Школьный физрук списки часто писал на улице, на стадионе, сокращенно, а система у него была такая. Для мальчиков – первые две и последняя буква фамилии, девочкам – две первые плюс две последние. Сегодня мне это кажется почти философским приемом: имена мальчиков из трех букв, имена девочек – из четырех. Исключение он делал только для Ефремовой: не Ефва, а Ева, – которая до выпуска оставалась самой высокой в классе. Потом многие физруковские ники стали погонялами. Меня и звали Гай, Соловьева – Сова (Сов); в классе были Пао, Гуд (у него такая и фамилия была), Гог (звали Гоги, но чаще Голый), Крва (понятно, как погоняли), Пева, Пава, Мижа, Сев и т. д. Родители Крвы приходили в школу жаловаться на физорга, но он так и не переменил манеру, сославшись на необходимость скорописания. За Крву поставили пять четвертных двоек по поведению, и девочку стали постепенно звать вежливее: Корова.
А к восьмому классу, в связи с неизбежным расширением кругозора, меня стали называть Галахадом – фамилия очень похожа, конкретно прототипно. Галахад и Гельвет – возможные исторические архетипы моей, полонизированной, фамилии с распространенным в Европе суффиксом –ск-. А два л в домен и ник попали случайно, из-за моей ленинской лени исправлять. Я Галахад, а не Галлахад. Хотя кой хад разница? Праздник – гала, – млечность – галактос – в первом варианте и радость для придурков-обзывателей – во втором. Кстати, моя реальная фамилия вовсе не "Галковский" - это мне вроде как двойника придумали парфюмовы-падловские, для откачки энергетики. Моя реальная фамилия - Г-цкий, а вовсе не Галковский, не Глуховский. Гэцкий - еще одна школьная погоняла.

С гимназических нежных лет очень полюбил это дело будущий вождь Октябрьской революции Лейба Борухович Бронштейн. В сибирской ссылке и венской опере, в избе-читальне, супружеской спальне и даже на заседаниях руководящего органа партии сначала меньшевиков, потом («какой стал большой!») и большевиков, наркомвоенмор не забывал улучить минутку другую для любимого занятия. В политбюро, бывало, Ильич ввернет коронное словечко «драчка», Лев Борисович тут же, в ответ, но шопотом, чтоб никто не слышал: «дрочка», «перманентная дрочка», «товарищи»! Заметьте – шопотом! При шопоте звонкие согласные от глухих неотличимы. Недалеко от Тулы есть тихая станция Шопино. И на псевдониме, будущем громком революционном имени эта шопотность сказалась: Троцкий. Не «Дроцкий», как быть должно, а «Троцкий», потому что шопотом, потихоньку.

Мой бывший опекун - юная блогересса с ником Kpustuk. Она мне очень любезно помогала, но в конце концов я ей стал несимпатичен, и она от меня отказалась. Хорошо бы добавить ей очков 50 за оказание существенной помощи новичку. Мысленно я называл ее *Хрюстик и *Хрящик... А недавно на знакомствах Мейл Ру мне подставили даму по фамилии Куприна. Не могу удержаться от искушения сыграть партию в Садовника. Получилось не что иное, как Пукина Р.. Моих преследователей, видимо, обеспокоила фраза из стихотворения "Снова не дали Букера"... Но ведь ту фразу у меня произносит отрицательный персонаж - писатель-копрофил С-н )

Женщина, говорящая пицца,

что ты томно глядишь и темно?

Мой рассудок к тебе не стремится -

вожделенье проснулось одно.

Погоди! Улыбнись хоть для вида.

Хорошенько кальмара прожуй.

Я тебе расскажу про либидо,

про натальный дистресс расскажу.

Выпей водки, присядь со мной рядом,

близкий трепет и жар я люблю

и тотчас синелазерным взглядом

на сегменты тебя разделю.

Я хочу тебя, пицца живая

в сладком соусе слез и тоски!

Безрассудно одежды срывая,

в упоенье смакую куски.

Гай                               2003

В эмпиреи брошу взгляд –
Узелок вяжу на память.
Узелки мои кружат
Вокруг солнца мотыльками.

Голос крови мне твердит:
Гнев – любви возобновленье.
Из окна привычный вид,
Наводящий изумленье.

Свет небесный от земли.
Жизнь разбита. На участки.
Гости поздние пришли,
Пили чай и били чашки.

Что ж, на счастье. Приберусь
В комнатенке. Сгинь, разруха!
В центре жизни точка Русь,
Словно незабудка духа.

Когда ты партизанкой горячею
На тропу выходила любви,
Над Москвой тень Катулла маячила,
Поцелуи считая твои.

«Милле базиа» – ветхая классика.
На губах остается полынь.
Твое сердце из красного пластика,
а любовь твоя стоит иглы.

Когда ты опрокинутой всадницей
Пожинаешь безумства плоды,
Свои локти кусают от зависти
Бакалавры проточной воды.

Неужели душа перемелется
В поцелуях, на мельнице чувств,
Станет глупой, как статуя Феликса
На позорище, в Парке искусств?

Как мерцающий взор твой лавандовый
Заиграл, словно воздух в раю,
Когда бражник присел олеандровый –
Гость незваный – на щёку твою!

От внучатого дядьки, от Сирина,
Не тебе ли, племянница, знак?
Мы стоим возле храма Василия,
Выдохнуть не решаясь никак.

Я щекой прижимаюсь к косынке –
Твой, расписанный тонким перстом
Черный батик с пейзажем Ильинки
Я на сердце ношу, над крестом.




2000 г.

В мозг соловью вживили электроды.
Когда он трели выводил свои,
на мониторах у врагов природы
высвечивались матрицы любви.

Старались комбинаторы недаром,
прибор обманный скаверзив на ять.
Органчики поставили пиарам,
а тех послали лгать и и соблазнять.

Вот по ТВ красавец волоокий
витийствует, подобно соловью,
но я в нем сразу дятла с караоке
чутьем природным узнаю.

Моя мать умерла молодой...
Часто Север мне ветреный снится,
где могила ее под звездой,
где меня воспитала волчица.

А отец - он живет вдалеке.
Бросил мать он легко и бесслезно.
Отразились в великой реке
эти волчьи глаза или звезды.

Как всегда, начинаю с конца,
кто-то спутал концы и начала.
Бог простит мою мать и отца
и спасет этот край захудалый.

В стольном городе, словно в лесу,
ноги кормят, а не озаренья.
Как трофей, на загривке несу
мою ношу любви и смиренья.

2000 г.

Пока мы пели у реки
и чуда ждали,
власть захватили кабнюки
и неджедаи.

Их цель - минуты не корпеть
в трудах излишних,
а сладко жить и всё иметь,
отняв у ближних.

Во власти ведь добра-то нет,
и смысл едва ли -
а всё кабнет, кабнет, кабнет
по вертикали.

В беседке муз, в саду наук,
в конторе, в храме
на кабнюке сидит кабнюк,
хрустя хрящами.

Гляди бодрей! Мы на пороге бури!
Со славною дружиной прибыл Хрюрик,
с ним Свиноус и Хрювор золотой.
Они идут за огненной мечтой,
и здесь, в Орле, в Воронеже, в Калуге
уже почти забыли остров Хрюген,
где лунной ночью сквозь текучий дым
небесный виден Иехрюсалим...
Теперь пред ними встал волшебный лес,
но копия поют: "Христос воскрес!"

В сонме серых сериалов
режиссера-подлеца
милый, мыльный Домогаров
домогается венца.

Задирает не без пыла
юбку славе сын греха.
Не получится без мыла:
слишком Дания суха.

Дыма Биков покакал вензелем:
прописным, изысканным БНЕ -
и воскликнул пылко и весело:
"Вот ведь в чем она, истина, родная!"

Жу-жу-жу, гы-гы-гы, бу-бу-бу -
как жигуль на питстопе.
Триколор - аватара - на лбу
и мигалка на ж.пе.

Пациент, у вас лицо
ну оригинальное.
Здесь токсины ни при чем,
это гормональное.

Каким путем уму идти,
чтоб разогнать тоску-кручину,
указано в самом пути,
устроенном мостить пучину.

Мы топи зыбкие мостим,
и пир готовим на просторе,
и за державу постоим,
предел которой только море.

Кошку в комнате темной легко искать:
у нее глаза словно фары у драндулета.
Надо резко шумнуть, всполошить, напугать.
Не горят - значит кошки в комнате нету,

как царя в голове... Но и тут не робей,
ведь неверье ума не чума, а простуда.
Соберись и промолви: кис-кис, котофей -
кошка явится вдруг ниоткуда,

на плечо тебе скочит, мурлыча и трясь...
Эту тварь ты хотел, эту стать гибкой выи?
Помолись и забудь, беззаботно смеясь.
Пусть дивятся глупцы и слепые.

Есть загадки когтистей, дела темней,
и всё громче кричат в пустыне:
"Выпрямляйте пути, среди ясных дней
чтоб себя найти на вершине!"

Глокая куздра почистила клюв,
штеко бокра будланув.

Тяжко вздохнув, повернулся бокор
и сиганул за бугор.

Больше никто не встречался с бокром -
так и живет за бугром.

Знать, насобачила куздрина мать
доченьку штеко будлать!

Замыкает тоску и желанья
бутафория башен и стен.
Постоянство любых перемен -
вот каркас бесконечного зданья.

Время стены сбривает исправно,
люди их не щадят на войне -
и стенает опять Ярославна,
но уже на Китайской стене.

Солнце ей светлый миг обещает,
вторит жертвенный хор из-под стен,
а принцесса восточная Чен
ей с Кремлевской стены отвечает.

Четыре маски оголтелых
в зелено-огненном саду
гасили розы и галдели,
искали сонную руду.

Шептали пламенные крали,
в аллеях пенилась сирень
и маки томные кивали.
Луч догорал и таял день.

А тучи опускались низко
и с ними красный, черный мрак,
и гипсовая теннисистка
здесь увидала вещий знак.

Она шагнула с пьедестала,
слегка откинувшись назад,
порозовела, заблистала,
небесной силой вспыхнул взгляд.

Ушла, смеясь, аллеей длинной,
а я беспомощно бегу,
пытаясь снять с лица личину,
и не могу, и не могу!

Когда тебя я вижу, Анна,
я вспоминаю этот сон
и жду, что ты сойдешь с экрана,
и в страхе щупаю лицо.

2000 г.              Гай