Жил всю жизнь спокойно, зная, что нет у меня ума и не надо. А тут странный сон приснился. И сказали мне в том сне, что ум у меня есть, но он на другую букву.

Его во мне бесконечно мало, вечно ловлю себя на повторяемости.

Да, родился. Да, умру. Но люблю…

Правил, по которым устроена жизнь, удивительно мало. Вариантов игры на них довольно много. Правила давно и успешно забыты. Вот поисками их и занимается наука.

Со следующей недели начинаем рубрику "Личные местоимения". Ждём Ваших откликов.

И аисты в клочья разорванного белого листа, и облака, и журавли из ненаписанной книги, и пожелтевшие черновики опавшей листвы - всё это смешалось и понеслось неведомо куда.
Она солгала. В её имени нет гласных и не могло быть. Гласные - эхо, согласные - сор. Для хора таинств согласные не подходят. Эхо, освобождаясь, наполняется полётом, недоступным для рук, неподвластным свету.
- Ты что-то хотела сказать на прощание?
- Достань на минутку эхо.
- Пойми, в звуках поиск нового наивен.
- Но повторяемость не менее печальна, чем всё остальное.
- Возможно. Знаешь, эхо слишком близко прижимается к Земле, здесь всё недолговечно. С Землёй о продлении срока не поспоришь.
- Достань эхо, я тебя умоляю.
Он не мог понять, откуда в ней слух. Она никогда не просила звуков, было достаточно других удовольствий.
- Моя просьба удивила?
- Да. Она отодвинула разлуку.
- Ты хочешь стать эхом?
- Не знаю. Непонятно, как отказаться от остального.
- Тебе необходима твёрдость согласия?
- Я боюсь протяжённости, страшусь угасания.
- Слушай, подари мне эхо.
- Зачем оно тебе?
И аисты, и облака, и журавли разве они из листов ненаписанной книги? Нет, пожелтевшие черновики опавшей листвы не мои. Их затоптанность напоминает эхо, прижатое к Земле.
- Что с тобой?
- Выбираю из себя согласные.
- Зачем?
- Хочу твою просьбу исполнить.
- Какую?
- Я-е-я-ю-ю.
- Что?
- Я-е-я-ю-ю.
- Где ты? Я тебя не вижу.
- Я-е-я-ю-ю.
И аисты, и облака, и журавли, и пожелтевшие черновики опавшей листвы на месте.
Нет его. Он выполнил желание, остался без согласных, а все гласные отныне принадлежат ей.
- Я-е-я-ю-ю.

На протяжение многих столетий Северный полюс на картах моряков отсутствовал, хотя один - единственный палец компаса указывал именно на него.

Когда-то люди вытеснили смысл ритуалами, затем из ритуалов наделали украшений и стали их друг у друга приворовывать.
От фотофиниша горизонтом пахнет.
Где бы тормоз найти, Земля от людей устала.
На Марс полетят без тел. Земля сердец не выдаст.
Время глажу по затылку.

Воскресенье. Лежу под одеялом, вставать сов¬сем не хочется. Под ним, что в сугробе, молодеешь — старость не тревожит. А попро¬буй высунься, складки мигом на тело перейдут. Там, в сугробах, они от синевы задыхались, а тут желтизной пере¬кликаются. У женщин в преддверии зимы не тело, а сплошные перепевы бабьего лета. Порой так и валяюсь, пока не почувствую, что вот-вот сдохну от голода. Тогда вскакиваю, закрыв глаза, натяги¬ваю скафандр халата, обматываюсь шалью для верности и плетусь на кухню наполняться. Нынче подумала, пусть помру, а не встану. Под одея¬лом тепло, ворочаюсь с боку на бок, оно меня как-то забыто теплом гладит. И вдруг в декабре в закрытое окошко — кукушка. Невестушка-вещунья. Откуда она? Думала, показалось. Прислушиваюсь, а она опять за свое: ку-ку, ку-ку. Собралась, было, считать, а она враз и улетела, испугалась чего-то, видно. К чему такое наяву на меня навалилось?
Вот тут и вспомнилось, как работала в поселковой школе. Самой ста-рой там слыла, а тогда всего лишь за тридцать и перевалило. Девчонки молоденькие всё липли ко мне, о любви расспрашивали. Какая она эта любовь, да как бывает в ней это самое-самое? Я все отнекивалась: у самой-то почти ничего и не было. В институте как-то после но¬вогоднего вечера разложил он меня на холодном полу в ау-дитории. Все лицо обслюнявил, оцарапал ноги, а там из¬гадил так, что до сих пор моюсь, моюсь, а оно где-то засело и кровит. Побыла, дура, раз ковриком, вот спину холодом до сих пор и обда¬ет да внутри стыдом ломит. А они,
дурочки, думали, знаю, какая она эта любовь. Так бы тогда ничего и не вспомнила, да как-то по холоду занятия отменили. Заперлись мы в клас¬сной комнате, свечи зажгли. Вина красного выпили, яблоками от завуча закусили и так затосковали, хоть ревом реви. Вот и вспомнилось мне, какая она любовь бывает, не моя, конечно, а та, которую подглядеть довелось.
Автобус из поселка уходил рано, в семь утра, возвращался в шесть ве¬чера. Два события за сутки, а так сугробы, потемки, редкий свет в избах да собачий лай от скуки. Она всегда опаздывала, мы ее ждали, дружно жалели. Ругались на нетерпеливого шофера, на холод собачий, на те¬мень непроглядную. Она врывалась загнанной пенной лошадью, горя¬чей от бешеного гона, гордой и виноватой в чем-то. Полыхала блинами с плиты, от нее пахло неведомым нам теплом. Полуодетая, с дикими от тысяч тайн глазами. Ей не хватало воздуха автобуса, она своим жаром снега могла топить в бескрайних полях нашего поселка. Поначалу дума¬ли, они с мужем скотину держат, деньжат решили подкопить да смыться с постылого места. Но, как оказалось, ни скотины, ни детей, ни родни в поселке. Потом решили, что попивают да буйствуют с тоски. Но пере¬гаром не несло: жар был какого-то неведомого нам свойства. Сидеть с ней рядом, что у костра находиться: лицо ломит, а спина от холода так и заходит. Одеваться в маленьком автобусе было не с руки, облачалась она в учительской, которая нам и клубом, и гардеробом служила. Благо, кроме физруков, мужиков в школе отродясь не бывало. Бабья это по¬ловина и доля бабья, как и зарплата, и заброшенность, и все остальное, если оно вообще существует. Не стесняясь нашего присутствия, она на-тягивала колготки, чертыхаясь при этом на мужа. Лифчик вытягивала из сумки с тетрадками, тут же всовывала туда свои маленькие аккурат¬ные грудки и пуще прежнего бранилась на своего муженька.
Мы все ее очень крепко жалели, у нас поговаривали, что он ее частень¬ко поколачивает за прежние грешки. Дружно упрашивали нашу технич¬ку звонок давать попозже. Правда, случалось, и вовремя приходила, мы
тогда смотрели на нее с удивлением. Она понимала наше недоумение:
— На суточные ушел черт мой, передышка вышла.
Вместо белья доставала из сумочки конфеты, всех нас угощала ими:
— Ешьте, девочки, ешьте, пусть у вас жизнь сладкой будет, как эти кон¬
фетки. Сколько фантиков наберете, столько писем от любимых получите.
Ну вот и слава Богу, хоть немного отдохнет от своего супостата. Тяже¬ленько живется нам бабам на белом свете, а на селе — хуже некуда. Хоть бы одеться-то давал толком, а не то чуть ли не нагишом бабу на мороз выпро¬важивает. Поди дождись этих его суточных. Хотели, было, уже жаловаться ( завучу на супруга ее окаянного. Мы-то все были дуры незамужние, в делах этих ничего не смыслили.
Как-то однажды такой мороз выпал, а ее нет и нет. Ну, и шофер меня пос¬лал поторопить «дуру полуодетую», а не то, говорит, мотор проморозит, и нам всем тогда хана. Взбежала на крыльцо, думаю, пусть только попробует не дать ей одеться, всю морду ему исцарапаю нахальную. Хотела потараба-нить, а дверь сама отворилась. В сенях темно, хоть глаза выкалывай, так я и вторую без стука совсем открыла. Врываюсь в комнату, полную света и еще чего-то такого невиданного. Они на меня ноль с большим хвостиком, а я оглохла, онемела оттого, что такое бывает. Стою и слова вымолвить не В силах. А она была почти одетой, шубу осталось натянуть да шапку напя¬лить. Он ее с ходу схватил на руки, как умирающий от жажды дождь пе¬ресохшим ртом хватает. Она застонала всеми птицами на свете и затихла. И тут таким вдруг счастьем полоснуло, что я невольно рукой прикрылась от него. И полетели, полетели птицы с постылого поселка на юга, к солнцу потянулись от нас. Забросали меня кофточкой, юбкой, комбинацией, кол¬готками и еще чем-то почти невидимым. Нарядили, как елку новогоднюю, дуру любопытную.
— Ну, быстрее ты, быстрее, чертушка милый, там в автобусе девчата за¬
ждались, мерзнут из-за меня.
— Пусть, все пусть. Ты никогда не замерзай, солнышко мое незакатное.
Скинула я с себя и птиц этих, и все их игрушки, вышла, вскарабкалась в автобус, села в стылое кресло и заплакала. Слез не было видно из-за долго-го отсутствия солнца в нашем салоне.
— Ну что, скоро она?
А она влетела с жару, с пылу, чертыхаясь, что-то спешно рассовывая по
карманам, сумкам.
Вот что со мной та кукушка понаделала. С того поселка уехала: солнце не моя стихия. Да, а те девчонки меня тогда так при свечах достали, какая да какая она эта любовь? Вот я им возьми и скажи в сердцах:
— Неряшливая она слишком — эта ваша любовь, девочки.
Что тут началось: они так ругались на меня, столько плохих слов о годах моих наговорили. Вот с тех пор стариться и начала.
А тут еще эта кукушка в декабре. К чему бы это? И так сладко заревелось. теми слезами. Нашли время, когда оттаять. И как только заплакалось, она вернулась и опять за свое взялась: ку-ку да ку-ку. Полную ладонь накукова-ла, что грибов в лукошко кинула. Вот что делать мне с этими двумя нотами? С одной ироде худо-бедно справлялась, а две — это почти песня.

Эх, если бы у нас хватило ума извиниться перед миром за детские свои шалости. А как извинимся, так и весь мир изменится в лучшую сторону.
Биомасса чиновников угрожающей тучей нависла над небом России. Астрофизики ошибочно приняли её за чёрную дыру.
Изнашивается-ли собственное имя?

Читаю между строк
В пробелах опущенных плеч
Рук твоих рок,
Пальцев прямую речь

(Смотрите фотоальбом "Пальцы по вторникам")

Лучший ваятель - ветер, однако его произведений в музеях нет. Живописные полотна студёных морозов не украшают стены галерей. Люди всё ещё не объелись собой.

Всё, еду на Родину: тут руки зябнут, к снегу еду. Засуну ему подмышки их по самый локоть, вздохну, плечом утрусь, пусть дальше другие думают, я дома.
У Вас под каждой дверью колесо?
Плыву. Куда не знаю. Но под Алыми парусами губ.

Луначарский приснился. Так плевался, что пришлось проснуться и отправиться в ванную за полотенцем.
С изменением климата Деды Морозы перейдут в иную весовую категорию. Огномятся. Снегурочки дюймовочками станут. Взрослым забава. Детишкам каково? Подарки в размерах уменьшатся.
В театры любят ходить ортопеды, там их коллеги по ремеслу чувства протезируют.
Ураганы именуем по-женски, человеческие недуги на сестёр младших списываем. Вы знаете, почему и я знаю.
Банкам изнутри больно.

Буквы - вечные студенты, у них даже общежитие есть.
Обитель букв - азбука.
Цифрам обидно до слез, чем они хуже?
Собрались все цифры вместе и решили построить общий дом.
Весь декабрь его возводили.
Месяц пролетел незаметно, казалось,
только вчера кто-то произнес “Раз”, - и вот она “Разбука”, перед Вами.
Тридцать один день цифры бодались, будоража окружающих.
Тридцать один след остался на снегу.

Бадачки из Разбуки
1. Сколько букв в Азбуке?
2. Сколько цифр в Разбуке?
3. Из какой древней страны пожаловали к нам в гости цифры?
4. Как они выглядели тогда?
Много веков никто не мог ответить на этот коварный вопрос.
Первым, как всегда, догадался Пушкин.
“Каждая цифра имеет ровно столько углов в себе, что сама до себя сосчитать может.”
5. Сколько буковок гласных, а сколько согласных?
6. Сколько цифр четных, сколько нечетных?
7. А сколько цифр квадратных?
8. А треугольных цифр сколько?
9. Какая цифра мужская?
10. А женскую цифру Вы можете назвать?
11. Укажите пальчиком на самую совершенную
цифру на свете.
12. Какая цифра отвечает за любовь?
13. Вы знаете кубическую цифру?
14. Какая цифра - Царица всех цифр?
Она знает сколько чудес на свете, сколько цветов в радуге, сколько нот в музыке, сколько дней в неделе, сколько раз нужно отмерить, прежде чем отрезать.
Она даже догадывается, сколько одежек без застежек,- там обычно родители своих детей находят.
15. Какие цифры в сумме дают цифру?
16. А произведение каких цифр цифра?
17. Сумма всех цифр чему равняется?
18. А какие цифры, стоя на голове, остаются цифрами?
19. Какие цифры, заглядывая в зеркало, видят там цифру?
20. Какая сумма больше четных цифр или нечетных?
21. Чему равна сумма квадратных цифр?
22. А какова сумма треугольных цифр?
23. Сумма каких цифр кубическая цифра?
24. Сколько будет нулей на конце, если все цифры перемножить?
25. Отодвиньте на минутку ноль в сторонку.
Сколько будет нулей на конце, если перемножить все цифры без него?
26. Сумма каких цифр четная цифра?
27. Сумма каких цифр нечетная цифра?
28. А какие цифры называют простыми?
29. Какие цифры имеют право стоять на первом месте на электронных часах?
(у часов, у минут, у секунд)
30. Сколько цифр на циферблате?
31. А есть у цифр второе имя?
От ветра
1. Больше, чем зубов во рту.
2. Посмотри на свои пальцы.
3. А книги на полках у Вас для пыли?

14. А сколько дырок в твоей голове?
15. 1 + 8, 2 + 7, 3 + 6, 4 + 5, и еще есть!
16. 0 х 9, 1 х 8, 2 х 4, и еще, и еще есть!
17. В моей голове сегодня Воскресенье.
18. Попробуйте встать на свою голову и взглянуть на цифры со стороны.
19. Спросите у зеркальца, оно обязательно подскажет Вам.
20. А весы напольные зачем?
21. Эти цифры квадрат не любит.
22. Треугольник этой цифре незнаком.
23. Им до куба, как до Луны.
24. Ноль знает все!
25. Больше, чем в 24 вопросе.
26. Опыт - великая сила.
27. Смотрите ответ №26
28. Бедные.
29. Возьмите часы в руки, посмотрите внимательно на них в течении суток и Вам станет все понятно.
30. Палец у Вас есть? Вот и считайте!


Вопросы к самому ветру
- Ветер, откуда ты все знаешь?
- Я не знаю, я как воздушные шарики, вопросы надуваю своим дыханием.
- А кто все знает?
- Все знает только Эхо.
- А Эхо это кто?
- Эхо - это ты
Вопрос от автора
- Я Вас разбудил?
- Да.
- Значит, разбука состоялась.

Цифры хитрее букв. В январе они соберутся вместе опять и создадут “Двазбуку” для Азбуки и Разбуки. Ждите, она обязательно заявится к Вам в гости, да не одна, а с сюрпризом. Сюрприз зовут Дедушка Морзе. Он буковку “О” заморозил до точки,
а циферку “один” уложил на снег лыжей служить. И еще, по большому секрету:
Дедушка Морзе - дед Мороз моряков со всех океанов земли.

Вопросы для Дедушки Морзе
- Дедушка, зачем тебе буквы?
- Я ими ем.
- А цифры тебе зачем?
- Я на них варежки ношу.
- Дедушка Морзе, Двазбука зачем?
- В Двазбуке мои глаза и уши.
- Дедушка, ты знаешь рецепт Нового года?
- Знаю и Вам скажу. Возьмите пять цифр, помните, что обозначает “пять”?
- Конечно, Дедушка Морзе. А какие цифры следует взять?
- Одну мужскую, одну женскую, одну цифру любви, одну совершенную, одну царственную, записать их в порядке возрастания, минуточку мозгами пораскинуть, и у Вас получится Новый 2010 год.

Последнюю женщину возьму из Африки. Она будет тенью тех, кого любил до неё.
Она попросила другую «ю», а я забыл, что их в этом слове две.
- Расскажи мне про «тоже».
- Если в него заглядывает точка, она себя видит. А когда к нему подходит запятая, появляется сердце. А если вопросительный знак туда засмотрится, он увидит, как это сердце плачет. Когда подойдут кавычки, вот тогда и появляется самое важное в жизни «тоже».
Однажды одного мудреца спросили об оптимальном количестве жён.
- В ответе на этот вопрос, я глуп, как и все, но у реки два берега, у моря он один, у океана их нет совсем.
Правая рука моя рабыня, левая только любовница.

В этот час, когда солнце садится на окна, и они вспыхивают нестерпимым огнем, случайных прохожих нет. Небо этого не допустит. Мы встречались у входа в аптеку, что в стареньком трехэтажном здании, Бог знает, с каких пор. В детстве бегали сюда за гематогеном в плитках. Детство в ту пору казалось заброшенным островом, мы его стеснялись, вставали на цыпочки, пили холодную воду для хрипоты. На дни рождения получали подарки и не знали от радости, что с ними делать. Нынче все наоборот: влюбляюсь и не знаю, что делать с собой. Бабушка меня понимала, прятала подарки до лучших времен. Вот и я прячусь, у меня в это время даже снег идет не с той ноги.
Вот так мы встретились, думали, великая случайность. Сейчас понимаю, просто время пришло. Не каждому даны великие открытия в науке, а вот женщину открыть доводится почти любому.
Был я в ту пору из благополучных: школу нормально закончил, поступил в хороший вуз. Впереди маячил диплом инженера — мечта отца. Да вот на новогоднем вечере у приятеля увидел ее и все забыл на долгие-долгие годы. Когда знакомились, даже имя свое с трудом вспомнил. Откуда смелость во мне взялась? Робок был неимоверно, а затащил на кухню в царство холодцов, пельменей — они там дружно приходили в себя с мороза. Предложил выйти в коридор целоваться: в кухне мешали сотни глаз пельменей и ехидные улыбки холодцов. В коридоре был собачий холод, пахло кошачьей тоской и сигаретами.
Она удивилась, раздумывая, улыбнулась и неожиданно для меня согласилась.
— Ты не против целоваться?
— Но я же с тобой.
— А согласна или нет?
— Господи, какой ты глупый.
Мы целовались вечность, казалось, вернулось детство, я в фруктовом саду, без спроса, боюсь, поймают. А они такие вкусные эти яблоки, что останавливаться нельзя, иначе проснешься.
— Ты совсем, лизунчик, маленький.
— А ты пахнешь яблоками со всего света.
— Потому что из Алма-Аты.
Это волшебное слово «Алма-Ата» кружило голову и что-то такое сделало со мной необыкновенное.
— Раз так, давай не останавливаться.
Наши губы горели солнцем юга, все остальное застыло и куда-то улетучилось от нас до лучших времен.
Нас силком затащили в квартиру, стали дружно осуждать. Я взял из вазы два яблока и вдруг понял, что солнца у меня тоже два. Мне хотелось всем объявить об этом, чтобы они поняли — яблоки из Алма-Аты отныне мои.
Вот и сейчас, когда пишу, так захотелось яблок, что пришлось оторваться от стола, пойти на кухню и повторить свой первый поцелуй. Прежде чем откусить, трусь о розовые щеки: в них всегда огонь и свежесть той ночи. Потом не выдерживаю и — губы в губы, в сладкую горечь Нового года.
Приятели вырвали из меня обещание не подходить к ней, а я потерял в том подъезде и стыд, и покой, и совесть, которой так дорожил. Было одно желание — видеть ее, целовать яблочный аромат. Нет, вру, два. До темноты в глазах хотелось тайного: мне чудилось, что под кофточкой прячутся райские яблоки. Мы кружили по зимним улицам, мерзли всем на свете, исключая губы, которые в ту ночь стаей улетели на юг и не возвращались.
Она сказала, что знает одно место, где можно согреться. Мы вошли в какой-то подъезд и целовались, целовались. Она просила отдохнуть, говорила, что в Алма-Ате не наберется столько яблок. Она пыталась отдышаться, а мои руки помимо меня осваивали пуговицы кофточки. Двойная красота, парное великолепие груди, близость и... недоступность охватить все это губами. Господи, за что такое счастье мне?
Что с тобой? Ты не видел никогда грудь?
Только у мамы давным-давно, но там было что-то другое.
А здесь, у меня что?
Здесь в этом мерзлом подъезде, на меня, не мигая, смотрели два райских яблока.
Я до сих пор по ним схожу с ума. Было чудом, что выжил тогда.
Мне кажется это несправедливым: после счастья не живут.
Ну, насмотрелся и хватит, хорошенького помаленьку.
А что, кто-то видел помимо меня?
Что видел, глупенький?
Их.
Ты про груди?
Да.
Тот, у кого ты меня отобрал.
Плакал дома — там сдержался. Плакал последний раз в жизни и жалел себя в последний раз.
Потом от матери из Алма-Аты она присылала посылки, полные поцелуев, застывших от удивления яблок. Они не понимали нашей разлуки. В казарме пахло табаком всех и моими яблоками.
Ревность страшнее ножа, она-то и разрезала нас на половинки. Половинки сухофрукт — и не больше. Это потом, когда ни ее, ни меня уже не будет на свете, кто-то наконец догадается, что даже состояние Солнца зависит от настроения наших сердец. Если кто-то сомневается, то откуда тогда два райских яблока на груди?

День был длинный-предлинный, как дорога до солнца. Главное - не думать: любовь не переносит мысли. В этом ревность высшего порядка.

Специалисты по выхаживанию диких животных учат своих питомцев не любить людей. Те, кто любит, – гибнут.
Из ягод прошлого компоты варят.
Беда России – бумага, дураки с дорогами - результат.
Шанс один – Шойгу.

1. Почему взрослые люди редко пользуются пальцами при счёте, они же мачты их мечты?
2. Разве можно отыскать ресницу на снегу?
3. От губной помады мысли гибнут?
4. Разве не все зеркала ксероксы красоты?
5. Зачем паруса, если есть губы?
6. Почему на порогах ерунды каблуки ломаются?
7. Что означает белое пятно на нижней трети безымянного пальца?
8. Почему плечи от плача сохнут?
9. Разве можно восход солнца на ногтях покрывать лаком?
10. Почему люди не ведут счёт по просветам между пальцами?