Это была глава 24.

Когда мне было лет 16 и я начала вообще хоть на что-то претендовать в этом мире, мои родители оказались к этому не готовы и посадили меня под замок. На полгода примерно.

Бунтовать открыто я еще не умела, поэтому сидела относительно тихо и упражнялась в стихосложении и прочих видах интеллектуальной мастурбации.

Если бы мои родители были пролетарии, я бы огребла дембельским ремнем под вопли типа: "Я тебя отучу блядовать!!!", и был бы всем полный катарсис. Но поскольку они-таки не пролетарии, то главной задачей считалось все же не загасить симптомы, а устранить, так сказать причину. Поэтому почти каждый вечер они приходили воздействовать на мое сознание.

Я наивно пыталась предотвратить эти сеансы, укладываясь спать как можно раньше. Эффект был противоположный. В назначенный час дверь открывалась, они входили гуськом, вставали надо мной и начинали пытку. А я лежала внизу и не могла не то что встать, а даже приподняться, поскольку ложилась голая. Теперь я часто спрашиваю себя - почему я ложилась голая? Может быть, чтобы довести эффект ежевечернего группового изнасилования до полного правдоподобия?

Так или иначе, с тех пор я не могу лежать. Никто ни разу не видел меня на диване, все, что я делаю, я делаю сидя на стуле, причем никогда не откидываюсь на спинку. Так легче быстро вскочить...

Не удивительно ли, что попытки примирить непримиримое и совместить несовместимое практически всегда удаются без всяких усилий, в то время как попытки выделить главное и пренебречь несущественным требуют нечеловеческого напряжения и часто влекут за собой разные мелкие аварии вроде инфарктов и самоубийств?

Dem alten Silberstein ist gerade seine Frau gestorben, alles versammelte sich zur Beerdigung, allein der Silberstein ist nirgendwo zu finden. Schliesslich findet man ihn in der Mansarde des Dienstmaedchens. Alle sind schockiert:
- Wie konntest du bloss????
- Weiss ich, was ich tue in meinem Schmerz????

Я вообще много чего умею. Только плохо.

Нет ни одной техники, которой я владела бы в совершенстве. Так, по верхам, и то без всякой базы, на одной интуиции.

Я точно знала, что я умею поставить заморозку на 30 часов. Кто не понимает, о чем речь - это как наркоз, только без химии. Это очень вредно, связь с миром обрубается полностью, поэтому я стараюсь к этому прибегать как можно реже. Часа за 3-4 тебя захлестывает смертный ужас в ожидании той боли, которая вот-вот придет, она же еще подпиталась за это время, которое ты типа выиграл.

Оказывается, я умею это дело пролонгировать. Это для меня новость. Срок уже почти двойной, и хоть бы хрен. Одна подруга говорит - молодец, это прорыв, скоро начнешь левитировать. Другая сказала - побейся головой об стену, мало ли что не хочется, надо себя заставить, иначе через пару дней тебя просто увезут.

Я побилась, я вообще послушная. Очень скучно и не помогает ни капельки.

Потом попробовала левитировать. Упала и больно ушиблась.

Очень страшно.

"Гладить стрелкой курсора буквы, написанные тобой..."
Я не знаю, кто это сказал первым. Мне это когда-то сказали уже в кавычках.
Я передаю это дальше.

Это очень хорошая фраза. Мне нравится.

Так будет лучше для всех, сказала я.
Для всех, сказала я.

Хуйня, сказала она.
Полная хуйня, и ты сама это знаешь.

Но не могу же я, сказала я.
Можешь, сказала она. Можешь.

Но ведь это, сказала я. Ну и что, сказала она.

З.Ы. Это я свои собственные стихи теперь перевожу, прежде чем опубликовать. Дожили.

Года два назад со мной произошел такой случай.

На сайте знакомств, которым я много лет уже пользуюсь не по назначению, а как чатом, вылезла женщина. Случай редчайший, лесбиянки меня в жизни донимали очень мало. Здравствуйте, Соня, я Таня. Ура.
Письмо было такое. Мой муж в Вас влюблен, не разбивайте нашу семью, Вы такая красивая, у Вас их, наверно, много, зачем он Вам, а мы без него пропадем.

Сперва я подумала, что это белая горячка. Перечитала четыре раза. Не смогла припомнить ни одного мужа, который был бы в меня влюблен. Стала осторожно выяснять. Дескать, Вы уверены, что ни с кем меня не путаете?
Уверена, волнуется эта Таня, я залезла в его компьютер, а у него там Ваш портрет, и вообще. Ну Виктор, неужели Вы не помните????

Таня, я знала двух Викторов, говорю я. Один работал на кафедре усилителей, а второй клал мне плитку в ванной. ("Обоих не жалко ни чуточки.")Тогда она присылает мне портрет совершенно незнакомого мужика, который (портрет) я все же где-то видела. Ну Вы же с ним переписывались, он стал совсем другой, он места себе не находит и мне уже глаз подбил.

Этот глаз на меня так подействовал, что я пригласила ее в гости. Она пришла, как я и предполагала, со свежей химией, а также с туповатой, но тихой девочкой четырех примерно лет, выпила море кофе и рассказывала неописуемо скучные и противные вещи. Помогите мне, взывала она, он не хочет со мной разговаривать, а еще он хочет продать квартиру, я только не понимаю зачем.

Я нашла этого Виктора в архивах, действительно, что-то он мне писал и я даже пару раз ответила, и встретилась с ним. То, что он преподает философию, это не беда. Это бывает. Он был абсолютно сумасшедший. Сумасшедших я чую за версту, опыт есть, к сожалению. Этот человек был невменяем, его надо было госпитализировать, пока он не зарезал всю семью.

Я этой Тане объяснила все, как есть. Типа, уноси ноги, пока не поздно.

Она мне не поверила. Она решила, что ее муж мне понравился.

Вообще-то христианская кончина требует определенных ритуалов, большинство из которых занимают довольно много времени. Завершить свои земные дела, долги раздать опять же, какие-то напутствия (старый Либерман, сколотивший состояние на виноторговле, на смертном одре шепчет старшему сыну: "А вообще-то вино можно делать и из винограда..."). Считается, что кирпич на голову - это не только очень неприятно, но и не очень достойно. Типа к престолу Всевышнего прибежал в чем был, сам потный, руки в машинном масле, трусы несвежие. Срам.

Еще есть мнение, что это гнев Господень. Надоел ты ему настолько, что проще тебя прибить табуреткой, чем слушать твои глупости, когда ты совесть соберешься облегчать.

К чему это я, собственно? Ах да. Если попытаться отследить траекторию полета кирпича (обычно всем не до того, надо толпиться и всплескивать руками), то скорее всего окажется, что он не упал. Он прилетел.

Они по вторникам приезжали и номер всегда брали один и тот же, он его с утра по телефону заказывал. Парочка как парочка, к нам таких много ездит, только успевай белье менять. Я на них сперва и внимания не обратила, все как всегда, начальник и девица его. Девица причем из порядочных, у меня глаз наметан. Может, за деньги, может, заставляет он ее. Иначе-то не бывает. Я, по крайней мере, не видела. Сам из себя – смотреть не на что, начальник и начальник, ненавижу я эту породу. Почему – долго рассказывать, ненавижу и все.

На них всегда интересно смотреть, когда они уходят. На теток особенно. Приезжают-то ничего, храбрятся, еще темные очки любят нацепить, как будто это поможет. А через три часа выползет из номера – вся как на ладони, иной раз даже пожалеешь дурочку. Обычное дело.

А эта спустилась – мисс Вселенная, елы-палы. И все на начальничка на своего смотрит. Ну, тут и я на него посмотрела, интересно стало.
Знаете, девки, я всякого навидалась. И здесь, и вообще. Одного только не видела. Никогда я не видела, чтобы кто-то на кого-то так смотрел, как он на нее.

И стала я как-то нервничать. По вторникам особенно. С утра начинало колбасить, то стакан уроню, то что. Курить стала чаще выходить, встану на крылечке и курю. Я его машину-то еще в первый раз запомнила. И начальничком его про себя больше не называла.

А потом они не приехали. И раз, и другой. Опять-таки обычное дело. Я стала ждать, когда он другую привезет, они все так делают, у нас поэтому с постоянными клиентами даже здороваться запрещено. Ждала-ждала, месяца два прошло, наверно.

Девки, он приехал один. Взял чего-то в баре и пошел наверх, номер тот же. Я как раз на этаже была, просто посмотреть на него хотелось. Хотя чего там смотреть, дверь ключом открыл, вошел и заперся. Мне только показалось, что как-то странно он вошел. А потом до меня дошло. Он, когда дверь открыл, сперва отступил на шаг. Как будто пропускал кого-то.

Уволюсь я отсюда. Я уже и заявление подала.

В итальянском ресторане салфетки были тройные, цветов национального флага, а меню на английском просто не было. Зато было мало посетителей, и, кабы не музыка, было бы совсем тихо. Пока они ждали заказа, она успела обсудить с ним и салфетки, и бахрому на настольной лампе (мило, правда?, и цены в меню, и какой соус она любит, как будто он этого не знал уже десять лет.

Почему ей непременно надо описывать все, что она видит, думал он, помыкивая в ответ.

Почему именно я должна все время поддерживать разговор, почему ему никогда не хочется о чем-то меня спросить, думала она, продолжая щебетать.

Она давно уже смотрела на пару за соседним столиком, приятные, хорошо одетые люди примерно их же возраста. Они разговаривали друг с другом, энергично жестикулируя, руки их так и метались над столом, а слов было не разобрать из-за музыки, да она бы все равно не поняла, пара была явно местная.

Женщина жестикулировала как-то особенно ожесточенно, показывала то на себя, то на собеседника, то на свой рот, то на сердце, и потом делала рукой резкое отрицающее движение. Собеседник ее был сдержаннее, но и он тоже складывал пальцы в странные комбинации и крутил ими так и этак.

Вдруг музыка на мгновение смолкла, и на нее обрушилась тишина, а пара по соседству продолжала размахивать руками, наконец женщина повторила этот свой резкий отрицающий жест, который ей так понравился, скомкала салфетку, швырнула ее на стол, вскочила и выбежала на улицу.

Мужчина, не донеся руки до сердца в последнем своем слове, приподнялся было, но тут же снова опустился на место и уставился в свой бокал. Они не ужинали, эти люди, на столе не было ничего, кроме двух бокалов.

Уже ночью, когда он заснул, она пробралась в ванную, ушибаясь по дороге об незнакомую мебель. Там, перед большим зеркалом, она пыталась повторить этот жест, который так ее заворожил.

Ничего не получалось. Она не знала этой азбуки.

Мой первый муж и сам-то был ума небольшого, чего уж там. Но его доберман Цой был просто полоумный, у доберманов это сплошь и рядом. У них якобы тонкая душевная организация.

Вспоминается такой эпизод.

Приезжаем на дачу (я плюс все это кошмарное семейство плюс ненормальный доберман). Начало июня, холод лютый, дом нетоплен. Срочно что-то затапливается, все дрожат в куртках и, задраивши все двери, ждут, когда станет чуть потеплее. Доберман носится по участку, сбивая грудью все, что не приколочено.

Вдруг он начинает всем телом колотиться в дверь, жалобно подвывая. Свекровь идет открывать, на ходу причитая - бедная собака замерзла, хочет к нам. Бедная собака врывается, как ураган, опрокидывает пару стульев и делает по комнате несколько кругов, оскальзываясь на плиточном полу. После чего несется к двери и, не притормаживая, начинает биться в нее на этот раз изнутри. При этом плачет и воет. Свекровь невозмутимо встает и идет его выпускать, бедная собака хочет на волю, мурлычет она, снова запирая дверь. Снаружи доносится лязг опрокидываемых ведер и треск ломаемых кустов. Спустя две минуты в дверь опять начинают биться. Круг по комнате, вой у двери. Свекровь открывает и закрывает, не меняясь в лице.

Я наблюдаю этот праздник сатаны с остановившимся от ужаса взглядом, не надеясь постичь происходящее, наконец не выдерживаю и робко интересуюсь:
- Чего он хочет?
На что моя свекровь, давно постигшая все тайные движения доберманской души, мягко объясняет:
- Что тут непонятного? Он хочет бегать туда-сюда.

Переоценка ценностей идет полным ходом.

Сколько себя помню, мои любовники все завывали - вот, а теперь ты пойдешь к мужу, ну почему ты не можешь у меня остаться, и вообще у нас нет будущего. А я все недоумевала - что их колбасит, какое будущее, тебе двух часов мало, что ли?

Теперь все поняла. И про часы, и про пойдешь к мужу, и про будущее...
Стала как все.

Я даже больше скажу. Я само слово "любовник" теперь употребляю только, если меня сильно разозлить. Не нравится мне это слово.

Странная она все же, думал он, выруливая на трассу. Выворачивается вся до донышка, никакой тайны, никакой недосказанности. Порой даже не по себе, а если прямо сказать, то скучновато. Другая бы и голову поморочила, и взбрыкнула бы иной раз, и требовала бы чего-то - короче, держала бы в тонусе.
Любовь, это ведь игра, думал он, она не любит прямоты, она любит тайные тропы и нападает всегда из-за угла.
И похоже, ничего ей от меня не надо, подаркам радуется как-то слабенько, наоборот, все сама норовит то подарить какую-то ерунду, то по голове погладить. Улыбается так, что и не захочешь, а подумаешь - дурочка совсем. Потом присмотришься - да нет, вроде непохоже.
Как-то ведь другие девки умеют себя поставить. Какая-то она... Даже слова не подобрать. Негордая, что ли, думал он, сворачивая к дому.

Он не знал, что это и есть самая запредельная, сатанинская гордость.

Перевод на язык - упражнение, требующее самоотречения на грани фанатизма. В отличие от обратной процедуры, тут даже самые продвинутые начинают заикаться и пороть чушь, причем настолько причудливую, что только успевай записывать. Может быть, это занятие как-то раскрепощает подсознание, черт его поймет.

Девочка скрипит над сложнейшим текстом, легко расправляясь с терминами, но замирая на простейших словах типа "только". Я всем этим дирижирую не глядя, сама в это время смотрю почту.

- Постоянно...- мучается девочка.
- От слова "стоять", - намекаю я, не поворачивая головы.
- Э-э-э. М-м-м. Immer stehend?
- Ага, размечталась,- бурчу я про себя.

И в этот момент мы обе начинаем хохотать.

Все в порядке, она знает этот язык. Я больше не нужна.

Входя на кухню, она зацепилась рукавом за дверную ручку и выругалась. Он удивился - последние несколько недель она цеплялась за все и падала на ровном месте, но не только не ругалась, а даже не менялась в лице. Он вспомнил, как у нее в руках раскололся бокал, а она продолжала его мыть, не видя, что пена стала ярко-красной.

Он обернулся от плиты, рискуя упустить кофе, и взглянул на нее. Последнее время он старался на нее не смотреть. Не мог видеть ее отрешенного лица. Господи, подумал он, какая она у меня страшненькая. Глаза как у кролика-альбиноса, и опухшая, как старый алкаш.

- А это что за дрянь валяется? - заорала она, хватая со стола пустую сигаретную пачку и с размаху швыряя ее в ведро, не попадая, подбирая и швыряя снова, снова и снова.

Он молча отвернулся и стал помешивать кофе, пена уже поднималась.

Он не хотел, чтобы она видела, как он улыбается.

Многие мои подруги, особенно незамужние, очень любят моего мужа. Считается, что он чудо кротости и заслуживает всяческого обожания, а живет как последняя собака.

Мой муж живет как император. От него ничего не требуют и ничего не ждут. Не ждут, чтобы он был таким или этаким. Не требуют ни поддержки, ни защиты, ни совета. Когда надо - помогают, когда не надо - не лезут. В душу не лезут вообще никогда.

Его никогда ни о чем не просят. Ему не задают вопросов. Его ни в чем не упрекают.

На него просто не обращают внимания.

Это царская привилегия. Человек хотел в жизни только одного - чтобы не трогали и не мучали, но на всякий случай были рядом. Этого хотят очень многие. Только мало кому удается этого добиться.

Мой муж добился в жизни всего, чего хотел.

Когда вундеркинд за месяц осваивает годовую программу, ему не дают досиживать этот год вместе со всеми. Его загружают новыми заданиями.

Может, и с нами поступают так же?

Этот, который там, наверху, вообще довольно ехидный мужик. То, что он немножко садист, понятно само собой, меня всю жизнь одни садисты любят, других я, видимо, не возбуждаю. Но в целом жаловаться грех, садист он вполне себе домашний и даже где-то добродушный. Мог бы типа пополам порвать, а он - как добрый дядюшка, ущипнет, я взвизгну - ну он и доволен. Или там, не знаю, штанины сошьет вместе и смотрит, как я буду выпутываться.

У любимого очень хорошая машина. Ну то есть очень. И так она ему идет, и такой он в ней в профиль впечатляющий, и водит - как на скрипке играет... Сказка. Герой и хозяин жизни, просто сердце поет от этого зрелища.

Но поскольку добрый дядюшка не дремлет и расслабиться не дает, то вопрошать свою совесть - для меня как субботняя порка, я без этого просто не засыпаю.

"А что это тебе, поганка, так нравится его машина? А не за машину ли ты его любишь?"
Да нет, блею я жалобно, не за машину. Точно нет, продолжаю уже увереннее, я вообще-то всяких машин навидалась, и мужчины в этих машинах еще страшно оскорблялись, что не производят на меня ровно никакого впечатления. Да я бы его и без машины любила точно так же, воодушевляюсь я, глаза горят пророческим огнем.

"А вот мы это и проверим,"- ехидно доносится сверху.

Сегодня машину угнали.

Вообще-то я стрессоустойчивая. Я закалилась уже даже не до стального - до каменного состояния. Я очень качественная боксерская груша. Я победила в себе эгоизм.

Иногда, однако, эгоизм дает рецидивы, пусть и фантомного рода, но все же.

Тогда я думаю о том, что есть простейшие слова, которых я ни разу в жизни не слышала.

Вот эти слова.

"Не плачь, моя девочка, не плачь, моя маленькая. Все будет хорошо, я с тобой. Ничего не бойся, я обо всем позабочусь. Я все улажу. Поверь мне."

Десять минут назад я говорила своей безутешной дочери дословно именно это. И вчера тоже. Вчера даже два раза. Т.е. она это уже слышала, и не раз.

Наверно, моя мама тоже что-то такое говорила, ведь не может же быть, чтобы нет. Я, наверно, просто забыла.