Борис Пастернак в Переделкино. 1958 г.

Пастернака убивали долго. В то время, когда, казалось бы, только и жить. Окончилась сталинская бесконечная зима. Но оттепель оказалась обманчивой и холодной.

Пастернак писал своего «Доктора Живаго» с 1945-го по 1955 год. Роман о мученичестве русской интеллигенции, задавленной и морально, и физически Октябрьским переворотом, изнасилованной им, гонимой железной историей.

Русский европеец Пастернак считал себя вправе печататься на Западе. Тем паче, что «Новый мир» отказал.
Умный Казакевич все понял и высказался: «Оказывается, судя по роману, Октябрьская революция — недоразумение, и лучше было ее не делать».

Кроме прилипшего за 30 лет к душе страха, «прогрессивные» литераторы пеняли Пастернаку на то, что он их подставляет: а вдруг власть обидится, прекратит оттаивать и снова не даст дышать? Пастернак был свободен, а совписы даже на свободе были за идейной колючкой. «Доктор Живаго» взорвал их мирок.

А Пастернак спокойно передал текст в Италию и во Францию. Он выходит в ноябре 1957 года. За полгода роман напечатали на 23 языках!

«Живаго» стал бестселлером, и 23 октября 1958 года, 55 лет назад, Пастернак удостоился Нобелевской премии. Собственно, формулировка была: «За значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа». Но в 1958 году его выдвинул «антисоветчик» Альбер Камю.

Началась дикая травля (и «тридцать сребреников», и «Иуда», и «наживка на ржавом крючке антисоветской пропаганды», и «Пастернака не читал, но осуждаю», и «свинья»). Под звуки михалковского гимна вспоминайте этот его стих: «Антисоветскую заморскую отраву варил на кухне наш открытый враг. По новому рецепту, как приправа, был поварам предложен пастернак. Весь наш народ плюет на это блюдо: уже по запаху мы знаем, что откуда!»

„

Ему мстили и за гробом. Весь этот ужас стал продолжением романа

”

Аутодафе состоялось 27 октября 1958 года: исключение из Союза писателей и предложение выслать из СССР. «И не к позорному столбу колесованьем, а как поленом по лицу — голосованьем» (А. Галич). Пастернак готов был уехать, его сын Женя, его последняя любовь Ольга Ивинская (Лара в «Живаго») и ее дочь Ира Емельянова — тоже. Но жена Зинаида Николаевна (в «Живаго» — Тоня) и младший сын Леня отказались. Не мог поэт оставить их в заложниках. Он отказался от премии, но это не помогло. В него швырнули камнем и Слуцкий, и Сельвинский. Кое-кто не приехал на собрание или спрятался в буфете. Но публично не защитил никто.

Ему оставили дачу, Литфонд, огород. Милостиво позволили жить в СССР. Но когда он сунул корреспонденту Daily Mail стихотворение «Нобелевская премия» («Я пропал, как зверь в загоне. Где-то люди, воля, свет, а за мною шум погони, мне наружу хода нет») и его напечатали, власть совсем озверела.

В феврале 1959 года поэта отвезли к генпрокурору Руденко, запретили общаться с иностранцами, угрожали 64-й статьей УК («измена Родине»). И тогда его настиг рак, а 30 мая 1960 года — мучительная смерть. В своей постели. («До чего ж мы гордимся, сволочи, что он умер в своей постели!» (А. Галич). К счастью, он не успел узнать, что Ольгу Ивинскую и Иру Емельянову после его смерти посадили за контрабанду (какие-то крохи западных гонораров), а его жена осталась без средств и без пенсии. Ему мстили и за гробом. Весь этот ужас стал продолжением романа. «Опять над Москвою пожары и грязная наледь в крови. И это уже не татары, похуже Мамая — свои! В предчувствии гибели низкой Октябрь разыгрался с утра, цепочкой, по Малой Никитской, прорваться хотят юнкера. Так вот она, ваша победа! Заря долгожданного дня! «Кого там везут?» — «Грибоеда». — Кого отпевают? — Меня! (А. Галич, «Памяти Живаго»).

«ВЫЖИТЬ И СОХРАНИТЬ ДОСТОИНСТВО»
12.12.2012 | Новодворская Валерия | № 41(267) от 10 декабря 2012 г,
Валерия Новодворская — о «Докторе Живаго»

В романе «Доктор Живаго», изданном 55 лет назад в Италии, Борис Пастернак окончательно расстался с социалистическими иллюзиями


Борис Пастернак. 1948 г.

В тусклые и безрадостные дни поздней осени 1957 года итальянский коммунист Фельтринелли держал в руках изданный им русский роман поэта Бориса Пастернака «Доктор Живаго» — плод опыта провидца, художника, философа, затравленного обывателя и испуганного ребенка.

Это был роман бывшего социалиста, и все-таки он казался крамолой, потому что на его страницах угасала жизнь, жизнь всех оставшихся в России персонажей, и не было никакого «потом». Потом, в конце романа, вместо жизни остались стихи Юрия Живаго. Большая литература налетела на Оттепель, и Оттепель утопила литературу в первой попавшейся луже. А автора распяли на его романе.

В роман, который автор все-таки носил в «Новый мир» и еще кое-куда, всюду получая испуганные отказы, вставлены нехарактерные для персонажей реплики-наживки для властей, звучавшие очень фальшиво. Вот первые дни революции, и Юрий Живаго несет положенную чушь. Читая газету: «Какая великолепная хирургия! Взять и разом артистически вырезать старые вонючие язвы! Простой, без обиняков, приговор вековой несправедливости…» Или о голоде и о службе у большевиков: «Прошу не прогневаться: нашими лишениями я горжусь, и людей, которые делают нам честь, подвергая нас этим лишениям, уважаю».

Но вот настоящее, в том же романе, в разговоре с фанатиком Ливерием, партизанским командиром: «Я скажу а, а бе не скажу, хоть разорвитесь и лопните. Я допускаю, что вы светочи и освободители России, что без вас она пропала бы, погрязши в нищете и невежестве, и тем не менее мне не до вас и наплевать на вас, я не люблю вас и ну вас всех к черту». Доктор Живаго — честный обыватель, а его насильно забрали в партизаны и не дают искать семью.
„

ПЕРСОНАЖИ РОМАНА НЕ СОПРОТИВЛЯЮТСЯ, ОНИ НЕ ГЕРОИ, ОНИ ПРОСТО ДЕТИ СТРАШНЫХ ЛЕТ РОССИИ

”
Интересно, что то же говорит Лара у его гроба: «А мелкие мировые дрязги вроде перекройки земного шара, это извините, увольте, это не по нашей части». Это прощание гимназиста Бори Пастернака с социалистическими пошлостями, которым он отдал такую дань в стихах. Имеет ценность только человеческая жизнь: свобода, семья, наука, искусство, любовь, профессия. Все остальное — от Антихриста. Весь роман Живаго и Лара отчаянно рвутся к семейным ценностям, но мохнатая лапа революции, Ливерий, Стрельников, Костоед-Амурский, Оля Демина отрывают их от жизни и снова бросают в огонь.

Очень заметно, что роман писал поэт: заснеженная рябина у него — засахаренная, облако и небо на Пасху — цвета пасхальных яиц, розовых и голубых, и розовых платьев девушек с голубыми рубахами парней. А черемуху он видит обонянием: «Веяло чем-то волшебным, чем-то весенним, черняво-белым, редким, неплотным, прозрачным, пахучим».

Персонажи романа не сопротивляются, они не герои, они просто дети страшных лет России, они стараются только выжить и сохранить достоинство. Но все, кто остался в стране, не уцелели. Уцелели Тоня, Шурочка, маленькая Юрина дочь и его тесть. Уцелели уехавшие в Париж. Дудоров и Гордон попали в лагеря, Лара сгинула в ГУЛАГе, ее и Юрина дочь Таня попала в приемыши к сторожихе. Друзья покойного Живаго даже войну почитают за благо, ибо здесь страдания реальны, хотя бы по сравнению с тем, что было до войны, «с бесчеловечным владычеством выдумки». Еще один приговор утопии.

За эту правду Пастернак отдал жизнь. А мы все еще не сдержали слова и поименно не вспомнили «всех, кто поднял руку» (Александр Галич), когда Пастернака исключали из Союза писателей. Пришла пора считать руки, поднимающиеся за подлость и подписывающиеся под неправыми приговорами. Мы в долгу у Пастернака.