Цитата сообщения nesoglasie 2008 год по решению ЮНЕСКО объявлен годом  Абу Абдулло Рудаки. В некоторых европейских странах (Германия и Франция) научная общественность уже широко отметила эту дату. Заключительные торжества, посвященные юбилею Абу Абдулло Рудаки, состоятся в сентябре месяце сего года в столице Республики Таджикистан г. Душанбе.

Абу Абдулло Рудаки (858-941гг.) является родоначальником таджикско-персидской поэзии, ставшая общим достоянием всех персоязычных народов - таджиков, иранцев, афганцев, персоязычных жителей Индии и Пакистана. Его заслуга в том, что он внёс огромный вклад в разработку едва ли не всех поэтических форм того времени: касыды, газели, рубаи, месневи, служившие образцами при дальнейшем развитии всех этих стихотворных норм в творчестве поэтов, творивших после него. Устод Рудаки, как создатель всемирно известной поэзии, во все времена и эпохи считался непревзойдённым мастером слова, а его бессмертные стихи, дошедшие до нас из глубины веков, завораживают сердца своим волшебством.

Великая поэтическая школа, которую  Рудаки оставил в наследство, сохранилась и до наших дней, и в ней на протяжении веков брали уроки такие великие поэты, как Фирдавси, Абу Али Сино (Авиценна), Омар Хайям, Насыр Хисрав, Саади, Джалолиддин Балхи (Руми), Хафиз, Камал Худжанди, Бедил, Мухаммад Икбал, Садриддин Айни, Мирзо Турсунзаде, Лоик Шерали и многие другие. Уже более 11 веков замечательные стихи поэта не теряют своё значение, переписываются и передаются из уст в уста. И это не удивительно, ведь поэтический язык таджиков с тех пор вплоть до сегодняшнего дня не претерпел значительных изменений. Люди, как и прежде, читают стихи поэта в оригинале.

Из литературного наследия Рудаки - по преданию, более 130 тысяч двустиший - до нас дошла едва лишь тысяча двустиший. Целиком сохранились касыда "Мать вина" (933) и автобиографическая "Ода на старость", а также около 40 четверостиший-рубаи. Остальное - фрагменты произведений панегирического, лирического и дидактического содержания, в том числе из поэмы "Калила и Димна" (932) и пяти других поэм. Лаконизм, простота поэтических средств, доступность образа в поэзии Рудаки и его современников характеризуют созданный ими "классический" (иначе хорасанский, или туркестанский) стиль персоязычной литературы, сохранявшийся до конца XI века.

На предполагаемой могиле Рудаки в его родном селении сооружен мавзолей.
 Мавзолей поэта был построен в...1958 году. Этот исторический парадокс связан с тем, что до конца не была изучена биография великого деятеля, и, соответственно, не прослежено место его захоронения.

Пролить свет на многие вопросы из жизни Рудаки помогла кропотливая работа известного таджикского писателя Садриддина Айни. Досконально изучив, возможные исторические рукописи, сумел установить место захоронения великого поэта, а известный скульптор- антрополог Михаил Герасимов смог восстановить его облик по останкам.

В 1956 году, в год 1100-летия со дня рождения Рудаки была вскрыта могила в кишлаке Панджруд – предполагаемом месте захоронения поэта. В погребении были обнаружены кости скелета, тщательное исследование которых показало, что они принадлежат мужчине, который скончался в возрасте около 85-87 лет. В склепе также были найдены предметы, относящиеся к тому времени, когда жил поэт. Был обнаружен еще ряд признаков, которые позволили учёным сделать вывод о том, что найденные останки действительно принадлежат Рудаки.

* * *

С тех пор как мир возник во мгле, Еще никто на всей земле Не предавался сожаленью О том, что отдал жизнь ученью.

С тех пор как существует мирозданье, Такого нет, кто б не нуждался в знанье. Какой мы ни возьмем язык и век, Всегда стремится к знанью человек.

К добру и миру тянется мудрец, К войне и распрям тянется глупец.

Нет больше радости, чем видеть друзей, Нет горше горя, чем разлука с друзьями.

Нет в этом мире радости сильней. Чем лицезренье близких и друзей. Нет на земле мучительнее муки, Чем быть с друзьями славными в разлуке.

Один враг — много, тысяча друзей — мало.

Время — конь, а ты объездчик; мчись отважно на ветру. Время — меч; стань крепкой клюшкой, чтобы выиграть игру.

Все тленны мы, дитя, таков вселенной ход. Мы — словно воробьи, а смерть, как ястреб, ждет. И рано ль, поздно ли — любой цветок увянет, — Своею теркой смерть всех тварей перетрет.

Изгони из сердца жадность, ничего не жди от мира, И тотчас безмерно щедрым мир покажется тебе.

Как жаль, что отпрыск неразумный Рождается от мудреца: Не получает сын в наследство Талант и знания отца.

Как ни ласкай змею, назвав любимым чадом, — Она, рассвирепев, тебя отравит ядом. Кто мерзок — мерзостью змеиной обладает, С мерзавцем не водись, не будь с презренным рядом.

Он умер — караван поэта покинул бренный свет. Но чем исчислить нам утрату, — кто может дать ответ? Глаза, не размышляя, скажут: «Лишь одного не стало», Но разум горестно воскликнет: «Сколь многих больше нет!»

Становится новое старым, потом промчатся года — И старое сменится новью: так было, так будет всегда.

Счастье в воздухе не вьется — трудом дается.

Талант и знания — яркий свет, без них из тьмы исхода нет.

Тех, кто, жизнь прожив, от жизни не научится уму, Никакой учитель в мире не научит ничему.

Рудаки писал в самых разнообразных жанрах, главное же место в его творчестве занимали касыды с лирическими вступлениями.

О старости

Во рту – ни единого зуба. Давно искрошились они.

Но зубы – то светочи были в мои золотые дни.

Как серебро, как жемчуг они сверкали тогда,

Как перлы дождя, как светлая утренняя звезда.

Но выпали, искрошились, зияет провалом рот,

Иль в этом гнев Сатурна и времени мстительный счет?

Нет, то не ярость Сатурна, не месть затянувшихся лет.

Так что же? Слушайте правду: то вечных богов завет.

Наш мир вращается вечно, природа его такова,

Таков закон вселенной: круговорот естества.

Лекарство боль усмиряет, недуг исцеляет оно,

Но станет источником боли, что нам как лекарство дано.

Становится новое старым, потом промчатся года –

И старое сменится новью, так было, так будет всегда.

 
О ты, чья бровь – как черный лук, чей локон петлею завит,

Чьи губы красны, как рубин, нежнее шелка пух ланит!

Тюльпаном расцветает шелк, и пахнет мускусом аркан,

Лук мечет стрелы галия, и. жемчуга рубин таит.

Под сводами бровей цветут нарциссы огненных очей.

Но пышный гиацинт волос в их завитках покуда скрыт,

Твоих кудрей волнистый шелк волшебник мускусом натер

И губы в сахар обратил, чтоб влажный лал не знал обид.

О, сколько раз я в сеть любви смятенным сердцем попадал!

О, сколько раз я, как змеей, был страстью пламенной обвит!

Но гибели я не страшусь, хоть вижу гибельную сеть,

Не замечаю смертных уз, хотя и мне аркан грозит.

Твой взор – двойник души твоей, он тем те полон волшебством.

Мой стан – двойник твоих кудрей, в том горький мой и сладкий стыд.

Но стан и кудри – что роднит? – Дугой согбенная спина!

Но взор и душу – что роднит? – Желанье, что тебя томит!

Не Заратуштры ли огонь пылает на твоих щеках?

Не мускус ли и галию кудрей поток струит?

Кудрями сердце отняла, его глазам ты отдала.

Моя душа полна тоской, но сердце радостью горит…

 * * *

Я потерял покой и сон – душа разлукою больна,

Так не страдал еще никто во все века и времена.

Но вот свиданья час пришел, и вмиг развеялась печаль, –

Тому, кто встречи долго ждал, стократно сладостна она.

Исполнен радости, я шел давно знакомою тропой,

И был свободен мой язык, моя душа была ясна.

Как с обнаженной грудью раб, я шел знакомою тропой,

И вот навстречу мне она, как кипарис, тонка, стройна.

И мне, ласкаясь, говорит: ты истомился без меня?

И мне, смущаясь, говорит: твоя душа любви верна?

И я в ответ: о ты, чей лик затмил бы гурий красотой!

О ты, кто розам красоты на посрамленье рождена!

Мой целый мир – в одном кольце твоих агатовых кудрей,

В човганы локонов твоих вся жизнь моя заключена.

Я сна лишился от тоски по завиткам душистых кос,

И от тоски по блеску глаз лишился я навеки сна.

Цветет ли роза без воды? Взойдет ли нива без дождя?

Бывает ли без солнца день, без ночи – полная луна?

Целую лалы уст ее – и точно сахар на губах,

Вдыхаю гиацинты щек – и амброй грудь моя полна.

Она то просит: дай рубин – и я рубин ей отдаю,

То словно чашу поднесет – и я пьянею от вина…

 * * *

Налей вина мне, отрок стройный, багряного, как темный лал,

Искристого, как засверкавший под солнечным лучом кинжал.

Оно хмельно так, что бессонный, испив, отрадный сон узнал.

Так чисто, что его бы всякий водою розовой назвал.

Вино – как слезы тучки летней, а тучка – полный твой фиал.

Испей – и разом возликуешь, все обретешь, чего желал.

Где нет вина – сердца разбиты, для них бальзам – вина кристалл.

 

Глотни мертвец его хоть каплю, он из могилы бы восстал.

И пребывать вино достойно в когтях орла, превыше скал.

Тогда – прославим справедливость! – его бы низкий не достал.

 * * *

Самум разлуки налетел – и нет тебя со мной!

С корнями вырвал жизнь мою он из земли родной.

Твой локон – смертоносный лук, твои ресницы – стрелы,

Моя любовь! Как без тебя свершу я путь земной!

 

И кто дерзнет тебя спросить: «Что поцелуй твой стоит?» –

Ста жизней мало за него, так как же быть с одной?

Ты солнцем гордой красоты мой разум ослепила.

Ты сердце опалила мне усладою хмельной.

"Родник жемчужин. Персидско‑таджикская классическая поэзия»: Московский рабочий; Москва; 1982