг другу: «Я люблю тебя»? А ведь мы помним, что произнести эти слова означает не что иное, как сказать: «Ты никогда не умрёшь».

Иван Таютин

http://familiya.in.ua/?goto=archive&namber=%E2%84%963&id=275

Антоний и Клеопатра, Петрарка и Лаура, Наполеон и Жозефина, Ромео и Джульетта — мы преклоняемся перед страстью, но не стремимся докопаться до сути истинной любви. Клайв Стейплс Льюис — смог

Чем дольше живу, тем важнее и многозначительнее взирают люди на так называемый секс. Мне кажется, нас учат относиться к этому действию с неверной серьезностью.

Один молодой человек, которому я сказал, что некая новая книга — чистая порнография, искренне удивился: «Ну что вы! Она такая серьезная». Поклонники «темных богов», собираются восстановить в правах фаллический культ. Малопристойные пьесы изображают все дело как «бездну упоенья», неумолимый рок, религиозный экстаз. А психоаналитики так запугали нас бесконечной важностью физиологической совместимости, что молодые пары в кровать не лягут без трудов Фрейда или Крафта-Эбинга. Честное слово, им больше помог бы старый добрый Овидий, который замечал любую муху, но не делал из нее слона. Нельзя относиться с важностью к страсти, да и невозможно, для этого надо насиловать свою природу. Не случайно все языки и все литературы полны шуток на эти темы. Многие шутки пошлы, многие гнусны, и все до одной — стары. Люди правы, ощущая, что страсть — скорее, комический дух, вроде гнома или эльфа.

Если же мы этого не ощутим, она сама и отомстит нам. Страсть — насмешливое, лукавое божество, она ближе к эльфам, чем к богам. Она любит подшутить над нами. Когда наконец мы можем ей предаться, она уходит от обоих или от одного из нас. Пока влюбленные обменивались взглядами в метро, в магазине, в гостях, она бушевала во всю свою силу. И вдруг ее нет как не было. Но если вы ее не обожествляли, если вы относились к ней здраво, вы только посмеетесь. И это входит в игру. Поистине, Господь шутил, когда связал такое страшное, такое высокое чувство, как влюбленность, с чисто телесным желанием, неизбежно и бестактно проявляющим свою зависимость от еды, погоды, пищеварения.

У нас, людей, три точки зрения на наше тело. Аскеты-язычники зовут его темницей или могилой души, христиане вроде Фишера (1) — пищей для червей, постыдным, грязным источником искушений для грешника и уничижением для праведника. Поклонники язычества, нудисты, служители темных богов славят его вовсю. А святой Франциск называл его братом ослом. Быть может, все они в чем-то правы. Но я выбираю Франциска.

«Осел» — то самое слово. Ни один человек в здравом уме не станет ненавидеть осла или ему поклоняться. Это полезная, двужильная, ленивая, упрямая, терпеливая, смешная тварь, которая может и умилить нас, и рассердить. Сейчас он заслужил морковку, сейчас — палку. Красота его нелепа и трогательна. Так и тело: мы не уживемся с ним, пока не поймем, что среди прочего оно состоит при нас шутом. На таком громоздком инструменте не сыграешь небесной мелодии; но мы можем обыграть и полюбить саму его громоздкость. Высшее не стоит без низшего.

Наслаждение, доведенное до предела, мучительно, как боль. От счастливой любви плачут, как от горя. Мужчина, пусть ненадолго, может ощутить себя властелином, победителем, захватчиком, женщина — добровольной жертвой. Любовная игра бывает и грубой, и жестокой.

Но можно играть по правилам. Вне ритуала, вне шарады и женщина, и мужчина — бессмертные души, свободные граждане, просто два взрослых человека. Многие удивятся, что я уподобляю маскараду то, что считается самым откровенным, истинным. Разве обнаженный человек не больше «похож на себя»? В определенном смысле, нет. Обнаженный — причастие прошедшего времени, результат какого-то действия. Человека облупили, как яйцо, очистили, как яблоко. На мужском пляже видно, что нагота стирает индивидуальное, подчеркивает общее.

В этом смысле на себя похож одетый. Обнажившись, возлюбленные уже не только Петр или Анна, но Он и Она. Они облачились в наготу, как в ритуальные одежды, или обрядились в нее, как в маскарадный костюм.

Языческое таинство нельзя и опасно смешивать с таинством неизмеримо высшим. Природа венчает нас на недолгий срок; Божий Закон венчает навсегда, препоручая нам особую власть.

Но вернемся от вожделения к самой влюбленности. Всякий знает, что бесполезно пугать несчастиями людей, которых мы хотим разлучить. Они не поверят нам, но не в этом дело. Вернейший знак влюбленности в том, что человек предпочитает несчастье вместе с возлюбленной любому счастью без нее. Даже если влюбились люди немолодые, которые знают, что разбитое сердце склеивается, они ни за что не хотят пройти через горе расставания. Все эти расчеты недостойны влюбленности. Когда самим влюбленным ясно, что союз их принесет одни мучения, влюбленность твердо отвечает: «Все лучше разлуки». Если же мы так не ответим, мы не влюблены.

В этом — и величие, и ужас любви. Но рядом с величием и ужасом идет веселая легкость. Влюбленность, как и соитие, — вечный предмет шуток. Когда у влюбленных все так плохо, что, глядя на них, плачешь — в нищете, в больнице, на тюремном свидании, — веселье их поражает нас и трогает так, что это невозможно вынести. Влюбленность не ищет своего, не ищет земного счастья, выводит за пределы самости. Она похожа на весть из вечного мира.

И все же она — не Любовь. Во всем своем величии и самоотречении она может привести и ко злу. Мы ошибаемся, думая, что к греху ведет бездуховное, низменное чувство. К жестокости, неправде, самоубийству и убийству ведет не преходящая похоть, а высокая, истинная влюбленность, искренняя и жертвенная свыше всякой меры.

У любви свой закон. Неповиновение ему — отступничество. Влюбленные обрастают своей, особой религией. Бенжамен Констан заметил, что за несколько недель у них создается общее прошлое, к которому они благоговейно обращаются, как псалмопевец к истории Израиля. Это их Ветхий Завет, память о милостях к избранникам, приведшим их в обетованную землю. Есть у них и Новый Завет. Теперь, соединившись, они уже под благодатью, закон им не писан.

Это оправдывает все, что бы они ни сделали. Я имею в виду не только и не столько грехи против целомудрия, сколько несправедливость и жестокость к «внешним». Влюбленные могут сказать: «Ради любви я обижаю родителей — оставляю детей — обманываю друга — отказываю ближнему». Все это оправдано законом любви.

Влюбленность — самый непрочный вид любви. У влюбленного не надо просить обетов, он только и думает, как бы их дать. «Навсегда» — чуть ли не первое, что он скажет, и сам поверит себе. Никакой опыт не излечит от этого. Все мы знаем людей, которые то и дело влюбляются и каждый раз убеждены, что «вот это — настоящее». И они правы. Влюбившись, мы вправе отвергать намеки на тленность наших чувств. Одним прыжком преодолела любовь высокую стену самости, пропитала альтруизмом похоть, презрела бренное земное счастье. Без всяких усилий мы выполнили заповедь о ближнем, правда, по отношению к одному человеку. Долго ли мы пробудем в этом блаженном состоянии? Спасибо, если неделю. Как и после обращения, скоро окажется, что старая, недобрая самость не так уж мертва. И там, и тут она сбита с ног, но отдышится, приподнимется хотя бы на локоть и снова примется за свое. А преображенное вожделение, вполне возможно, выродится в простейшую похоть. Все эти неприятности не расстроят союза двух хороших и умных людей. Опасны они — смертельно опасны — для тех, кто поклонился влюбленности. Такие люди вознадеялись на нее, как на бога, сочли, что простое чувство обеспечит их навечно всем необходимым. Когда надежда эта рухнет, они винят любовь или друг друга.

Влюбленность так сокрушительна, сладостна, страшна и возвышенна, что падение ее поистине ужасно. Хорошо, если она разобьется и умрет. Но она может выжить и безжалостно связать двух мучителей, которые будут брать, не давая, ревновать, подозревать, досадовать, бороться за власть и свободу, услаждаться скандалами. Как крестная мать, влюбленность дала за нас обеты, а уж наша работа — исполнить их. Мы сами должны стараться, чтобы каждодневная жизнь уподобилась райскому видению, мелькнувшему перед нами.

(1) - Джон Фишер (1469-1535) - епископ Рочестерский, канцлер Кембриджского университета, кардинал. Не признал Акта о супрематии и был казнен Генрихом VIII. Канонизирован Католической Церковью.

Клайв Стейплс Льюис

http://familiya.in.ua/?goto=archive&namber=%E2%84%963&id=274

Серия сообщений "Мультфильмы":
Часть 1 - Леопольд и золотая рыбка
Часть 2 - Песенка про варенье из мультфильма Маша и Медведь
...
Часть 17 - мультфильм "Щелкунчик" 1973 г.
Часть 18 - Зима в Простоквашено
Часть 19 - 4832.Путешествие Пилигрима (1995) (м/ф)