Все дни недели сделать средой, элементы таблицы Менделеева – серой. Волны в мелкую рябь, зубы подровнять: одним - выбить, другим – вставить. С носами хуже: хирургов не хватит. У всех московская прописка и все до единого кандидаты в депутаты. И рыло у всех в пуху, и нос в табаке, и у каждого в сковороде сыр в масле катается. Бёдра – как на подбор – где взять? Да и правозащитники без работы останутся. Не стоит всем гранит науки грызть, щебня на земле с избытком. А как дело до поцелуев дойдёт, от ревности сдохну. Нет. Равенство – труба. Трубите отбой. Зубы вернуть на место, бог с ней с пропиской московской. Слава Богу, буквы не равны между собой, а то бы на бумаге один вой стоял.

Вот думаешь, и приткнулся – здесь мой остров. Бросаю якорь – мне не нужны материки, я отсюда никуда не тронусь. А он, оказывается, и не остров, а чей-то корабль. И я опять ищу свой остров и понимаю, что как прежде и как всегда – одинок, и мне не нужен якорь, я сам остров.

Основная часть людей читать в скором времени разучится. Стрелочки, сердечки, крестики-нолики заменят буквы. И они уйдут от людей и заживут своею собственной жизнью. Буквы, возьмите меня с собой.
Прежде на Луне воды не было, нынче нашли, оказывается, её масса соответствует слезе.
Все буквы позаимствованы у солнечных пятен, кроме одной.

С мозгами у меня порядок. Вот тело куда пристроить? Замучило: то жрать подавай, то помой, то приодень. Стригусь наголо, ношу минимум. В аренду бы кому загнать. Надоело ногти стричь, зубы рвать. То ногу отсидишь, то спину ломит. Неудобства от тела большие. Денег на него уйма уходит: на щётки, мочалки, гели, крема. Годы терплю, а толку нет. Не в милицию же на собственное тело жаловаться. Вот разве таможня поможет? Мысли пройдут, тело для досмотра задержат. Арестуют, статью предъявят. А мысли уже тю-тю. Вот так не с той ноги встал и свободен.

История и Истина - два полюса. Какой Южный, какой Северный, людям неведомо. И Слава Богу.

Снега всегда из прошлого. А после женщины, как после осени, что-нибудь да остаётся: то шпильки, то заколки, то шарфик под стулом. У меня серебро на губах. Раскрыв ладони, она показала серебряную пыль, которая появляется всякий раз, когда идёт снег. Не тут, а там на Марсе. Сегодня я обязан уволить её. За то, что она ничего не видит, кроме этих микрочастиц на своих руках. Их никто не видит.
- Вы знаете, мой бывший муж покупал билеты в цирк только на первые ряды.
- Он у Вас был близоруким?
- Нет, ему нравилось, что в меня влюблены все клоуны на свете.
Я представлял, как муж целовал лунную поверхность её лица, и мне хотелось в тот день, когда идёт её снег касаться хотя бы краюшка уходящих губ. Я не мог вообразить, как улыбаются серебряные девушки обратной стороной любви. Не помню, не хочу помнить, как подписывал её заявление об уходе по собственному желанию, вернее, по производственной необходимости.
- Вам что нравится читать на ночь?
- Бунин. «Тёмные аллеи».
- Не люблю Бунина, там всегда возникает желание.
Потом она вдруг поведала, что в новогоднюю ночь останется совсем одна, натянет старый свитер, джинсы, заберётся с ногами на диван и станет ждать, когда серебряная пыль осядет на её ладони.
- Она падает к Вам только на ладони?
- Нет, серебряная пыль везде.
- Почему она прилетает лишь к Вам?
- Я хочу родить красивого и умного сына, который будет всем необходим.
- А у меня на ладонях мозоли.
- Вы не умеете задумываться, в Вас только работа. Мне Вас бывает жалко.
Да, на моих ладонях лёд приказов, накладных и её заявление об уходе.
- Вы знаете, люди ещё очень воинственны и нетерпимы.
- Почему?
- Они ведь с Марса.
- Как это? Все люди с Марса?
- Ну, не только с него. До Марса они жили на Юпитере, Сатурне и дальше. Там их прошлое.
- Вы, верно, начитались фантастики?
- Нет, я её совсем не читаю. Солнце остывает.
- Извините, а на Земле люди зачем?
- Земля им знания даёт и только. Вот когда солнце ещё чуть-чуть померкнет, они переберутся на Венеру и поймут, что главное на свете – это любовь!
- Ну, а Меркурий куда?
- Там станут торговаться за место под солнцем. Знаете, я здесь была такая чужая всем. И ждала Вас.
- Как это Вы ждали меня, я не давал для этого никакого повода?
- А повод и не нужен.
- Вы отдаёте себе отчёт, что это уже слишком?
- Я, я не хочу уходить от Вас.
- Вы меня, по-видимому, не слышите.
- Я слышу, а Вы глухой.
Она резко повернулась и ушла, не хлопнув даже дверью, тихо ушла, как снег.
Жена заметила, что перед снегопадом у меня стали сереть губы, неплохо бы показаться врачам. Она не знает, что издали серебро серое. И я не знал.

Пальцы вздрагивали ресницами рук, открывая глаза ладоням, и те удивлённо разглядывали раздолье тела. Их лодки огибали острова грудей и замирали от половодья ног. От наготы ладони слепнут, им не совладать, не подмигнуть ресницами пальцев, они пойдут ко дну на перепутье ног. Доверие обнажённости обратного хода не имеет. В ней полюсов нет, она вся экватор.

Если собрать все чугунные кольца лицеистов Пушкинской поры и отлить из них колокол, образование в Россию вернётся.

Господи, если завтра не увижу цыган на улицах, я умру от тоски. Мы, русские, без разнотравья – сенокос в стужу.
Господи, кто я без еврейских мелодий, без пунктуальности прибалтов, без немецкой строгости, без кавказского гостеприимства?
Голый я, Господи, голый. Верни весну моей Родине, Господи! Пусть они все возвращаются.

Не во всех городах России мало читают. Есть у нас замечательный город, где читают почти все. Спасибо мэру. Он позволяет в книжных приворовывать. И, что любопытно, воруют меньше, а без книги в руках даже в трамвай не садят.
Лучшие книги – города, а Земля – большой книжный шкаф.
Книги давно догадались, что человек – это то, что себя обманывает и чем больше, тем цена его выше.
В начале было слово, но вскоре выяснилось, что все слова – только для умных, так появился мат.
Деревья в лесу не металла страшатся, а топорища. Оно из них, оно пришло не прощения просить. Не стоит страшиться власти, под корень изводят те, что из топорища.

Когда с боями выходил из юности, она вдогонку любви добавила.
- Отвернись, у меня коленки зелёные.
- А я знаю.
- Что ты знаешь?
- Они у тебя ещё не поспели.
- До чего?
- До лунного отлива.
- Дурак.
- Давай оботру?
- И не думай даже.
Мы с ней за щавелем, как за счастьем бегали вдвоём. Стряхнёшь росу с листа: холодом обжечься боязно, проведёшь им по лицу, улыбнёшься – и в рот. От удивления плакать просится, а мы морщимся и жуём. Потом с чего-то так смешно становится, хохочем и соли не нужно совсем. Во рту оскомина, пить страсть, как хочется и счастье потерять боязно. Вот так и ходили целый день с оскоминой во рту. А все думали – белены объелись.
- Скажи, о чём пишут в книгах?
- Там не пишут, там руками машут.
- Кому?
- Тем, кого им не хватает.
- Она была такая рыжая, как радость, как горсть песка через край полуденного солнца. Такая рыжая, что все щурились.
- Ты окна любишь?
- Не знаю.
- А я люблю, в них, как в океанах есть всё!
Она была такая… Грусть отторгнутой листвы по ту сторону стекла. Она была рыжая, её пряди волос смущали всю нашу округу. Такая…как радуга осенняя.
- Скажи, трудно быть толстым?
- А ты набери в себя воздуха и не дыши.
- И что?
- Вот выдохнешь, всё сразу и поймёшь.
Она была такая рыжая. Но её локонам ладонь моей луны не светит.
Однажды высотой поманило. Забрался на дерево и повис на ветке.
- Зачем ты так?
- Пока не скажешь, что любишь, не слезу.
- Слезай. Это глупо. Я ещё никого не люблю.
- Не скажешь, разобьюсь.
- Ладно, ладно…скажу.
- Говори быстрее, у меня руки занемели.
- Сможешь хоть минуточку повисеть на одной, всё скажу, что попросишь.
Хотелось, очень хотелось, но сил не было висеть и на двух, я спустился с высоты, позорно спустился, ползком. Она была такая рыжая…и уже не моя. Сейчас одной поднимаю больше, чем остальные двумя. Смешно, я не рыжий, а руки в веснушках.

Однажды довелось пару суток в одном купе с ясновидящей ехать. В ту пору был молод и глуп, всего не запомнил, но кое-что в памяти сохранилось. Не знаю, какого роста другие ясновидящие, эта была баскетбольного размера. О её ноги спотыкался вагон. Всю дорогу она не переставая грызла семечки, выкладывая из кожуры великую китайскую стену.
- Пацан, ты знаешь, почему о тебя кошки царапаются?
- Нет, Вера Петровна.
- На тебе ещё цены нет.
- А зачем она мне?
- Место своё знать в жизни.
- Оно в билете указано.
- По подсказке жить не следует.
К сожалению, другой жизни не знал, с октябрят учили, что скажут, покажут, мы за это взрослым песенки пели.
- Ты как к луне относишься?
- Никак, я ей никто, она мне подавно.
- Зря, вглядываться полезно.
- А чего в ней полезного, висит себе и висит, как картина на стене, на той хоть пыль собирается, а на луне ни шиша нет, и не будет.
- Зелень ты огуречная, спеть тебе ещё и спеть, а поспеешь, закатают в бочку, камнем придавят и жди, пока не сожрут.
Так оно и вышло, только вроде подниматься начал, меня раз и туда - к таким же идиотам.
- Хочешь, про луну расскажу?
- А Вы там бывали?
- Много где побывала, да не везде след оставила.
Ладно, слушай про луну на сон грядущий. Господь её к Земле нянькой приставил.
- Валяйте, Вера Петровна, хотите с Вами погрызу, стена быстрее расти начнёт.
Семечек она не дала, даже подальше их отодвинула.
- Луна, она со временем лабораторией по пересадке органов станет. Однако специалисты очень быстро поймут, что людям после пересадки на Землю возвращаться опасно. За полвека обживётся луна основательно, у невозвращенцев внучата начнут подрастать. Их отличие от детей Земли будет разительным, не в плане разума. Разума Господь больше никому не добавит, его и так людям с избытком дадено. Душой те детки будут больны.
- А что душе не всё равно, где обитать?
- Ты никогда не замечал тёмных пятен на луне?
- Там нет облаков, об этом все знают.
- Тёмные пятна – печать Каинова, на ней всё и прописано.
Дальше не помню – уснул. Во сне всё по луне ходил, грибы собирал, столько набрал, аж карманы ломило. Решил засолить, не всё мне в бочке сидеть, а соли не оказалось. Зашёл в гости к внукам невозвращенцев, а у них не то что соли, слов добрых не нашлось, сидят друг против друга и Землю на чём свет поносят.
- Вставай, вставай, лунатик, чаем нутро греть, оно от луны у тебя застыло.
- А Вы откуда знаете, что там был?
- Вот те на, я тебя туда и посылала.
- На чём?
- Видишь, стены китайской нет, по ней ты до неё и добрался.
Чай она пила возвышенно, обычные люди так и вино пить не умеют. Куском сахара по стеклу водила, лишь потом откусывала от него и из стакана прихлёбывала, а казалось под скрипку песню тягостную пела.
- Ну, чего так смотришь, дорогу мечу, людям жизнь подсластить себе в усладу. Хочешь рукой по стеклу поводить?
- Вот ещё, что за глупости, рукой по стеклу елозить?
- Я там тебе на всю твою жизнь написала, раскроешь ладони и читай.
- Как это всю жизнь одно и тоже читать?
- Слова-то те же, да ты каждый день другой, вот в чём секрет.
Вот и читаю и утром, и по ночам, и боюсь, боюсь, что жизни моей текст тот дочитать не хватит. Сошла она с поезда на 2047 км, не успела научить, как с моих рук на другие текст передать. Вот и мучаюсь всю жизнь, семечки грызу, а стены китайской выстроить не получается. Может, в имени её тайна кроется? Всего с рук не расскажешь, да и ответов там нет, одни вопросы. Их столько, что и стены китайской не хватит. Сейчас бы в то купе да о ноги споткнуться, пал бы на колени и умолял бы сказать: «Разве Пётр - предел России?»
Я боюсь услышать в ответ стук колёс:
- Да, Да, Да!
- А кто её предал?
- Ты, Ты, Ты!

Если бы я был слоном, и у меня был бы хобот, я бы все троллейбусы отпустил на волю.
Осень у меня насовсем.
Почему семь дней у недели, семь цветов у радуги, семь нот почему? Ответ прост – в голове у человека ровно семь дырок.
Люди старше океанов на сотни тысяч лет. Если бы человек не умел плакать, Земля обликом была бы схожа с Луной.
Европейский дух знает три великих переживания: античность, христианство и Россию.
Азия многогранна, Россия в ней только ребро, скорее даже кость в горле.

В минувшие времена один мой знакомый физику в Африке преподавал. Мозамбик, Зимбабве, Занзибар. В зелёных узорах этих слов до сих пор тоска, как заноза, свербит и свербит. Кроме фильмов развлекаться было нечем. Правда, один из наших затащил черную красавицу в номер, попытался отмыть в растворе марганцовки. Так она оттуда мигом выскочила и давай по улочкам носиться. Спасибо местным полицейским, обдули - наши бы свистеть не стали. Мужика жалко, пробу и ту не успел снять.
Ладно, ближе к делу. Фильмы крутили про революцию наши и порнографию шведскую. Африканская публика на революцию и на секс реагировала одинаково. Все вскакивали и дружно рукоплескали победам красных бойцов над белыми и шведских мужиков над бабами.
Молод тогда был, слушал да посмеивался. А тут в глянцевом журнале вычитал, что народ Мозамбика по ощущению счастья в первой мировой десятке стоит, а наш российский в самом конце сотни куксится. Вот и задумался на закате, а я с кем? Со своими на конце или пора в Мозамбик. Вот такой Занзибар получается. Тут ещё жена прежняя позвонила. Обычно она является без звонка и в моё отсутствие. Бьёт, рвёт, икру мечет и удаляется удовлетворённой восвояси. А тут позвонила и орёт, как в первую брачную ночь:
- Я пьяна, пьяна в стельку, понял?
- Слышу, можно не объяснять, всё ясно без слов.
- Идиот. Тебя желаю до чёртиков, чудище моё.
Странно, мне нестерпимо тоже захотелось её тёплого, нетрезвого тела.
- Возьми такси, деньги у меня есть.
Ждать не было мочи. Перемыл посуду, подтёр полы, носки выстирал. И она явилась мокрой, желанной, полуодетой без единого слова в устах. Я пил чай, держа паузу. Лицо у моей бывшей, как у ткачихи с картин соцреализма. Но поворот шеи, бедра, как у богини.
- Ну, что ты делаешь, пьяная дура, мы же разведены?
- Ты мост или мужик в конце концов?
Так начался медовый месяц. После свадьбы его не было, пахали на благо Родины. А вот после развода удосужились в моей холостяцкой квартире, в её общаге, в парке, в лифтах. И всё без единого слова. Месяц не могли оторваться друг от друга, тела до мозолей заездили, простыней с десяток порвали, рубах и прочего барахла. На тридцатые сутки ранним утром были так бешено близки друг к другу, как в жизни невозможно. Потом поотваливались по разные стороны кровати, вздохнули в унисон, встали на ноги - трезвее не бывает, а слов так и не нашли. Разразились в адрес друг друга аплодисментами. Она оставила ключи и удалилась. Нет, я всё-таки не наш какой-то. Пора в Мозамбик, мозги у меня явно оттуда. А от политики, как от пол-литра, голова трещит, разбавляют черти и те и эти.
В сумерках руки чешутся, хочется хлопать, да ладоней недостаёт, тех из Мозамбика. Вот такая зараза засела, дай похлопать и всё тут. В театры не хожу - там попкорном воняет. Книг не читаю - хорошие в детстве остались, а этими из союзпечати, как кирпичами, хочется окна бить. Не рыбак - пойманной рыбе радоваться не могу, сам на крючке. Из своего народа, как из кожи, не вылезти, но обидно, чёрт возьми, в конце очереди за счастьем стоять. Там солнце, у нас снег. Зима-зануда, а жить надо. Мозги наружу погреться не выложишь. Думал - думал и так захотелось яйца вкрутую. Сварганил, очистил, торопясь, белок брезгливо отколупал и обнаружил яркое маленькое солнце, и так в ладонях зачесалось, не выдержал, захлопал жёлтому карлику. Холодно, внутрь заглянуть охота. Хлопать, видно, главная необходимость в жизни. В Мозамбике про то знают, мы не доросли. Счастье, оно до хлопков ох как охоче.
Ночь за окном, сижу на кухне и яйцу хлопаю, вроде, как сам из него вылупился. Одним словом, забирайте в Занзибар. Не нашим по счастью оказался. Мозамбику мужики нужнее.

Время сиротливо, кроме стекла родственников у него нет.

Когда люди по осени переводят стрелки часов назад, почему им не приходит в голову, что они весну ограбили?
- Возьми меня к себе?
- Кем?
- Двумя ресницами на ветровое стекло.
Если приговорённых к смертной казне, собирать воедино, то через несколько поколений из этой среды выйдут ангелы.
Стены вне дома во все века служили памятником человеческой глупости. Китайцы свой сберегли. Европейцы Берлинскую стену разрушили. Варвары, что ещё сказать.

Я не один – наедине…
Я не умею считать до пяти,
У меня два греха –
Её колени…

Занятие математикой – тренировка на истину. А историей? Попыткой? Пыткой?
Число – это чистое слово. Математика – чистословие.

В рань такую не поют,
Не воркуют пальцев птицы,
В рань такую раздают
На уста слова молиться.

Ни росы ещё не выпить,
Ни тумана у реки –
В рань такую только сыплют
Пальцев прошлые долги.

Дней – колец не возродить.
Пальцы порваны на стыки.
Остаётся как-то жить,
В рань такую руки дики…

Вася основателен, аккуратен и конопат. По утрам без полотенца в коридор не выходил - он шествовал с ним под руку. Щётка с парой точек зубной пасты, голубая мыльница с розовым по-детски языком-обмылком - вот и всё его богатство. Вася долго и тщательно мылся, потом так же серьёзно причёсывал свои редкие белёсые волосы. Чистый, сияющий как золото самоварное направлялся гладить брюки и рубаху ношеные - переношенные. Наша прокуренная и пропитая общага при нём обрела уют и покой. А когда приходила редкая посылка из дома, праздника того хватало на всех. Он ласково касался каждого плеча и торжественно произносил:
- Вот тебе от мамы моей.
Много лет спустя попал я как-то в одно захудалое село. В те времена модно было топонимикой увлекаться. В нашей области этого добра с избытком: и Париж у нас свой есть, и Берлин, и Варна. Ноябрь стоял на носу, подмораживало не на шутку. Искал ночлег, хотелось горячего чая, подушку и одеяло. В ту пору уважаемым человеком на селе обычно был директор местной школы. На его дом мне и указали сердобольные люди, остальные-то еле из-под земли выглядывали. Потоптался у калитки, хозяев покликал: с детства собак опасаюсь, а тут по двору разгуливал пёс таких размеров, что не приведи господи.
Наконец-то дверь отворилась, смотрю и глазам не верю. Да это же наш Вася.
- Вася, Васенька, чертушка рыжий, поздравляю тебя.
- С чем? До праздников ещё неделя добрая.
- Ты - и директор, потрясающе, кто бы мог подумать.
Вася ничего не ответил, молча потянул меня в избу. По глазам вижу, обрадовался он мне, сияет всем своим самоварным золотом. Заходим в светлую горницу и батюшки ты мои! Скатёрки повсюду, занавесочки на окнах снегом январским накатывают белым-белым, аж озноб по спине пробежал.
- Да-а, повезло тебе, Василий, жену отхватил так отхватил, мастерица, одним словом. В городе за такую красоту что хочешь отвалят.
Вася после моих восторгов весь как-то стушевался, закраснел, ростом поубавился:
- Да, всё не так, не она это, я сам.
- Что сам? О чём ты?
- Понимаешь, как выйду за двор, сяду на лавочку, так мне сразу какой-нибудь узор в глаза бросается. А не то берёза нашепчет, рябина выкрикнет. Вот руки сами к игле и тянутся. Мне даже однажды за это дело грамоту при всех вручили.
- Ну ты даёшь: и директором успеваешь, и красоту такую создаёшь. Молодец!
- Послушай и не говори так больше, не директор я.
- А директор кто тогда?
- Жена моя, она всю деревню в ежовых рукавицах держит.
Не успели чаю вдвоём попить, старину повспоминать, на рукоделия Василия ладом полюбоваться. В двери вломилась она – жена, огромная, как многотонный грузовик, проехалась по мне и по Васе взглядом так, аж в рёбрах захрустело.
Чаю не перепало, постелила наспех в сенях, вместо подушки старое пальтишко сунула и одеялко детсадовское ноги прикрыть. А от Васи и следа не осталось. Поутру сгреб я свои манатки и бежать, даже пса не испугался.
Лет несколько спустя ехал по осенней хляби со своими студентами. Шофёр матюгался на чём свет стоит. Мы как цуцики замерзли, зуб на зуб не попадал. Охота было забодаться в баню и уснуть от блаженства на верхней полке. Смотрим, мужик мокрый до нитки, грязный дальше некуда, дорогу перегородил и безнадёжно рукой машет. Сжалился наш водитель, притормозил, а может, объезжать было не с руки. Я приоткрыл заднюю дверку, захотелось выругаться в сердцах, заодно и согреться. Доковылял горемыка до нас, приподнял голову, и я с трудом сквозь недельную щетину узнал Васю, нашего основательного и аккуратного соседа по общаге.
- Вася, Вася, что с тобой стряслось?
- Да, вот не ко двору, видно, пришёлся, выгнала меня жена из дома.
Шофер непрерывно стучал по рулю и твердил одно и то же:
- Хоть убейте, не возьму в салон тварь подзаборную, я бы этих алкашей в зародыше давил.
Вася всё прекрасно слышал, водил грязным рукавом по лицу и чего-то ждал от меня. А мне, кандидату филологии, не хватило ни ума, ни совести слово тёплое подобрать, приободрить человека в минуту трудную.
- Ты, уж нас извини, Василий, торопимся мы.
- Понимаю, всё понимаю, езжайте себе с богом.
Ах, какие он уроки на практике давал по частям речи. Вася, кружевных дел мастер.

В 1924 году учителя моего города скинулись по сто рублей и поставили памятник Ленину. Не голодающим детям посочувствовали, а вождю. Нынче вождей много, учителя складываются и дарят бедным подарки по поводу и без повода.