Умею по количеству взмахов ресниц в секунду определять, к какому виду птиц склонна женщина. Два взмаха соответствуют аисту, девять - крякве обыкновенной.

- Кухня перестала бабами пахнуть, вот беда.
- А бабы?
- А бабы кухнями.
- А мы?
- В нас без баб смысла нет.
- Смысл-то в чем был?
- Баб жалеть надо было, в этом и смысл, и молитва. Бабы, они от Бога.

Представим себе, что гирлянда из разноцветных лампочек – это созвездие школ, это цепочка гимназий, лицеев. Подсоединим их к источнику тока (финансирования). Они все дружно вспыхнут - и станет светло, и детям, и их родителям. Смотри, любуйся да радуйся.
Но, но, но… В дальнейшем вы поймёте, что вся цепь в основном из этих «но».
Но министерство образования врубается в эту красоту измерять силу, напряжение и сопротивление цепи. Понятно, после вмешательства истина испаряется, лампочки светят не так ярко, но зато чиновники имеют информацию - остальное им до лампочки. Региональные министерства вторят Москве, врезают в цепь свои приборы. Они не умеют думать о лампочках: они исполняют, собирают с приборов дань. Яркость падает, лампочки тускло, но всё же светят. Отчитаться есть чем. Городское управление образования втискивает в утомлённую цепь свои измерительные приборы. Районным отставать не положено - они цепь обогащают ещё одним вмешательством. Лампочки начинают мигать, чихать и гаснуть. Такая характеристика, как яркость свечения, исчезает напрочь. Комиссии трясут руководство лампочек за несинхронное подмигивание. Областные институты усовершенствования учителей, городские методические службы спешат вразнобой подмигивающим лампочкам на помощь.
Но, но, но…
Их головы состоят лишь из вольтметров и амперметров. Гаснут бедные лампочки одна за другой. Чиновники выбрасывают их из цепи, ссылаясь на малокомплектность. Цепь так перегружена, закошмарена измерительными приборами, что лампочки начинают гореть в прямом и переносном смысле. Руководители всех уровней принимают решение: каждой лампочке надлежит подле себя установить пожарную сигнализацию. Сейчас редко какая лампочка подмигнуть в силах - тлеют в основном. А Возмездие тут как тут. Все лампочки поголовно обвиняются в отсутствии света знаний.
Возьмите в чиновники хотя бы одного электрика, самого кондового, но с лампочкой в голове. Посмотрит он на эту многострадальную цепь электрическую и выругается в сердцах:
- На хрена цепи столько вольтметров с амперметрами. По одному хватит, остальные к чёртовой бабушке вон. Лампочки-то все пригодные. Глядишь, ещё так разгорятся даже при таком источнике тока. Главное, чтобы после меня никого до цепи не допускали.
- А какие приборы оставить можно?
- Моя бы воля, я бы ничего не оставил, и на глаз всё видно. Светят, вот и слава Богу.

Начался исход баб из России, а без них не только Олимпиаду не потянуть, кердык нам без них, мужики.

Опошли чудо и ты ученый.

Не нужно многого, очеловечь мне день. Отчерти, от чуда отдели частицу: человеко-день. Очеловечь мне день, только человека в день. Только человека. Только.

Люди – моё небо, а на Земле я один.

Мою новую книгу "Мамаматематика" Вы можете найти здесь: http://chel.kp.ru/daily/books/

Люди! Люди, трудовые мозоли солнца негоже обзывать пятнами.

Новость номер один.
Катя выходит замуж за Камчатку. Пора и мне в Антарктиду. Пингвины, Вам братан не нужен?

Вторая новость.
Вернулась прежняя Катя. Слава Богу, она замужем. Камчатка ей не грозит. С Антарктидой повременю. Потерпите, пингвины.

Однажды женщина под зонтом воскликнула: «О, боже, как я люблю дождь». У меня нет зонта. Под зонтами он не идёт. У меня нет часов, я знаю, что время не человеческих рук дело. Я не ношу галстука на шее потому, что финишная ленточка – это мгновение. Я есть потому, что у меня нет. Когда меня не будет, мне дадут всё.

В шесть радиоточка на кухне подняла с кровати гимном. Отстояла как положено до последнего слова. Подошла к зеркалу прядь поправить. Гляжу, а на щеке моей российский триколор красуется. Чтобы это могло значить? Позвонила подруге, она у меня депутат.
- Знаешь, я думаю, тебя наше государство поцеловало, гордись, дурочка.

Четыре руки и две ноты: «Си» и «Ре» и губы…

У всех под ногами подошвы, земля подходит не всем. Когда они все вместе, а ты один. Одиноко кому? Когда ты уходишь, а они остаются. Кого тогда больше? Когда они все дышат, а ты нет. Кому плохо? Когда все против, а ты за. На чьей стороне правда? Разве правды много бывает? У меня от тоски руки светятся.

Когда в детстве всех учили читать по буквам, бабушка наставляла меня грамоте пальцев. Их всего десять, в три раза меньше букв. Пальцы – пропуск в жизнь. Пир пальцев – не проходящий праздник откровений. Пальцами протираем глаза, ими подносим пищу к устам. Пальцами пишем тексты любви по телу, познавая тайны влекущей вечности. Радуга рук неповторима, сияние пальцев не знает соперничества. Бабушка завещала пальцами пользоваться только по вторникам, в остальные дни они у меня в карманах.

Однажды к Шекспиру пришёл юноша и сказал:
- Я хочу у Вас учиться.
- И кем ты хочешь стать?
- Шекспиром.
- Я в твои годы мечтал стать Богом, а вышел из меня всего лишь Шекспир. Кем же станешь ты?
Шекспир владел 25.000 слов, юноша, возмужав знал 85.000 слов. Звали его Уинстон, по фамилии величали Черчилем. Он тоже ждал, когда к нему придёт юноша и скажет, что очень хочется ему стать Черчилем. Но такового, увы, не нашлось. От того мир политиков с тех пор и уныл, и литература уныла. Всё безлико.

Пародист он был, такие под стеклом в музеях не стоят. Каким ветром занесло его из древнего Рима в унылую синь коридоров образования? Скучал неимоверно, развлекал себя всячески. В карты играл, как бог. Женщины в очередь стояли, давили друг друга, за космы дёргали. Выпивал и закусывал по-барски в лучших ресторанах города.
Как-то удосужился попасть с ним в одну компанию. Скатерть за нашим столом искрилась январской белизной. В бокалах восходил десяток солнц. Вилки от чистоты пальцы веером гнули. Салфетки египетскими пирамидами упирались в люстру. А ему, однако, что-то мешало начать трапезу. Чуть выпустив на свободу указательный палец, подозвал официанта:
- Эй, милейший, книгу жалоб, будь добр, подай ко столу.
- Вас что-то не устраивает?
- В первую очередь ты, дружок, не устраиваешь.
- Интересно, чем успел провиниться перед Вами?
- Тем, что ты ещё здесь, а книга всё ещё там.
Официант нехотя поплёлся за раритетом. А Иосиф, весело подмигнув, с аппетитом потёр холёные руки, подул на перстень и ему заодно подмигнул.
Великое это всё-таки имя Иосиф. Простым смертным такие имена не даются. Работал он директорами школ. В одной долго высидеть не мог. Любой чиновник рядом с ним дубиной стаеросовой смотрелся и чахнуть начинал.
- Вот, возьмите, если так хочется
- Мне данная литература без надобности, а вот одна из ножек стола с удовольствием почитает, она до этого жанра охоча и, видать, давно. Спокойно приняв из взволнованных рук официанта бесценный дар, подсунул его под хромую ногу стола.
- Ну вот, друзья мои, можно и откушать в своё удовольствие.
Мы с восхищением смотрели на своего бога, напрочь забыв о голодных ртах, желудках, салатах. Отодвинув водку в сторону, мы закусывали словами, запивая всё это барственной снисходительной улыбкой Иосифа.
- Что касается министра образования, достаточно бросить взгляд в историю. У Николая II любовь к фотографированию обернулась развалом России. Фиксировать действительность не человеческое дело. Господь и тот такого не позволяет.
Школы свои, как Некрасов журнал литературный, содержал на деньги от игры. Некрасов вошёл в историю. Иосифа из образования выжили за все грехи разом. Уехал он в Израиль к старшей дочери. Трапезничает там с самим премьер-министром. Выслал фото, где премьер с открытым ртом взирает на Иосифа, а вокруг с полдесятка официантов на цирлах ходят. На обратной стороне снимка приписал:
«Запомни, друг, читающие ноги остались только в России и в Израиле. В остальном мире они тупо глядят в пол».
Иосиф, дорогой Иосиф, у нас уже ноги столов и те не читают – голосуют, и все «за».

Ты не увидишь его, потому что это ты!
Тебе неведом его вкус потому - что это ты!
Ты не можешь его потрогать ни пальцами, ни губами, потому что это ты!
Если люди начнут влюбляться в человека во второй, и в третий раз, тогда они приблизятся к солнцу.
Насекомые не бывают большими, им и так больно. На них природа ради нас экономила.
У этой тишины милое имя – Наташа.

В начале двадцатого века Россия заневестилась. Столько в ней люда необыкновенного было, что не счесть. Это уже позднее она в ребячество впала, из которого до сих выйти не может. Давно хочется об одном удивительном человеке поведать. С чего начать?
Важно первое слово, произнесенное о нем. Нет, не алгебра, не алхимия. Может, алфавит? Альфа- первая греческая буква, с которой Элины связывали первый цвет радуги. Потом эта алая частица перекочевала во многие слова, окрасив их загадочностью и очарованием. Его картины были полны алостью губ, восходов, закатов, они напоминали крылья фламинго, раскинувшиеся для криков любви. В них присутствовала не только алость, но и дрожь всенеохватного восторга. Этот неистовый восторг требовал невесомости. Он восстал против соседства картины и гвоздя.
Алость и металл несовместимы. Как, как наименовать мне этого чело-века? Он был. Альболь? Ему было больно за всех. Он знал, что если сможет написать такую картину и любая стена примет её без гвоздя, то люди Христа больше не предадут никогда. Имя его Альболь. Он подмешивал в краски воздух из под крыльев, летящих птиц, он разводил их на живой воде. Он не кистью рисовал, а дыханием зарождающегося утра. А они все падали и падали со стен, разбивая в кровь ступни, колени его ног.
Он не успел, он опоздал. И Христа в России распяли на красном по-лотнище революционных знамен. После его смерти картины долго молчали на полу, не подпуская к себе никого. Да о них все и забыли давно. Парнишка один смышленый взял и подсчитал количество гвоздей и полотен, и к великой радости оказалось, что гвоздей больше. Выходит, висят картины Альболя где-то на стенах без гвоздей. А раз так, Христа больше не распять. Будем жить, люди!

Вам так много лет, а Вы светитесь.
- Я невеста невежества.
- Возьмите меня в женихи.