Острия ошибок(фрагмент) |
|
|
Засценное и в **** |
Ведь для того, чтобы в чем-то разочароваться, надо этим очень сильно увлечься, правильно?
[И хор мальчиков, заглушая окрестр из ямы, протяжно подпевает слева. И певец в исступлении бьется лицом о воздух, крича и возмущаясь на микрофон. И за кулисой заслушавшийся ангел в грязном комбинезоне и "Примой" в зубах сползает по плотной ткани на исхоженный пол, подчиняясь кокаиновым законам...]
Ведь для того, чтобы что-то уверенно разорвать, надо верить, кропотливо вить, ткать, сшивать и клеить по кусочкам... Да?
[Обезумевшие ночные санитары морга под заезженое танго водят посиневших девушек по залу, игриво раскручивая ожидающие носилки. Сторож толкает пяткой допитую ноль-пять, и та послушно закатывается под кровать.]
Ведь точки ставят, чтобыначать новое предложение, так? Или чтоб закончить текст и перейти к другому...
[Гитарист захлебывается в полифонии звуков собственного инструмента. Пальцы прилипают к клавишам и отрываются уже с кожей и мясом, но уверенно настраивая оружающее на Вагнера.]
Женя, даже космос после освоения разделят на кубокилометры и выставят на продажу, чего уж говорить о тебе, таком "нужном" в определенные дни недели?.. Веришь?
[Пилот любит смотреть на горы вблизи. Но своим жене и сыну он этого уже не расскажет...]
/25.08.007/
|
изобретатель. |
|
Метки: бог клон прошлое хочу его его все нет |
Журнал "Ноктюрн" 8 номер |
|
|
рассмешилась. |

Метки: божий дар яичница пиво вилка |
Сломленное дерево |
|
|
обморальность. |
Метки: мораль религия нетерпимость к толпам в метро |
у.у.у. |
Мрак развеивался неспешно, будто знал, что это утро всё равно не успело на раздачу света, а, значит, бежать незачем... На недалеком шоссе во все шины тормозил ранний лихач, разворачивался, стартовал, стихал и вновь неистово тер резину; тонкие, паутинные, изломанные пальцы демонических в это время года деревьев отчетливостью свежей, росистой мраморной плиты цеплялись за однотонное небо – пощекотать бога. Но напрасно – седая борода облаков тщательно скрывала любую форму жизни за собой; что-то тихо завизжало и прервалось под надвигающийся скрежет метлы, просто потерявшись в нем…
«Дохлый» - усатый дворник носком полиуретанового сапога в бок полосатого кота с раскроенным справа черепом подытожил слово делом, достал из мешка зеленый пакет, разрисованный бытовой техникой, завернул труп и, чтоб не таскаться с мертвечиной по району, бросил в промасленную урну, походившую на раскрывшийся бутон. Закурил, кинул спичку следом («Это тебе на тот свет, Барсик»), умёл вдоль бордюра.
Между стеной бежевой пятиэтажки и мусоркой вызывающе валялся силикатный кирпич со следом крови на уголке и отпечатками трех детских пальцев на стороне; он пошло принимал воздушные ванны, аккумулируя всё темное из утренних теней, пока не был сбит торопливой ногой тяжело дышащей девушки…
«Тихо, тихо, всё хорошо, мой хороший, – в её взгляде по сторонам проявился нереальный, нечеловеческий, ярко-желтый блеск. – Будет у тебя новый, лучший дом. Только вот… Мама знает». Она, обернувшись еще раз на 360 и чуть не упав, бросила в железное жерло грязный сверток, с опаской ощупала карман дутой куртки и, насилу выдохнув, скрылась в дверях подъезда…
Проехал первый «москвич», обдав вычищенный тротуар вихрем свежеопавшей листвы, сизым дымом и пришпоренным гроулингом. Около арки мялся парень в пальто с забавными баками, недокуривая одну сигарету за другой: дрожащими руками выплевывал бычки в копошащуюся черноту мусорного ведра, потом поправлял прическу, оживленно махал ладонями, рассеивая едкий дым, оглядывался и разочарованно затыкал пухлые губы новым фильтром.
От тени отделилась кожаная куртка с кепкой, вычищенными остроносыми туфлями в пять быстрых шагов пересекли дорогу и, незаметно бросив в урну бумажный конверт с пустой пачкой «Сamel», исчезли под кирпичным сводом трескающегося полукруга из двора.
«Блядь!!!» - заросший снизу по самые веки мужчина в потертом бушлате гневно пнул ногой осколки зеленого цвета, раздосадовано подошел к урне с оставшейся в руке «розочкой», смерил содержимое взглядом профи и обиженно швырнул в неё остатки разбитой бутылки.
Рыжий, пыльный кот зевком хитроглазой морды отозвался с мшистого козырька. Он канатоходчески прошелся по оранжевой газовой трубе, порвал неугодную паутину вместе с пауком, повернулся к ведру, присел, закрыл семафорные глаза, будто набираясь сил, и тут же вскочил на самый его краешек, как делал сотни раз и даже падение Луны и неудачный запуск коллайдера не заставили бы его менять привычки. Мускулистые лапы, заменяя сразу хирурга, наточенный скальпель и ассистента, водили по внутренностям утилизатора, смешивая опыт, интерес, голод и боязнь – что-то необычно энергетическое заставляло когти торчать навыпуск и осторожно щупать, поворачивать, принюхиваться, сравнивать и пугаться, пока хвост торчал поверх мокрого асфальта красным знаменем «Занято», пока… Бах! Смоляная трость пожилого мужчины отбросила его вон.
...Рука рыскала, а морщины на лице и шее напряглись и расширились, слившись в одном образе с золотой печаткой на полпальца. Когда кисть плотно обхватила руками конверт, ладонь улыбнулась во всю ширь, но тут же, как обваренная, одернулась – что-то зашевелилось, и мозг уже принялся рисовать все острые углы жутковатой картины на поляне старческих страхов. Внезапно раздался глухой удар, следом еще один, но побольше. Черная кепка и кожанка снова засветили золотым зубом, склонились над телом старика вырвали из мертвой хватки конверт, затем, обшарив карманы, извлекли белый пакетик, коричневый кошелек и вновь пропали в никуда…
Старик закряхтел, приподнялся на локтях, красная струйка пересекала левый висок, щеку и там разворачивалась, устремляясь к театральному раздвоенному подбородку. Мужчина в спазме склонился над урной – его вырвало – и снова повалился оземь.
……………………………………………..
Ночной ветер, похожий на машинное масло, слизал все язвы города, зарубцевав морозом на свою пятичасовую смену. Под крысиное шуршание и неожиданное тепло приподнявшегося к земной коре ядра, черный завязанный пакет в числе многих таких же вывалили на новом участке загородной свалки. Я не проверял, он ли это, но кукольная ручка, сумасшедше махавшая бутылочным горлышком сквозь дыру, намекнула, авось
Метки: урна улица усталость |
на полоски тебя, лживая с...прекрасный день. |
|
Метки: ложь наказуема |
Ты |
(с)
Pozd11 - Поздняков Никита, Омскъ.
Метки: поздняков никита омск. рассказ. |
*** |
|
|
блажь. |
|
Метки: блажь |
Без заголовка |
|
злокАнне. |
Метки: анны злые стихи |
Новогодний Атрибутъ |
"И вот она нарядная
На праздник к нам ПРИШЛА?.."
Мама, бабушка и сыночек ёлки сидели вечером перед новым годом и пили чай. Они просто сидели и смотрели маленький телевизор на кухне.
- Мама, а когда мы будем наряжать человека?!.- спросил сыночек-ёлка.
- Когда папа его купит. - Ответила мама-ёлка.
И в тот момент, в квартиру, открыв дверь своими ключами, вошёл папа-ёлка со связаным трупом.
-Ура!!!- закричал сынок.
-Как сразу запахло Новым Годом. - Заметила бабушка-ёлка, нюхая ароматный запах, исходивший от трупа.
Папа занёс человека в зал, и бережно воткнул ногами в ведро с песком.
-Ну, доставай игрушки! - сказал он сыночку-ёлке. Тот сразу же, с горящими детской радостью глазами побежал в кладовку.
-Правда, человек не первой свежести, - заметил папа-ёлка бабушке,- но зато дешево обошелся.
-А это что?.. - спросила мама-ёлка, указывая на открытый перелом на руке трупа.
-Да... Обмотаем мишурой, и будет незаметно.
Прибежал сыночек-ёлочка с большой коробкой игрушек, и они всей семьёй стали наряжать человека, старыми, стеклянными игрушками. Они любили эти моменты, когда в доме царит уютная обстановка, и они как одна дружная семья.
Папа с сыночком развешивали на человека электрическую гирлянду, а мама с бабушкой блестящую мишуру.
Наконец, настал Новый год, Они открыли шампанское, сыночку налили газировки, зажгли на человеке гирлянду, и смотрели телевизор.
На утро сыночек-ёлка обнаружил под человеком свои подарки, завёрнутые в блестящую бумагу.
А через пару недель, когда человек стал разлагаться, папа-ёлка вынес его на помойку.
|
Слова |
Метки: поэзия слова журнал ноктюрн endloser_traum |
Я былъ |
В тот день я был мальчиком лет восьми. В старом зелёном вагоне электрички я увидел плачущую женщину. На мне было какое-то грязное тряпьё, ноги в дырявых парусинках. Она сидела у окна. Я подошёл к ней, держась за поручень. За стеклом чернели деревья и небо отражало последний вечерний блик. Проявились звёзды.
На коленях женщины лежала модная сумка. Я не знал кто её обидел. Иногда в электричке на секунду гас свет, вагон шатало из стороны в сторону. Из форточки тянуло свежестью...
Женщина, наконец, убрала от своего заплаканого лица руки, взглянула на меня. К её лбу и щекам прилипли волосы. Могу себе представить, как с моего грязного лица смотрели на неё большие синие ясные глаза.
Я протянул женщине свои грязные ручёнки, взял её руку и положил на ладонь ириску "Золотой ключик".
"не плач". Я подтянул спадающие штаны, глянул на неё и убежал в следующий вагон...
Холодный сырой ветер гнал серые тучи по небу, трепал мои пшеничные волосы, пронизывал моё худое тело до костей, качал детские ржавые качели…
На мне была старая выцветшая китайская куртка, вытертые мужские джинсы и серые кроссовки.
С неба упало несколько капель. Я, втянув голову в плечи, сидела на скамейке, ждала. Ждала в чёрном голоде, в этом безразличном трауре пасмурного дня. Я смотрела на свои серые кроссовки, на жёлтые листья в рябящих лужах. Я достала из карманов свои руки, посмотрела на них. Серые, отёкшие, но всё же женские. На моём мизинце детское железное колечко с собачкой. Подняв голову, я посмотрела на окна домов, ещё более ссутулившись, зажав в себе свою тоску и умершую любовь. Я закурила сигарету, глотая дым, задыхаясь.
Совершенно неожиданно он подошёл. Я откинула грязные волосы с глаз, взглянув на него серыми пустыми глазами. Он передал мне что-то. Ушёл. Я опустила голову почти к самым коленям и заплакала. Я пыталась отыскать в себе ангела… Слёзы, обжигая щёки, падали на джинсы. Я встала и пошла к подъезду, обернулась, оглядев пустой пыльный двор, пытаясь отыскать того, кто мог бы меня обнять, согреть, забрать с собой, забрать себе.
Вошла, сев на пол за мусоропроводом, засучила рукав, перетянула руку оранжевым резиновым шлангом и достала из кармана шприц со смертельню для себя дозой….
Я был той маленькой девочкой, что лежала посреди белой простыни, приподнявшись на локтях и раздвинув ножки. Жёлто-серебрянный свет и мои чёрные губы. А ты судорожно пытаешься разорвать замок на своих брюках. Плохо у тебя это получается. Я не убегу, не спеши. Я смотрю тебе прямо в глаза. Не по-детски. Ты не веришь, ты не веришь. Брюки упали на пол, ты кидаешься на меня, сползаешь и окунаешься лицом в низ моего живота, в пряное море земного греха. Я лежу и смотрю на тебя, я вижу как много у тебя уже седины, как ты сладострасно чвакаешь и трясёшся всем телом. В комнате пахнет твоим потом. Твои грубые толстые пальцы оставляют на моих ногах кровоподтёки.
Утром, когда солнечный свет наполнит комнату, ты потянувшись откроешь глаза, улыбнёшся, закуришь, и, накинув на моё обкусаное кровавое тело одеяло, подойдёшь к окну, чтобы вдохнуть этого прекрасного чистого весеннего воздуха.
(с)
Pozd11 - Поздняков Никита, Омскъ.
|
|
alma mater |
Совсем крохотные, почти без шерстки, мягкие, слепые и скользкие – еще недавно они с трудом и муками выталкивались из утробы, сейчас же заметно постаревшая, вальяжная мать чутко отдыхала в тени, подгребая их в самое безопасное место, к груди, в тепло, под защиту бесспорных клыков и мертвой хватки... Изнеженные, несведущие, быстро дыша, они синхронно сосали молоко, едва скуля от нового чувства – удовольствия, близким теплом отдавался нежной, свежей шерсти слегка приоткрытый материнский глаз... И с молоком сквозь только-только сформировавшиеся нервы в маленькие головы входила звериная страсть в вперемежку с расчетливостью, любовная нежность и вражеский готовый оскал, умение бегать трусцой, знания о запахах лучшей пищи, мокрая вода и убивающее солнце, умение укрываться и молниеносно нападать, загонять в угол и с упоением перегрызать глотку добыче, а затем игриво покусывать за ухом и, скалясь, сыто, отстраненно улыбаться своим...
Каждый новый день приносил новые возможности, новые способности так и лезли в них, не давая передышки от постоянно разрывающихся в головах снарядах «Теперь я твой. Попробуй меня». Они ходили в полуприсест, могли чувствовать почти все – молчали только глаза, но ведь нос давая куда более красочные картины округи; теперь они говорили и понимали друг друга, а улыбка с кормилицы не сходила весь день – как всё же прекрасно у неё получилось!..
«…Но мы пьем дешевый сок для детей, именно из-за него мы такие беспомощные и слепые…» - сказал однажды утром самый маленький из приплода, тот, что с полностью смоляным ухом. – «Но я слышал, что там, глубоко внутри кормилицы, есть куда более важный, полезный для нас, самый вкусный сок. Выпивший его мгновенно становится сильным, как она! И сразу же открывает глаза!»
Большего и не надо было – братья влезли на шею матери-волчице и принялись царапать закаленную кожу своими крохотными, но чертовски острыми лезвиями так быстро и незаметно, что, казалось, это просто игра… Мать улыбалась, иногда подталкивая сползавших обратно на шею своими грациозными пепельными лапами – мальчикам нужны мужские игры. Пусть… Она видела их большими, стройными, кучной стаей, неотразимым клином из рассветного тумана – прямо в бегущие силуэты с оранжевым солнцем в фоне. Как же могло быть иначе? Она еще насмотрится на них, тихо поскуливая в попытках сдержать переполняющий восторг…
Было уже поздно, когда она заметила, что произошло – глаза скосились набок и отказывались двигаться, лапы могли только беспомощно перебирать в чем-то вязком, темном, резко обесцвеченном пропавшим с неба светом, язык с трудом передавал недоумение и плач от собственного бессилия, личного непонимания, несхождения концов, восклицательных знаков, которые никак не вязались в узел, но все-таки опустошали её с каждой секундой всё более... «Шлеп» - черноухий разжиревшей пиявкой отвалился от шеи, скатившись прямо по продолговатой морде, слизав шкурой последнюю слезу, и обездвижено упал. «Как?» - и мысли стали чем-то запредельно далеким. Следом за головой послышались шлепки других «пиявок»… «Зачем?» - и картинка навсегда пропала.
«Сока» для них оказалось слишком много и чересчур рано, но сосательный рефлекс было не остановить. Маленькие тельца просто не стерпели силы нового, лучшего напитка, отключив остановившимися сердцами разрывающиеся мозги. Запахи смерти поднялись тут же, мгновенно и слились в общий, давящий, распластывающий, дробящий… Но был еще один, казалось, выжидавший, спокойный, более близкий, аккуратный, но вместе с тем нестерпимо слабый и незаметный. Чудилось, он стоял и глядел на подымающиеся духи её наказанного жадностью помета, а затем с горькой досадой, смешанной с бледным, едва ощутимым разочарованием, влез ей в ноздри… Что-то волчье и чересчур женское... И все запахи исчезли насовсем.
|
|
Сайт журнала "Ноктюрн" |
Метки: сайт журнала ноктюрн |
Стихи: формы любви и одиночества |
Метки: аннабель ли поэзия |