Когда с боями выходил из юности, она вдогонку любви добавила.
- Отвернись, у меня коленки зелёные.
- А я знаю.
- Что ты знаешь?
- Они у тебя ещё не поспели.
- До чего?
- До лунного отлива.
- Дурак.
- Давай оботру?
- И не думай даже.
Мы с ней за щавелем, как за счастьем бегали вдвоём. Стряхнёшь росу с листа: холодом обжечься боязно, проведёшь им по лицу, улыбнёшься – и в рот. От удивления плакать просится, а мы морщимся и жуём. Потом с чего-то так смешно становится, хохочем и соли не нужно совсем. Во рту оскомина, пить страсть, как хочется и счастье потерять боязно. Вот так и ходили целый день с оскоминой во рту. А все думали – белены объелись.
- Скажи, о чём пишут в книгах?
- Там не пишут, там руками машут.
- Кому?
- Тем, кого им не хватает.
- Она была такая рыжая, как радость, как горсть песка через край полуденного солнца. Такая рыжая, что все щурились.
- Ты окна любишь?
- Не знаю.
- А я люблю, в них, как в океанах есть всё!
Она была такая… Грусть отторгнутой листвы по ту сторону стекла. Она была рыжая, её пряди волос смущали всю нашу округу. Такая…как радуга осенняя.
- Скажи, трудно быть толстым?
- А ты набери в себя воздуха и не дыши.
- И что?
- Вот выдохнешь, всё сразу и поймёшь.
Она была такая рыжая. Но её локонам ладонь моей луны не светит.
Однажды высотой поманило. Забрался на дерево и повис на ветке.
- Зачем ты так?
- Пока не скажешь, что любишь, не слезу.
- Слезай. Это глупо. Я ещё никого не люблю.
- Не скажешь, разобьюсь.
- Ладно, ладно…скажу.
- Говори быстрее, у меня руки занемели.
- Сможешь хоть минуточку повисеть на одной, всё скажу, что попросишь.
Хотелось, очень хотелось, но сил не было висеть и на двух, я спустился с высоты, позорно спустился, ползком. Она была такая рыжая…и уже не моя. Сейчас одной поднимаю больше, чем остальные двумя. Смешно, я не рыжий, а руки в веснушках.