Под русскими бомбами. Дневники Жеребцовой Полины, свидетеля

Осенью прошлого года московское издательство «Детектив-Пресс» выпустило «Дневник Жеребцовой Полины» — свидетельства девочки-подростка из Грозного о второй чеченской войне.

Сейчас Полина Жеребцова — 27-летняя замужняя женщина, а в день ракетного обстрела грозненского рынка, когда около двадцати осколков попало ей в ноги, ей было четырнадцать. Она жила с матерью, помогала ей торговать всякой мелочью и газетами и некому было защитить их — от смертельной опасности, голода, клеветы, вспыхнувшего национализма.

Полина вела дневник с 1994 года, с тех пор как ей было девять и началась первая чеченская война. Писала для себя, но надеялась, что в случае ее смерти прочтут, как прочли Таню Савичеву.

На фото: Полина Жеребцова

«Из интеллигентной семьи» — забытое определение, но по дневнику видно, что ведет его интеллигентная девочка. И дело не в цитатах из Ахматовой и Берггольц, а в неравнодушии автора: ее готовности вмешаться в конфликтные ситуации, остром чувстве несправедливости, ясной иерархии ценностей — человеческая жизнь выше вещей, нельзя наживаться на войне.

Так кто же она? «Дитя мира», — не устает представляться людям Полина, замороченным на национальных распрях. Она покрывает голову платком, как мусульманка, и читает русскую литературу, а однажды записала сон, в котором пророк Магомет ругал ее за увлечение йогой.

Благодаря Фонду Солженицына в 2006 году Полина переехала в Москву. А в январе этого года вместе с мужем пересекла границу Финляндии, чтобы просить политического убежища. Решение бежать из России приняли, как свидетельствуют интервью Полины, после неоднократных угроз со стороны неизвестных, требовавших прекратить издание дневника и публичные высказывания.

Полина ищет среду обитания, соответствующую ее преставлению о справедливости.

И отвечает на наши вопросы из города Хельсинки.

Из «Дневника Жеребцовой Полины»:

«Наконец, когда стемнело, мы расчистили тропу к своей двери.

Но самой двери не оказалось! У входа нас встретил наш расстрелянный холодильник.

Его оторванная дверца лежала рядом. Мы вошли и увидели: простыни в крови.

Моего маленького магнитофона и телевизора нет! Исчезли упакованные вещи: посуда, постельное белье.

Нет даже моего нижнего белья — переодеться!

Квартира накренилась окончательно.

Коридор с кухней провалились в полуподвал…

Дома остались два самых маленьких коврика. Документов и фотографий нет.

Многих старинных вещей, привезенных от бабушки из Ростова-на-Дону, тоже.

Есть голенища от моих новых сапог?! Низ кто-то отрезал.

Переобулся и ушел. Мы увидели старые мужские ботинки, подтверждающие этот факт. (У меня большая нога — 40-й размер, а мы купили сапоги с расчетом “на носок”.)

Пропала икона, что хранилась между книг. Старинная. Ей венчали мамину прабабушку!

Все загажено. И вещи, и подушки дивана.

Мы так устали, что просто одели на себя то, что смогли найти. Снег летел в комнату через окно.

Плевать! Мы дома!»

Фото: Michal Przedlacki

Полина, расскажите, как вы живете в Хельсинки, как проходит ваш день?

— Мой день посвящен различным сферам познания, работе с текстами и финскому языку.

Каковы ваши самые главные и яркие впечатления от Финляндии на этот момент?

— В отличие от России здесь законы не просто всполохи на бумаге, они действуют!

Как вы представляете свое будущее в Европе?

— Я не представляю будущее — живу настоящим. В моем настоящем есть литература и кино.

Ваше описание первых дней в Финляндии, местной полиции выглядит очень привлекательно. Может ли быть, что это идеалистическое восприятие первого времени?

— Это просто желание рассказать, чем порядок отличается от беспредела.

Из «Дневника Жеребцовой Полины»:

«Русские войска и “гантамировцы”-чеченцы, воюющие на стороне РФ, очень быстро окружили весь центральный рынок. Все были в масках!

Стали хватать людей и тащить в автобусы без всякого объяснения. В основном парней и мужчин! Кто упирался, того подгоняли прикладами!

А у многих торгующих товар взят в долг. Как быть?

Набили случайными людьми много автобусов и машин. Наконец добрались до нас, схватили “нашего” Козерога и других молодых ребят! Сразу надели наручники, как на преступников. Для устрашения?

Имели ли на это законное право?! Ну да, мы здесь все без прав.

С Козерогом рядом в этот момент оказался сосед девочки Вайды (по ее двору).

Ему 19 лет! Уже пару лет как женат. Он заорал:

— Раз моего друга забираете, забирайте и меня!

И вцепился мертвой хваткой в куртку моего соседа.

Их увели обоих…

Я думала, мне будет все равно.

Ведь мы ссоримся больше, чем дружим. Какой там!

Я едва не заревела. Тотчас приготовилась бежать по их следам. Помню, как мы чудом спасли “таксиста”.

Только тем, что запомнили номер забравшей его боевой машины.

Зову торгующих рядом взрослых женщин:

— Таиса! Соня! Куржан! Кто-нибудь! Пошли! Посмотрим, куда их утащили? Запишем номер транспорта — надо родителям сообщить!

Женщины и ухом не ведут. Наоборот, говорят мне:

— А какое тебе дело? Проверят — отпустят. Ешь! Мы на твою долю манты в кафе взяли!

Я взбесилась:

— Что?! Есть?! Когда с соседями беда?! Я ухожу!

И я убежала искать ребят. Долго заглядывала в автобусы и машины с несчастными людьми, которых охраняли военные.

Не нашла. Иду назад. Плачу!

Но минут через пятнадцать после моего ухода до женщин дошло: все не так просто! Они, наскоро перекусив, отправились искать ребят и меня. Отчитываться перед моей мамой в случае моего исчезновения им не хотелось. В общем, “лед тронулся”!

Я не нашла ребят.

А женщины — нашли!

Они, обнаружив соседей по торговле, устроили крики и вопли, дали военным денег… Парней, уже привязанных к креслам автобуса, отвязали и выпустили!

Женщины вернулись с ними, как героини!

А я опять незаметная тень. Будем считать, что так и надо».

Фото: LOreBoNoSi/flickr.com

В дискуссии на OpenSpace.ru некоторые авторы говорили, что в вашем дневнике виден процесс исламизации русского населения — мол, ислам оказывался для жителей единственной четкой системой ориентиров на фоне творившегося хаоса. (Цитата: «Когда приходят чеченцы, понятно, что вот так и так принято поступать <…> Чего ожидать от русских солдат — абсолютно непонятно, они из мира, лишенного всяких конвенций».) Насколько вы сами чувствовали в себе этот процесс?

— Мир, лишенный всяких конвенций, — это другое название для империи, Третьего Рима, в ситуации системного кризиса. Русские солдаты — важная, но все же только одна из многих манифестаций распада. Они ведь убивают и друг друга. Я мимикрирую, как и любое живое, не только человеческое, существо в состоянии опасности. Когда хотят убить. И формы угрозы диктуют тип мимикрии. Мир чеченцев так же «заряжен» насилием, как и мир современных русских. Просто в нем все более предсказуемо.

Что лучше — ассимилироваться или уехать?

— Там, где теракты стали ежедневной нормой жизни, находиться нельзя. Мы ждали мира — слишком долго… Уехать в новые круги ада? Да, я это пробовала.

Какие-то из чеченских обычаев вы восприняли с детства?

— Уважение к старшим.

«Дитя Мира» равно «человек без родины»?

— Родина внутри, а мир извне. Я чувствую себя как существо границы. Вибрирующей границы между внешним и внутренним.

В каких странах сейчас планируется издание дневника?

— Этим занимается мой зарубежный литературный агент.

Есть ли разница в отношении к вам российских и зарубежных журналистов?

— Нет. Журналисты всегда любопытны. Им нужны новости.

Чечня времени вашего довоенного детства — какой вы помните ее?

— Много солнца, цветов и фонтанов. Мы сидим с мамой на скамье в старом парке и любуемся лебедью белой, прекрасной — она скользит по воде.

Есть ли у вас представление о будущем Чечни?

— Это мозаика с кривыми осколками зеркала.

Из «Дневника Жеребцовой Полины»:

«Кто мы по крови?

По фамилии многие принимают нас за русских людей?!

Но разве это можно правильно рассчитать?!

Мать моей мамы по своему отцу — армянка.

Отец моей мамы — донской казак.

Мать моего отца — польская еврейка.

Отец моего отца — чеченец.

В родословной мамы по линии ее отца были татары, грузины, осетины, армяне, украинцы, черкесы…

В родословной моего отца по линии его матери — французы, испанцы, поляки, чеченцы…

Кто по каплям вычислит состав моей крови?

Я вольна в выборе взглядов и веры! Я — дитя Мира.

Мне очень нравится зороастризм.

Я читала “Ведевдат”. Замечательные положения и законы!

Я знакома с Библией, Торой.

Считаю: среди переводов Корана на русский язык вариант Крачковского лучший! Он лаконичен, понятен».

Фото: Michal Przedlacki

Ваше самое первое воспоминание о войне?

— Самолет. Он бросает бомбы на мой город.

Расскажите, почему вы начали вести дневник. Правильно ли я поняла, что поводом послужила гибель вашего деда под авиаобстрелом грозненской больницы, где он находился?

— Я начала вести его в марте 1994-го, едва мне исполнилось девять. Дед погиб осенью. Его гибель заставила меня повзрослеть и делать более серьезные записи.

Ваша мама поддерживала ваше намерение вести дневник?

— Она никак не влияла на мои записи. Ей было все равно. Маму поглощали повседневные дела.

В вашем дневнике есть и такая тема — попытка интеллигентных людей сохранить человечность и порядочность в экстремальных обстоятельствах. Бывало ли, что вы жалели о такой установке? Что вас удерживало в рамках этики?

— Интеллигентность — это своего рода прививка. Отказаться от нее нельзя, жить с ней — сложно.

Вы смелый человек?

— Страх не принадлежит человеку. Он захватывает сознание извне.

Как научиться не бояться?

— Осознать. Но это трудно: у меня до сих пор не всегда получается.

Из «Дневника Жеребцовой Полины»:

«Мы и военные шли вместе.

Свои били по своим. Солдат слева кричал матом в рацию.

Но часть его речи я разобрала:

— Эй вы, пермяки! Мы это! Мы уже здесь! По своим бьете!

Мы шли первые: бабушка Стася, мама и я. Стася едва шла.

Мы взяли ее в серединку и все держались друг за друга. Я сама еле двигалась от голода и усталости…

Когда раздавался шуршащий визг мины, все падали. А потом опять шли…

Нас подвели к обрыву. Я взглянула вниз. Там липкая глина и снег.

Юрочка трясся, крестил солдат и бормотал что-то типа:

— Кыш! Кыш! Улетайте отсюда!

Кто-то из военных пальнул короткой очередью из автомата чуть повыше наших голов.

Я испугалась и почувствовала, что падаю. У меня закружилась голова. Мама поддержала меня. А блуждающий осколок в правой ноге “проснулся” и резанул со страшной силой.

Старая бабка Стася упала на колени и стала кричать:

— Что вы делаете? Мы свои, мы русские! Не стреляйте!

Мама стояла молча.

Солдаты засмеялись. Тот, что был круглый, как колобок, махнул рукой:

— Свободны! Катитесь вниз! А домой не смейте являться — у нас тут зачистка!

Мы его послушались. Действительно покатились вниз по глине и по снегу.

Военный, тот, что ругался в рацию, крикнул вдогонку:

— А насчет расстрела это мы пошутили…»

Фото: Michal Przedlacki

Многие читатели заметили, что вы называете русских военных «белыми» или «немцами». Насколько уместна такая аналогия, воспринимали ли вы их как врагов?

— «Белые» и «красные» — лишь две части одного целого, враждующие между собой. Все, кто приходит захватывать, воспринимаются захватчиками, все, кто защищает свои дом и землю, воспринимаются защитниками. Так было во все времена.

В «Русском журнале» я прочитала такое ваше высказывание: «Что же касается жестокости — это война. Воины жестоки. И все же я не слышала, чтобы во время войны повстанцы обижали мирных жителей. У них был некий “кодекс чести”». Значит ли это, что вы выбираете меньшее из зол и боевики представляются вам силой, с которой мирному населению можно договориться и ужиться?

— Зверств со стороны боевиков к местному населению не припомню. Зверства со стороны российской армии были. Кто такие боевики? В большинстве своем это местные мужчины, у которых убили семьи, родных, разграбили, разрушили дома.

Всех, кто пишет вам о преступлениях в отношении русских в Чечне, вы отсылаете к рассказу «Дедушка Идрис». Что вы рассчитываете этим доказать?

— В этом рассказе ясно, что от религии и национальности ничего не зависит. Но многие люди мыслят шаблонами.

Из «Дневника Жеребцовой Полины»:

«Неожиданно рядом со мной оказался светлый чеченский паренек лет шестнадцати с пистолетом в руках. Он прошептал:

— Уходи! Собирай свой товар и беги! Сейчас здесь будет стрельба!

Я не стала ни о чем расспрашивать незнакомца, а собралась и ушла с рынка. Потом началось…

Толпа сорвала с умирающих русских женщин украшения и никто не оказал им помощи. Это были женщины, на праздник Христианской Пасхи пришедшие на рынок за продуктами!

— Представляете, у них вытекали мозги, а одна женщина полчаса не умирала, — делился увиденными на рынке подробностями сосед Ваха. — Их сумки с колбасой и яйцами сразу забрали. А серьги из ушей выдернули потом.

— Так им и надо! — радовалась рассказу старшего сына Нуры соседка Лина. — Русские нас грабили, когда упала ракета в октябре 1999 года. А сейчас наши убили их и пограбили!

— Все ты врешь! И совести у тебя нет! — не сдержалась я, слушая у подъезда этот бред. — Когда упала ракета, грабили свои родные чеченцы, потому что федеральные войска еще даже в город не заходили!

Терпеть не могу несправедливость».

Как, по-вашему, что же это все-таки была за война: каких сил и за что, с какими целями? Чему было принесено столько жертв?

— Все жертвы этой войны были принесены в угоду наживе. Тот, кто громче всех кричал о «справедливости», больше всех пополнил свой счет.

Как вы относитесь к лозунгу «Хватит кормить Кавказ»?

— Может, его нужно сменить на чьи-то конкретные фамилии? Ведь бедняки так и остались бедняками, а богачи разбогатели еще больше.

Из «Дневника Жеребцовой Полины»:

«Они воровки! Я видела!

Помню, как-то было затишье. Нас не бомбили. Но с улицы раздавалось странное жужжание, скрежет. Я высунулась из подъезда, бормоча себе под нос:

— Интересно, что за новое оружие… Как нас будут убивать?

И увидела следующую картину: эти соседи шли из чужих нижних домов, груженные мешками, а в руках держали веревку, на которой было около 15 пылесосов, связанных между собой! Пылесосы ехали на колесиках!

Именно этот “паровозик” издавал характерное жужжание.

Соседи не обратили на меня никакого внимания, совещаясь, кому какой цвет больше нравится и кому что достанется при дележке.

А я подумала, что люди совсем сошли с ума, раз не думают о смерти, а думают о пылесосах в городе, где одни руины…»

Расскажите о вашей журналистской деятельности в Чечне. Чувствуете ли вы себя профессиональным репортером? Чему были посвящены ваши расследования, какой отклик они вызывали?

— Я публиковалась с 2002 года. Работала в штате одной газеты и вне штата еще в одиннадцати по Северному Кавказу: журналистские расследования, публицистика, интервью, очерки, рассказы, эссе, фельетоны, сказки для детей. Около четырехсот опубликованных стихов. В то время работы не попадали в интернет, поэтому не сохранились в паутинке web. Но не так давно мой супруг решил посмотреть их: у него ушла неделя на разбор трех огромных пакетов с опубликованными рукописями моих материалов.

С какой стороны вы получали угрозы, как думаете? Кто эти «патриоты России»?

— Люди из заинтересованных структур. Это очевидно. Подлинный дневник не сравнится с самой лучшей статьей, написанной с чужих слов. Тут — абсолютная реальность.

Откуда вы получали помощь в трудных ситуациях? Как находились люди, которые помогали?

— Чаще всего это были бедняки, которые делились со мной своей последней едой. Так же поступала и я, когда имела такую возможность.

Как сейчас живет ваша мама? Помогает ли ей кто-нибудь?

— У мамы война продолжается: условия проживания тяжелые. Я стараюсь помогать ей по мере возможности.

Из «Дневника Жеребцовой Полины»:

«Неожиданно мама надела самое длинное платье.

Самый большой платок. И ушла. Без документов. Искать смерть.

Сказала, что не хочет жить. Чем так голодать и унижаться в очередях, постоянно болеть — лучше пуля снайпера!

Надеюсь, все обойдется, и она придет назад».

Фото: Musa Sadulayev

Для вас важно восприятие вашего дневника? Как вы реагируете на полемичные или отрицательные отклики?

— Мне не нравится перевирание фактов. Для обсуждения дневник открыт, для перевирания — нет. Я столько раз была между жизнью и смертью, что не исправлю и одного слова в угоду кому-то. Все, что я написала, — история. Я всегда была только на стороне детей и женщин, а не враждующих между собой партий.

Вы довольны откликом, который получил изданный дневник?

— Увидела свет лишь его малая часть. Говорить об обширном отклике можно будет после опубликования полной трилогии о Чечне.

Удалось ли вашей книге переломить общественное мнение, как считаете?

— Думаю, удалось. Люди по-другому посмотрели на многие события.

Хорошо ли покупают книгу?

— Судя по сотням комментариев, неплохо.

Дневник в книге обрывается достаточно внезапно. Будет ли продолжение?

— Продолжение будет. Скоро. Первой вышла книга о Чечне 1999–2002 годов. Следующая будет о 2003–2004 годах. Потом я вернусь к истокам, к 1994–1999 годам. Далее — трилогия о России.

Действительно ли были слухи о неподлинности вашего дневника?

— Были даже слухи, распространенные на десятках сайтов, что я литературный персонаж. Соответственно, дневник — это место, где литературный персонаж обитает. Подумайте, кому это выгодно?

Кем вы ощущаете себя в наибольшей степени — писателем, журналистом, очевидцем войны, жертвой политических обстоятельств?

— Я рожденная в Грозном и прожившая там двадцать лет. Мой дневник в некотором роде — мистическое произведение. Я очевидец, а потом уже журналист.

Эксперты много спорили, имеет ли смысл и возможно ли с этической точки зрения рассматривать вашу книгу как литературу. Что вы сами думаете по этому поводу?

— Думаю, да, Jведь под бомбами я так старалась: все записывала. Это публицистика, литература. Пусть это будет данью моим детству и юности, которые поглотила война.

Участвовали ли вы в литературных конкурсах?

— В 2006 году участвовала в литературном международном конкурсе имени Януша Корчака в Иерусалиме. Тема конкурса — «Дети и террор». Заняла второе место сразу в двух номинациях. В этом конкурсе участвовали литераторы из разных стран.

Творчество для вас — средство или цель? Вы ощущаете себя творческим человеком или, как написано в дневнике, скорее очевидцем, проводником правды?

— Все, что я делаю, — творение. Проводник пропускает все события через свою душу и реагирует на них.

Из «Дневника Жеребцовой Полины»:

«Назначение свое я понимаю так: на планету Земля я пришла, чтобы стать свидетелем.

Видимо, “свидетель” — моя карма.

Моя роль в земной жизни. Мой путь.

Я свидетель, но я не участник… Мне еще хуже.

Слабыми были все мои попытки защитить кого-то.

Остановить воровство. Просто зло. Они безуспешны!

И обречены на провал. Я свидетель…

Значит, я должна все записывать. Фиксировать историю.

Не знаю, поймут ли прочитавшие мои записи главное: зло калечит тех, кто его творит, гораздо сильнее, чем тех, над кем его творят.

Хотелось бы написать книгу о войне.

Но у меня нет высшего образования, литературного опыта.

Рассказы получаются слабые. Я их забросила…

Стихи, написанные мной, не совершенны. Знаю!

Они подражание разным поэтам.

Тем, которыми я в настоящий момент увлечена.

Мне не хватает хорошего литературного образования».

Интересует ли вас современное искусство, культура в какой-либо области? Или древние знания интереснее?

— Знания древности уникальны тем, что открывают «другую реальность». Они позволяют человеку узнать его суть. Докопаться до истины. Современные знания искажены и являются кривым зеркалом древних. Что касается культуры, то я люблю театр, живопись и балет.

Какие темы и персонажи в художественной литературе вас привлекают, интересуют как читателя?

— Помимо мировой классики и древних книг из современных авторов предпочитаю Пелевина. Мне нравятся его Лиса в «Священной книге Оборотня» как существо высшего порядка и герои «Чапаева и Пустоты». Один из моих любимейших персонажей кот Бегемот живет в романе Булгакова «Мастер и Маргарита».

Знакомы ли вам книги о войне в Чечне и о Кавказе Прилепина, Садулаева, Ганиевой, Ахмедовой, Бабченко?

— Да. Из вышеперечисленных могу выделить Бабченко и Прилепина. Они пришли в Чечню извне. Они смотрят иначе, чем те, кто все время был «внутри» полости войн, но их проза — это то, что они пережили своими душами. Творчество Ахмедовой — попытка воссоздания событий, но, на мой взгляд, там есть над чем работать. Герман Садулаев — приятный собеседник. Мы общались в инете. Из его работ могу выделить «Одна ласточка еще не делает весны». Ганиеву пробовала читать. Увы, литературный стиль, которым она пользуется, вызывает отторжение. Особенно в повести «Салам тебе, Далгат!».

Когда и почему вы начали вести «Живой журнал»? Может ли публичный электронный дневник заменить традиционный бумажный?

— В «Живом журнале» я размещаю лишь статьи об опубликованных частях дневника.

Личный вопрос, если позволите: в дневнике есть сон, в котором вам предсказали не выходить замуж восемь лет и что снять это заклятие сможет только синеглазый мужчина, не мусульманин. Сбылся ли сон?

— Этот удивительный сон имел продолжение, которое явится читателям в пятой книге моего дневника.

В дневнике написано: «Мне бы научиться радоваться жизни!» Научились ли вы этому? Что для вас главный источник радости сегодня?

— Я учусь радоваться. Сегодня радость мне приносит день без боли — ведь здоровье окончательно загублено войнами. Лишь с помощью индийских практик, медитаций и молитв мне удалось сохранить разум и способность жить после всего, что я перенесла.