У тебя под кроватью живет монстр. Ты можешь заклеить весь пол распечатанными на открыточном картоне ромашками, ты можешь повесить желтые занавески и имитировать в спальне солнечный свет, ты можешь построить в кровати баррикаду из плюшевых медведей и добрых книжек, ты можешь закрыть ладонями лицо, отвернуться, забыть и забросать камнями каждого, кто заставляет тебя смотреть ему в глаза. Но у тебя под кроватью живет монстр и каждую ночь он выходит, садится тебе на грудь, ухмыляется, смотрит в твое лицо бледно-розовыми бельмами глаз и давит, давит, пока в тебе не закончится воздух. Ты можешь каждое утро забывать своего монстра, распахивать окно, судорожно дышать и упрямо улыбаться, замазывая штрихованной улыбкой все ночи, но чтобы победить монстра под кроватью нужно в него поверить. Нужно его увидеть. И тогда ты знаешь своего врага, и тогда ты видишь, с кем нужно бороться, и тогда есть шанс. Но если ты заткнешь уши, зажмуришься и будешь нервно смеяться, повторяя старую детскую мантру «я тебя не вижу, тебя нет», он останется за спиной. И ты ничего не сможешь сделать. Конечно, ты можешь. Забыть. Спрятаться. Вцепиться зубами и когтями в иллюзию жалкого, слабого мирка нарисованных ромашек и желтых занавесок. Но у тебя под кроватью живет монстр. И каждую ночь он будет упираться острыми холодными коленками тебе в грудь и безжалостно сдавливать жизнь до больного кашля. Ты все еще можешь улыбаться. Но улыбаться по-настоящему умеют только те, кто не боится смотреть своим монстрам в глаза.

Аль Квотион  

Налей еще. Глуши свою беду,
Подошвой растирай хабарик веры,
Заглядывай под юбки встречных дур,
И кашляй желтым словом в сырь и серость.
Иди до дома между развалюх,
И ангелов проси добавить срока,
Но ангелы ушли, ругаясь вслух,
Пока мы здесь творили пьянь и склоку.
Глазей вокруг, пусть сузятся зрачки,
От злости, переделанной в веселость,
И не имея собственной башки,
В словах псевдодрузей ищи свой голос. 
Ты лей еще. Отмоешься слезой,
И жалостью к себе грехи отдраишь,
А там помрешь, и вроде бы святой,
И мраморная лестница до рая.
И все нормально. Ты уже привык
Глушить себя от боли и от скуки.
Но жизнь — как подступивший к горлу крик,
Который никогда не станет звуком.

Аль Квотион  

Две строчки. Это станет эпилогом.
Два дня, две разминувшихся души.
Две рифмы. Это мало или много?
Два слова. Если сможешь — допиши
О том, как твоя женщина уходит,
Идет по парку, словно по воде,
Идет по нотной прихоти мелодий,
Идет по островкам хлопот и дел.
Она все меньше. Небо вырастает,
Большое небо над ее тропой,
Большая жизнь над тонким синим платьем,
Огромный мир над русой головой.
И хочется кричать, но глушит голос
Гул многолюдства, рев земной толпы,
А между вами — ветреная полость,
А между вами — только смог и пыль.
А между вами — люди, люди, люди,
Работы — вал, беседы обо всем,
Кто виноват, хорош ли нынче Путин,
Кто что купил в масштабе мировом.
Тебе бы сквозь назойливое эхо,
Сквозь взбалмошную злую кутерьму,
Найти следы и, пусть весь мир объехать,
Но женщину свою назад вернуть.
Тогда вперед. Вот двери, вот дорога,
Вот поручни больных стремленьем букв.
Так эпилог становится прологом, 
И снова: Здравствуй. Я тебя люблю. 

Аль Квотион 

Ну здравствуй, девочка. Ты откуда?
Твои следы убегают в век,
Где тонет парусник острогрудый,
Где сны сжигают изнанку век.
Где человек очень мало стоит,
Где он стоит между двух огней,
Где только мертвых берут в герои,
А для живых не хватает дней.
В твоих следах алгоритмы правды,
Суровой, горькой, попробуй пить
Глотками слов. Впрочем, нет. Не надо.
В твоих следах все насквозь кровит.
И ты стираешь следы с дороги,
Тебе плевать на толпу зевак,
На крики чаек, на лай бульдогов,
На женщин-птиц, на мужчин-собак.
А знаешь, девочка, мы похожи,
Таких, как мы, за версту видать,
По угловатой бессильной дрожи,
По цвету глаз, где течет вода.
Пойдем со мною — поверх повесток
Писать о жизни на семь ладов.
Пока карманные поэтесски
Играют в кукольную любовь.

Аль Квотион  

Ты много дорог прошел, ты многое пережил,
Да только стоишь один и смотришь в свое окно.
В крови говорят стихи, семь кубиков в ней чернил,
Да только тебе плевать. Тебе уже все равно.
Она забрала ключи и села в свое такси,
А дальше за ней — туман, а дальше за ней — война.
Ты шепчешь еще «прости», ты просишь еще «спаси»,
Но будущность тает льдом и завтра уже не видна.
И нет никаких перспектив, и выхода тоже нет,
А в лужах уже весна, весна безо всяких причин.
Войну соберет в глазах безногий уставший дед,
А женщина будет там, в объятьях других мужчин.
Ты чуешь горячий мир, бежишь по нему рысцой,
Ты учишь слова людей, ты в этих словах, как кит,
И море тебе по грудь, и солью свело лицо.
Но ты позабыл язык на котором она молчит.
А значит, не хватит дней. А значит, не хватит сил.
Она заберет ключи и станет вокруг темно.
Ты много дорог прошел, ты многое пережил,
Да только стоишь один и смотришь в свое окно.

Аль Квотион  

Родная, что ты видишь там? В том «по делам», куда уходишь?
И закрывая тихо дверь, о чем молчит тебе душа?
Переживание потерь — не больше, чем подсчет расходов.
И, в общем, не о чем грустить. И, в общем, некогда дышать.
Родная, это просто день. Обычный день, один из многих.
И можно что-то отложить, и можно что-то отыскать. 
— Останешься?
— Да нет, пора. 
Пора теней, пора итогов.
Пора закрыть входную дверь, пора пустынь, пора песка.
Родная, завтра новый день. Один такой, других не будет.
И можно что-то изменить. Я сам зайду, ты подожди.
— Придешь?
— Сегодня не смогу. Я в никуда из ниоткуда.
А на пути моем стоят, стоят осенние дожди.
Родная, этот день пройдет. Так быстро, наспех — не заметишь.
И год пройдет, и жизнь пройдет, и мы пройдем, как не пройти.
Ты убежишь творить свой мир. Я прошатаюсь век поэтом.
Но мне все хочется успеть хоть раз прижать тебя к груди.

Аль Квотион  

А смысл все же есть у этой жизни.
Единственная роль. У всех своя.
Кому-то строить крепкий жадный бизнес,
Кому-то быт, религия, семья.
Единственная роль. Другой не будет.
Но плакаться тебе, мой друг, грешно.
Театр судеб пуст и многолюден,
В театре судеб ярко и темно.
И ты стоишь. Потерянной осиной
И тянешь ветви через бурелом
Поэзии, укутанной в морщины,
Поэтики тоски под каблуком.
И ты летишь. Раздолбанный рассудок
Собою заменяет парашют,
В театре неизменного абсурда,
По свечкам звезд прокладывая путь.
Твоя задача встать, как прежде, с краю,
И в бездну заглянуть, и опознать
Бегущих в небе строк живую стаю,
И, стоя на краю, открыть глаза.
Твоя задача — всю бездомность мира,
Всю ложь его, деленную на два,
Весь свет его — бессонный, серый, сирый,
Собрать в кулак и облачить в слова.

Аль Квотион  

Спеши, спеши, живи легко,
Беги, беги на самолеты,
Ведь все равно не хватит слов,
И не твоя это забота.
Тебе не хватит пары дней
Простить жену,
Заехать к деду.
Лети, лети, живи быстрей,
За грешною мечтою следуй.
Как здесь успеть согреть всю голь,
Как здесь успеть унять все вопли,
И выслушать чужую боль.
И ужаснуться этой боли. 
И друга старого найти,
И хлопнуть по плечу, как раньше.
Живи, живи всегда в пути,
И становись в дороге старше.
Куда бежим, куда бежим,
Теряя все от вечной спешки.
Постой, мой друг. 
Глотни души.
И залатай все эти бреши.

Аль Квотион  

Попробуй уснуть, когда время оглохло
И давится кровью и пылью,
Когда каждый день, равнодушный и сохлый,
Копают кому-то могилы.
Попробуй уснуть, когда каждый прохожий
Плюет в обнаженную душу,
И ты их любить уже больше не можешь,
Съезжая под вечер с катушек.
Попробуй уснуть, когда рядом, за стенкой
Живой человек тихо воет,
А завтра его продадут за бесценок,
А завтра он сдохнет в запое.
Попробуй смотреть только в сторону света,
Попробуй, посмей отвернуться,
От боли, калек, от вопросов, ответов,
От брошенных в пекло безумцев.
Попробуй уснуть. Строй забор из улыбок,
Пусть мимо идут, ты не должен
Прощать, понимать, каждый миг делать выбор.
Попробуй уснуть.
Если сможешь.

Аль Квотион

Ты моя тюрьма, родная. Ты бессонный мой недуг.
Приходи, как ты умеешь, как привыкла приходить:
Самой нежной из удавок, самой ласковой из мук.
Под покровом неподъемной беспросветной духоты.
Ты моя болезнь, родная. Ты мой якорь. Ты засов
За которым было солнце. А теперь — не знаю сам,
То ли поле, то ли горе, то ли лай бездомных псов,
То ли просто пепелище там, где был когда-то храм.
Мне бы сплюнуть сердце в землю, мне бы стать совсем другим,
Изменять ей с кем попало, жить по лжи, сдавать в наем
Эти песни человечьи из разорванной груди,
Только жала не хватает, только жалко мне ее.
Глажу ее плечи, глажу. Но загладить не могу
Этот голод, эту жадность, эту тьму в ее лице,
Эту слабость роковую теплых, бледных, сжатых губ,
Эту жалкую трагичность будто бы семейных сцен.
Эх, да что там, нам ли плакать в постоянстве панихид,
Нам лишь петь до спазма в горле, отпуская все грехи.
А она все шепчет в ухо, все назойливо хрипит:
Понимаешь, третий лишний. Выброси свои стихи.

Аль Квотион  

Квартирный ребенок, простой горожанин,
Ты чувствуешь это движение снега?
Ты чувствуешь. Вот же, глаза хулигана
В тебе проступили, как символ побега
От вьюги, метели, от грузных сугробов,
В которые складывал боль и утраты,
От поиска счастья в замерзших трущобах,
От зимних ночей и от мира горбатых,
От поднадоевшего вида обоев,
От скудной судьбы, опостылевшей роли.
Ты чувствуешь это? Свое вековое
Фамильное сходство со вскопанным полем?
Трава сквозь тебя прорастает словами,
Деревья в глазах тяжелеют плодами,
И хочется спину — по-гордому, прямо,
И хочется душу очистить от хлама.
Да что там, пойдем. Распинаем прохладу
Мальчишеским свистом, простым, словно верба.
Пойдем, будем жить. И стремиться, и падать. 
И женщин любить. И подмигивать небу.
Ведь мы с тобой братья — мы дети, поэты,
Пойдем и разбудим весь мир от рыданий.
Весна скоро будет. Ты чувствуешь это,
Квартирный ребенок, простой горожанин?

Аль Квотион  

Ничего не случится. Жизнь потащится прежней телегой,
В скрип колес заплетая твой согнутый вдвое хребет.
Жизнь потащится дальше по стертому грязному снегу.
Ничего не случится, мой глупый наивный поэт.
Ничего не случится. В колее заболотится время
И покроется ряской зевоты, на сутки дробясь.
Ничего не случится. Мир останется пуст и приземист,
И всемирный весенний потоп не отмоет всю грязь.
Ничего не случится. Это форма житейской задачи.
Вычитание смысла, сложение дробных идей.
Это форма задачи, в которой ответ малозначим.
И ответ в ней не важен, и ты, дурачок, не важней.
Ничего не случится. Ты упрешься в усталость и вялость
Раскуроченной словом и делом тоской лобовой.
Ничего не случится, как раньше оно не случалось.
Ничего не случится. Ты слышишь, мой друг? Ничего.
Только бешенность глаз твоих жадно глотает секунды,
Только с гибельной ясностью смотришь ты в меленький дождь,
Прикрываешь тщедушною грудью свой свет так абсурдно.
Ничего не случится. Почему ты по-прежнему ждешь?

Аль Квотион  

В твоих больших глаза пастушьих
Все облака плывут, плывут
И заворачивают душу
В небесный мраморный уют.
А ты играл всегда на флейте,
Пешком хотел весь мир пройти.
И облака с тобой летели,
Как-будто вслед на всем пути.
Ты улыбался так по-детски,
И верил, что твой Бог живет
С любовью в сердце. По-соседски.
И видел свет. И шел вперед. 
И облака с тобой летели,
Потом застыли и спеклись
В груди. В дыре. В сквозном простреле.
В крови. В раздробленной кости.
Дошел. Конец пути. Потухший
Прозрачный свет коснулся лба.
В твоих больших глаза пастушьих
Все облака, все облака…

Аль Квотион  

Между нами сотни стен. Но разве это помеха? Я закрываю глаза. Я слушаю жизнь. Соседи включают телевизор и бодрый диктор задорно трещит что-то скучное. За ними одинокая старушка шлепает куцыми ношенными тапочками по скрипучему паркету, замирает, потом медленно позвякивает чайной ложечкой о чашку, грузно дыша и покашливая. Я вслушиваюсь дальше. Дети играют, стуча пятками по полу, как оленята, шуршат книжные страницы, шипит ужин на плите, мужчина и женщина ссорятся, мужчина и женщина любят друг друга. Все это не важно. Я ищу сквозь стены тебя. И слышу. Ты стучишь пальцами по клавиатуре, ты что-то пишешь. Потом зеваешь, стук затихает, и ты превращаешься в едва уловимый шорох. Я слушаю, как ты раздеваешься. Шорох снимаемой одежды, шорох смятых простыней, шорох волос, шорох ресниц, шорох снов. Я слушаю, как ты спишь. Я слышу, что тебе снится. И звук твоих снов — мое самое любимое вдохновенное соло под аккомпанемент шумной, многоликой ночи.

Аль Квотион  

Есть вокруг меня милые, добрые. Мир какой радостный.
Как картинка с большим пухлым солнцем, нелепым до дури.
И друг другу кивают «попутного, теплого в парус Вам»,
Ну а как же еще, мы живем в век высокой культуры.
Как друг другу поют — так приятно, что слушать их хочется,
Что там слушать, под песни такие недолго до пляса.
Улыбаются всем. Но улыбки застойные крошатся,
И скрипят черепа от застывшей на лицах гримасы.
Нет, они все же люди, плюют за спиной и ругаются,
Но ругаются так, чтобы вдруг никого не обидеть.
Если где-то блеснет все же честность — замять неурядицу.
«Вы, конечно, поймете? Ведь все до конца очевидно.
А идите Вы к черту. И счастья Вам в чертовом будущем.»
Только тошно мне в этой двуличности. Скользко и грязно.
Только воздух здесь стал не прозрачным, а матовым, душащим.
Только дешево выглядит вся эта их безотказность.
Что им брат, что им гад, все одно, все как-будто безделица,
Что им подлость, что верность, все мимо и все по колено,
Что им друг, что им враг, они к каждому радостно стелятся. 
Только б нравится всем. По закону любви по обмену.
Их не сложно любить. А они безразборчиво ласковы.
Им лишь в спину легко. За спиной. Чтобы было не слышно.
А заглянешь им в душу — там мелко. Все цвета мышастого.
И на всем, словно долгая тень, разлеглась никудышность.
А я злой. Я могу и послать. Мне два шага до грубости.
Я живой. Я любимых люблю. Я с врагами не ласковый.
Душу рвет на добро и на зло. Но пускай она трудится,
Раскаляясь от этой борьбы до закатного красного.
Не могу, не хочу. Не невеста, чтоб каждому нравиться.
Не дуршлаг, чтобы верить сквозь ложь, чтобы видеть сквозь пальцы,
И не церковь, чтоб мелочность душ искупать всем по пятницам.
Не хочу милым быть. Не хочу подлецам улыбаться.

Аль Квотион  

Здесь душно и болит голова. Здесь темно и жарко. Здесь тихо и никого нет. По-моему, даже меня.

- Заедешь? Купи по дороге воздуха, хотя бы глоток. Привези, будь другом. 

Привези мне запах снега. Пусть он будет до одури холодным, зато немного отрезвит этот чад неподвижности, этот печной жар в голове. Заезжай, я расскажу тебе, что стихи — это почти весна. И покажу, как черные травы букв пробиваются сквозь белые сугробы листов. И все начинает жить, дышать, биться, размножаться, взрослеть, стареть… Ай, верни мне запах снега. Тебя это вряд ли затруднит, привезешь его в пушистой шапке, а меня он почти спасет. Потому что здесь душно и болит голова, темно и жарко, тихо и никого нет. По-моему, даже меня. Но именно здесь творчество раскаленной иглой сшивает бытовые человеческие жизни со всеми оттенками огромного неба.

Аль Квотион   

Стели мне из писем кровать,
Из теплых и ласковых писем,
Когда тяжело засыпать,
Когда пара лет до залысин,
Когда еще смотришь на жизнь,
Но видишь уже по-иному:
Подол ее платья в грязи,
Но руки направлены к дому.
Когда не хватает чернил,
Залить ими жадную душу,
Когда ты себя сохранил,
Но понял, что это не нужно.
Когда частоколы судьбы,
Сменяются полем прощенья
Всех тех, кого раньше любил,
Всех тех, кому был ты мишенью.
Стели мне из писем кровать,
Бродяге, поэту, безумцу,
Когда тяжело засыпать,
Когда невозможно проснуться.

Аль Квотион  

Он стоит на перроне. Кругом суета.
— Вы куда-то спешите?
— На поезд, на поезд!
— А куда он идет? Я там, может, бывал?
— А до счастья, сынок! До него, дорогого…
Он стоит на перроне. Все люди спешат.
Несчастливые люди, несчастные люди.
А кругом разметался цветной листопад,
А кругом в каждом отсвете неба — по чуду.
Он бы тоже поехал, да только зачем?
Дома ждет его женщина с теплой душою,
Дома письменный стол и зачатки поэм,
И на улицах здесь — все до боли родное.
Этот парк, этот пруд, этот книжный киоск,
Эта девочка с ярким бантом на макушке,
Даже призраки ран, даже привкус от слез
Оттеняют ее золотые веснушки.
Он бы тоже поехал. Но он не спешит.
Он стоит в суете отрешенно, бесстрастно.
Поезд ждет и хрипит, поезд взглядами сшит.
Он бы тоже поехал. Со всеми. За счастьем.
Но он счастлив и здесь. Где рассветы легки,
Где до дома рукой, там садиться за повесть.
А в карманах его корм для птиц и стихи,
И измятый забытый билетик на поезд. 

Аль Квотион  

Когда-нибудь аукнется былое,
Распишется зевотой на плече,
Ты встанешь утром и в себе откроешь
Последний смысл прожитых ночей.
Останется не много. Кто-то близкий,
Кто просто рядом молча посидит,
Перебирая скудные записки
Стихов и писем, песен и молитв.
Тогда захочешь зачеркнуть нервозность
Всех слов своих, всех ранних глупых слов,
И полюбить надолго и серьезно,
Да что там всех — хотя бы одного. 
Останется натруженная память,
На опыт обменявшая весь быт. 
И ляжет новый снег — больничной ватой.
И наконец тебя угомонит.
К тебе придет твой внук, придет твой доктор,
И ты захочешь все им рассказать,
Захочешь сохранить себя хоть в ком-то,
Захочешь жизнь кому-то передать.
Все будет так. Банально, жестко, строго.
Все это ты уже хранишь в горсти.
Но это все — не больше, чем дорога,
Которой суждено тебе пройти. 

Аль Квотион  

В его сердце дыра. Прострелили, протерлась — не важно.
Просто есть она в нем. И он ходит сутулый, больной.
А дыра поглощает весь свет и темнеет, как сажа,
Наполняется небом, людьми, родниковой водой.
В его сердце дыра. Или дверь под табличкою выход
В беспрерывный сквозняк, в переулки ночных городов,
В одиночество людности, в полымя, в похоть и прихоть,
Где так дорого время, но каждый из смертных — грошов.
В его сердце дыра. Зарастет ли однажды? Не скоро.
Будет долго дымиться. Не месяц. И даже не год.
Это все же не дверь, это множественность коридоров,
Только каждый из них никуда, никуда не ведет.
Там где мышцы должны выдавать кислород прозаично,
Там где жизнь должна складывать дни в роковую тетрадь,
В его сердце дыра. И ему уже все безразлично.
В его сердце дыра. Но на это ему наплевать.

Аль Квотион