Вчера я съездил в центр, на Предмостную площадь, и погулял по набережной Енисея, точнее по берегу Абаканской протоки. С собой предусмотрительно прихватил батон "К чаю". Чай утки, конечно, не пьют, поэтому я даже не предлагал, а вот батон с таким кондитерски-завлекательным и лиричным названием обитателям речных просторов пришёлся весьма по вкусу. За это угощение утки разрешили мне вдоволь их пофотографировать.


продолжение тут + 19 фото

И снова я блуждаю, ищу чего-то в переплетениях улочек, головоломными зигзагами разбегающихся от моего дома. Во мне возникла странная потребность узнать не дальние города, не засмотренные тысячами глаз достопримечательности в них, а соседний двор, где почему-то никогда не был и, главное, - не хотел быть; стало любопытно увидеть излучину незамерзающей енисейской протоки, всю зиму генерировавшую промозглые крепко концентрированные туманы и окутывающую этими туманами мой дом по ночам.
Пройдя короткий путь, похожий на латинскую "Z", оборачиваюсь и фотографирую свой дом: вот он - наколот на фигурную металлическую ограду в левой стороне снимка словно бесхозный, заброшенный, почерневший от ветра и сырости рекламный щит:


продолжение тут + 10 фото

За моим домом, оказывается, всё это время был парк. Все те долгие месяцы, что нахожусь в Красноярске, парк жил рядом, а я не знал. Увидел его вчера на космоснимке гугла в интернете. Да-да, лениво развалившись на диване с ноутбуком в руках, взглянул из черноты космоса глазами спутника-шпиона за свой дом, а там - парк. Я живу на самом краю Красноярска, и долгое время мне казалось, что за моим домом вообще нет ничего - пустота, обрыв, скол земного шара, за которым лениво плавает чёрный океан вселенной.
Весь вечер мысль о таинственном парке не давала мне покоя. Ночью я спал тревожно. А утром оделся и пошёл знакомиться с парком. Парк оказался ближе, чем я ожидал. Я сейчас возле его ворот, и, обернувшись, делаю снимок своего дома (моя 14-этажка в центре кадра):


продолжение тут + 5 фото

История, которую мы хотим вам рассказать, произошла совсем недавно на уроке природоведения на выпускном курсе одного ПТУ города Гнилищи. Впрочем, городок этот настолько мал, что его даже нет на картах, топографам лень рисовать его. Название города ни о чём вам не скажет. Поэтому – Гнилищи и всё.
Тема урока звучала так: «Трофейная охота есть – моральное уродство». И тема была записана крупными буквами на доске. Не известно почему, но уже сама по себе эта надпись показалась многим мальчикам настолько возбуждающей, что двое-трое из них обмочились от удовольствия. Но мы с вами простим их – культурная элита, аристократия уездного города. Впечатлительные люди.
— Ребята, — начал урок учитель, — многие из вас уже бывали с взрослыми в лесу и стреляли оленей и прочих белок. Давайте порассуждаем сначала, о том, что же такое правильная охота.
Руку потянул умный мальчик в очках. Учитель вызвал его к доске и мальчик начал грамотно и слащаво излагать свои мысли:
продолжение тут

Я сижу сейчас в своей библиотеке; шторы плотно задёрнуты – мои книги не любят солнечного света. Вычурная настольная лампа в китайском кружевном абажуре нехотя и лениво источает оранжевый свет, мягко оттесняя полумрак к углам помещения. Я, достаточно свободно и даже немного вальяжно развалившись в глубоком кресле, размышляю о литературе. Вы можете присесть напротив и составить мне компанию. Можете быть молчаливым гостем, не тревожащим мои глубокомысленные размышления, а можете проявить неподдельный интерес, и я с удовольствием поразмышляю с вами вслух; можете, по ошибке войдя в мою библиотеку, извиниться и поспешно закрыть за собой дверь с той стороны. Мне не важно. Бесполезное и праздное увлечение умствованиями о литературе должно указать вам на мою старомодность и не оригинальность, что, безусловно, является неоспоримым фактом.
На журнальном столике, кроме лампы, – раскрытый ноутбук и книга графа Льва Николаевича Толстого с повестями «Детство», «Отрочество», «Юность», которые я только что закончил читать. Я старомоден и могу себе позволить неспешное вдумчивое чтение Льва Толстого.
Указанные повести прочитаны мной урывками за три дня – в день по повести. К началу чтения я был измотан, нездоров, мысли находились в вялом, ленивом, почти безжизненном состоянии; с такими мыслями я был способен лишь зарабатывать деньги и более-менее регулярно принимать пищу.
Кстати, о приёме пищи. Чтение книг и поглощение еды – процессы очень схожие: еда – насыщает тело, а чтение насыщает мысли. Плохая еда, как мы знаем из личного опыта, может вызвать колики, вздутие кишечника, диарею и даже тяжёлое пищевое отравление с летальным исходом. Но всё это не так страшно, как отравление плохими книгами. Чтение неправильно приготовленных, испорченных книг так же может вызвать несварение мыслей, вспучивание их, наполнение ядовитыми газами, гастрит мыслей, инвазию и даже тяжёлую интоксикацию, несовместимую с жизнью. Поэтому, насколько трепетно я отношусь к выбору блюд, настолько же трепетно и предвзято отбираю книги для чтения.продолжение тут

Часть первая
Отец
Я уезжал из Красноярска вечером. Нырнул с перрона в сумрачную полость вагона и на ощупь пробрался на своё место. Редкие пассажиры рассаживались по местам с сосредоточенной деловитостью; изредка переговаривались друг с другом или звонили по мобильникам.
Моё место сорок шестое – это верхняя боковушка, брать билеты пришлось за два часа до отправления, и лучшего варианта не было. Я забросил сумку на полку и сел, пригнувшись, за столик бокового отделения напротив попутчика с нижнего места, уже обжившегося там. Было темно, и я не мог как следует разглядеть его. Видел лишь неясный силуэт. И руки. Серо-жёлтые пухлые кисти рук, рельефно оплетённые толстыми выпуклыми венами и инкрустированные плоскими широкими ногтями, чуть слышно трепали полиэтиленовый пакет, развёрнутый на столе. В пакете влажно поблёскивал в луче железнодорожного фонаря и словно светился изнутри крупный продолговатый прозрачный виноград среди кривых тонких стеблей; рядом с пакетом лежала чёрная обкусанная горбушка хлеба. Понемногу я начал привыкать к темноте. Из серого силуэта соткался затемнённый образ пожилого мужчины – грузный, расплывчатый. Седые, коротко стриженые волосы по краю обширной глянцевой черепной залысины, крупные печальные губы, умеренно крупный нос. По ту сторону массивных очков с толстыми линзами жили отдельно от своего хозяина глаза – задумчивые, немного презрительные, выпуклые, крупные, как и остальные части лица, с соскользнувшими вниз краями век. Эти пронзительно-грустные, умные, отрешённые глаза взглянули на меня из-под очков, лениво сомкнули веки один раз, другой и потеряли к моей персоне интерес. Мне вдруг стало уютно от этой его молчаливости и усталой отстранённости. За два месяца, которые живу затворником в Красноярске, подобное чувство возникало у меня лишь однажды: по дороге из магазина домой, на растрескавшемся тротуаре возле старой кирпичной пятиэтажки, затенённой тополями, я уловил вдруг из открытой форточки на первом этаже запах борща. Запах домашнего борща с чесноком, который заставил меня ненадолго остановиться, и от которого стало щемяще-уютно среди бесконечных коробок домов, озлобленных нервных машин и бесполых человеческих фигурок.
А вагон между тем уплотнялся статистами. Эти полупрозрачные призраки в человеческих телах, вдуваемые сентябрьским ветром Красноярска, были все на одно лицо и не запомнились мне. С угрюмой неизбежностью они растекались по полкам.продолжение тут

I.
Мысли Льва Толстого в произведение "Война и мир" настолько глубоки, что люди, наделённые посредственным, закостенелым, сформированным пропагандой и государственной идеологией умом не в силах понять их, и никогда не поймут. Большинство отзывов, статей и рецензий, написанных о романе "Война и мир" - это вопиющая глупость, доводящая меня до отвращения. А между тем надо просто вдумчиво, внимательно, усидчиво, в тишине и уединении прочитать не только саму книгу, но и последние 50 страниц, заключающие в себя вторую часть эпилога. Толстой ведь не зря в ущерб всему ровному и стройному ходу повествования, ввёрстывал философские размышления, а на самый край книги повесил огромную философскую гирю; доказал на пальцах, на простых примерах свою теорию об историческом развитии человечества, написал о законах его развития, о том, что война - это отвратительное и бессмысленное проявление человеческой деятельности, что в ней нет и не может быть геройства и благородства, а только череда случайностей, которые приводят к тому, или иному концу. Но нет же, критики и читатели продолжают восхищаться героизмом русского народа и талантом русских полководцев, о чём в романе нет ни строчки!
продолжение тут

Я только что закончил чтение романа "Мартин Иден" Джека Лондона. И к удивлению своему - разочаровался. До этого я читал книгу в такой глубокой юности, что помнил лишь магистральную сюжетную линию о матросе, который полюбил девушку из высшего общества и под воздействием этой любви стал писателем; претерпев неудачи начинающего литератора, он всё-таки становится знаменитостью, но при этом разочаровывается и в своей девушке, и в литературе, и в жизни вообще. Поэтому, вполне закономерно, что сейчас я читал книгу не из-за сюжета, который и без того помнил, а из желания в очередной раз получить удовольствие от творчества любимого писателя. Удовольствия нет.
Помните уловку из старых шпионских фильмов когда автор письма, желающий остаться инкогнито, составляет его из газетных вырезок, используя буквы, слова и даже целые фразы? Так вот, у меня при чтении "Мартина Идена" было такое чувство, что Джек Лондон не сочинял текст, а составлял его из готовых газетных и книжных вырезок. Причем, иногда вклеивал не просто слова и фразы, но и целые абзацы. Роман "Мартин Иден" - ода книжному штампу. В особенности пресыщены штампами описания отношений Мартина и его возлюбленной.
продолжение тут