В минувшие времена один мой знакомый физику в Африке преподавал. Мозамбик, Зимбабве, Занзибар. В зелёных узорах этих слов до сих пор тоска, как заноза, свербит и свербит. Кроме фильмов развлекаться было нечем. Правда, один из наших затащил черную красавицу в номер, попытался отмыть в растворе марганцовки. Так она оттуда мигом выскочила и давай по улочкам носиться. Спасибо местным полицейским, обдули - наши бы свистеть не стали. Мужика жалко, пробу и ту не успел снять.
Ладно, ближе к делу. Фильмы крутили про революцию наши и порнографию шведскую. Африканская публика на революцию и на секс реагировала одинаково. Все вскакивали и дружно рукоплескали победам красных бойцов над белыми и шведских мужиков над бабами.
Молод тогда был, слушал да посмеивался. А тут в глянцевом журнале вычитал, что народ Мозамбика по ощущению счастья в первой мировой десятке стоит, а наш российский в самом конце сотни куксится. Вот и задумался на закате, а я с кем? Со своими на конце или пора в Мозамбик. Вот такой Занзибар получается. Тут ещё жена прежняя позвонила. Обычно она является без звонка и в моё отсутствие. Бьёт, рвёт, икру мечет и удаляется удовлетворённой восвояси. А тут позвонила и орёт, как в первую брачную ночь:
- Я пьяна, пьяна в стельку, понял?
- Слышу, можно не объяснять, всё ясно без слов.
- Идиот. Тебя желаю до чёртиков, чудище моё.
Странно, мне нестерпимо тоже захотелось её тёплого, нетрезвого тела.
- Возьми такси, деньги у меня есть.
Ждать не было мочи. Перемыл посуду, подтёр полы, носки выстирал. И она явилась мокрой, желанной, полуодетой без единого слова в устах. Я пил чай, держа паузу. Лицо у моей бывшей, как у ткачихи с картин соцреализма. Но поворот шеи, бедра, как у богини.
- Ну, что ты делаешь, пьяная дура, мы же разведены?
- Ты мост или мужик в конце концов?
Так начался медовый месяц. После свадьбы его не было, пахали на благо Родины. А вот после развода удосужились в моей холостяцкой квартире, в её общаге, в парке, в лифтах. И всё без единого слова. Месяц не могли оторваться друг от друга, тела до мозолей заездили, простыней с десяток порвали, рубах и прочего барахла. На тридцатые сутки ранним утром были так бешено близки друг к другу, как в жизни невозможно. Потом поотваливались по разные стороны кровати, вздохнули в унисон, встали на ноги - трезвее не бывает, а слов так и не нашли. Разразились в адрес друг друга аплодисментами. Она оставила ключи и удалилась. Нет, я всё-таки не наш какой-то. Пора в Мозамбик, мозги у меня явно оттуда. А от политики, как от пол-литра, голова трещит, разбавляют черти и те и эти.
В сумерках руки чешутся, хочется хлопать, да ладоней недостаёт, тех из Мозамбика. Вот такая зараза засела, дай похлопать и всё тут. В театры не хожу - там попкорном воняет. Книг не читаю - хорошие в детстве остались, а этими из союзпечати, как кирпичами, хочется окна бить. Не рыбак - пойманной рыбе радоваться не могу, сам на крючке. Из своего народа, как из кожи, не вылезти, но обидно, чёрт возьми, в конце очереди за счастьем стоять. Там солнце, у нас снег. Зима-зануда, а жить надо. Мозги наружу погреться не выложишь. Думал - думал и так захотелось яйца вкрутую. Сварганил, очистил, торопясь, белок брезгливо отколупал и обнаружил яркое маленькое солнце, и так в ладонях зачесалось, не выдержал, захлопал жёлтому карлику. Холодно, внутрь заглянуть охота. Хлопать, видно, главная необходимость в жизни. В Мозамбике про то знают, мы не доросли. Счастье, оно до хлопков ох как охоче.
Ночь за окном, сижу на кухне и яйцу хлопаю, вроде, как сам из него вылупился. Одним словом, забирайте в Занзибар. Не нашим по счастью оказался. Мозамбику мужики нужнее.
