Вот он сидит напротив тебя за столиком, кладет тебе в черный, как уголь, кофе два кусочка рафинада. Медленно водит ложечкой по  часовой стрелке в кружке. Склоняется над ней, слегка дует, и ты теряешь из вида его лицо на несколько секунд за образовавшийся дымкой. Он осторожно делает первый глоток, морщится, тихонько двигает кружку тыльной стороной ладони в твою сторону, давая понять – кофе как надо, только горячий. И вот вы сидите, воздух напряжен, в воздухе висит пауза. Твой взгляд не сползает с твоих коленок. Набравшись смелости, ты переводишь зрачки и упираешься сперва ему в грудь, затем в шею, потом в губу и конечная точка - его глаза. Долю секунды – ожог. Снова коленки и опять по кругу. Он останавливает ход твоих действий словами – Я ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕ ЛЮБЛЮ. У тебя останавливается сердце, жизнь, время. Ты больше не осмеливаешься поднять на него свой взгляд, давишься кофеем, пытаешься унять появившуюся дрожь в коленках. Воздух больше не напряжен, воздух чист, но тебе явно его не хватает. Он сажает тебя в такси и последнее, что твой взгляд успевает фиксировать - его руку, закрывающую дверь машины с той стороны. Дальше наступает мгла. С каждым новым днем список твоих вопросов растет, и нужда в ответах, в конечном счете, становится невыносимой. И каждый шаг, каждое твое действие через больно. 

Ты все время задаешь мне те самые волнующие тебя вопросы и все, что мы можем с тобой сейчас, это предполагать. А чуть дальше необходимость в ответах отпадет, как отпадает засохшая болячка – говорю по собственному опыту. Я же не прекращаю твердить тебе о том, что нужно подождать. Нужно перетерпеть. Выработать силу воли. И, в конце концов, просто переболеть. Ведь сейчас ты как Япония `11 года -  все в руинах, кругом кровь и слезы. Но потом появятся новые дороги, электричество и внутри зажжется долгожданный свет. А сердечко снова начнет идти под походный марш молодежи. Я вообще удивляюсь выдержке и силе воли этого органа. И каждое утро ты будешь просыпаться новой, другой. Скорей бы! 

не знаю чье...мне прислали. понравилось. я поставил like

знакомьтесь. его зовут ва. ему 26. он курит честер.
это такая сука... я люблю его за то, что он честен.
я люблю его «где твоя талия?», «дура, ну хватит ныть!»,
или «бросай работу, 6 часов – это время пить!»
как-то раз говорю ему «вон та девочка стала моей бедой…»
вадик скалится «глупая! надо идти домой!»
обнимает. прощаясь, целует виски.
через 10 минут звонок: «я придумал! мы выпустим ей кишки!»

Я терпеть не могу все эти социальные темы в песнях, фильмах, книгах. Все и без того все знают. Но…

В пятницу, в такси, сквозь запотевшее стекло машины и пелену снега вспоминал наш разговор с Киром о том, что жить в этой стране возможно, если ты дурак. Потому что у дураков отсутствуют лобные доли, чувство страха и мыслительные процессы исходят из гениталий. Только так и никак иначе. Я еще тогда, как цербер, впивался зубами в его слова, доказывая, что все это не так, все это ворох неправд. А он говорил про время, которое покажет, что к чему. Время вообще ставит всегда правильно ударение и акценты.

 В пятницу внутри меня поселился червячок сомнений, дошедший до сердцевины и сжевавший ее. В пятницу мне захотелось очутиться за пределами всеобъемлющей нашей родины – мне трудно быть дураком. У меня и лобные доли присутствуют, и процессы мыслительные есть, и думаю я головой.  А, значит, чувство страха течет по моим венам тоже.

Я не знаю, как быть, куда себя девать, когда среди белого дня  заднее стекло авто покрывается мелкой трещиной и готово рассыпаться тебе на голову.  За рулем машины, ехавшей сзади тебя, оказывается парень со стеклянными зрачками, замедленной моторикой и пневмоническим пистолетом, которым тридцать секунд назад он решил воспользоваться, попав тебе в стекло. Когда головой юной девушки вышибает дверь почтового отделения взрослый сорокасемилетней дядька в полтора раза выше и в два шире ее на глазах у семерых людей и трех сотрудниц, при этом выкрикивая что-то из серии «поднимайся обратно на свои горы, черножопая тварь!». И ни одна душонка не помогает даже встать ей, не говоря уже о том, чтобы заступиться - они просто достают мобильные и начинают снимать, как она, утирая слезы, пытается встать с колен. Другие прячут глаза за мониторами и извещениями. Или когда мужик тридцати двух лет, половину из которых он провел в отдаленных местах по 105, 2 часть УК РФ, терроризирует всю коммуналку, не давая никому вздохнуть спокойно. Вот тогда я не знаю, правда, не знаю, как быть. Поскольку моему государству насрать на мою защиту и наплевать на защиту моих близких. В нашей стране полиция существует только номинально, в нашей полиции работают жирные боровы, берущие взятки, изменяющие два раза в месяц своим женам, вкалывающие себе каждый день три куба похуина и приезжающие вовремя только в одном случае - когда у человека уже торчит тесак в груди, когда человеку действительно все равно. Не хочется всех под одну гребенку, но не получается….Кир, ты был прав!

Еще в начале ноября '11 я закрывал истории прошлого и пытался приоткрыть завесу будущего. Прошлое было свинцом и в тягость, будущее в дымке и пелене. Трудно двигаться в каком-либо направлении, когда позади тебя огромный груз...

Я никогда не умел прощаться с людьми с чувством, толком, расстановкой. Чтобы, вот так - с объяснениями, теплотой и печалью в глазах. Мне становилось с ними просто тесно и я  исчезал, я их вычеркивал, так как вычеркиваю крестики или нолики когда уже ясно - ты победитель. Тогда мне казалось, что это самый оптимальный вариант - уход по-английски. Проснувшись 12 ноября все того же '11 года мне почему-то захотелось написать всем, кто оказался за бортом моего лайнера. И еще два дня потребовалось для окончательной выноски ощущений - желание есть. Мне вообще, как показывает моя личная практика, легче писать, чем говорить. 

Их было всего шесть. Каждый внутри моей архитектуры создавал, менял рельеф и фасад, прокладывал новые дороги и уничтожал старые. Каждый внес в меня что-то очень важное, ценное и значимое. И я, как конструктор LEGO, состою теперь из разноцветных пластиковых блоков, способных к трасформации и модификации. Я не подбирал никаких ценных и стоящих слов -  без купюр - и по истечении нескольких часов письма были отправлены по адресатам. Мне хотелось определить судьбу писем как прочитанных, но без ответов. Но все шесть, каждый из них, связался со мной после, некоторые нашли время для встречи. С некоторыми в отдельности были душевные разговоры и мы подписали пакт о мире внутри своих собственных миров и редко, но списываемся или созваниваемся. Вендетта окончена.

Пока я тут пишу, остается все меньше и меньше времени. Сегодня как раз тот день, когда хочется попросить прощения. И это не по ГОСТу, а по сердцу.

Мама. Ты, как и любая мама, часто не осознаешь сколько всего  делаешь для меня. Ты просто делаешь. В моей голове не укладывается вся тяжесть этого воза. Я лишь только догадываюсь об этом. И если говорить про материнский инстинкт, то у тебя он был сформирован еще до твоего рождения. Мама, у меня слова хлещут в подкорке и никак мне не подобрать нужных прилагательных. Мама, я тебя очень люблю и прошу прощения у тебя. Я часто бываю невнимательным, и мне не хочется оправдываться сейчас, я это знаю. Но то что во мне неизменно и развивается с геометрической прогрессией каждый день - любовь к тебе. И я знаю, что ты знаешь об этом. И ты неизменно тот человек, к кому хочется возвращаться всегда.

Таня. На семейных торжествах ты всегда любишь рассказывать одну и туже историю, как меня везли из роддома и ты хотела выкинуть меня - я был карминового цвета и плакал. Это прерогатива и желание всех старших сестер (я узнавал). А потом ты пригляделась ко мне. Научила вылазить из кроватки, показала где родители прячут подарки и научила делать еще сотню нужных вещей. Ты была и есть моим личным gps навигатором в жизни. Ты моя опора. И это то, что останется неизменным. И я прошу у тебя прощения за все проступки и поступки. И очень люблю тебя.

Папа. Мне понадобилось пять долгих лет,  чтобы простить трехгодичный локальный ад, учиненный твоими руками. Мне понадобилось пять лет, чтобы память вернула ту радость детства и отпустила то, что невозможно, по своей сути, отпустить. Мне понадобилось пять лет, чтобы перестать бояться и ненавидеть, чтобы руки не ходили ходуном и я мог донести тарелку с супом. Мне понадобилось пять лет, чтобы заговорить с тобой  и еще восемь, чтобы обнять тебя и произнести искренне: "папа, прости меня, пожалуйста".

Паша, Виталя, Андрей. У меня, как в песне, "вздох, сожаления на губах..." и всяческое отсутствие слов. Простите, пожалуйста, за молчание и побег, за осуждение и пренебрежение.

Близкие. Простите, пожалуйста, за то, что так мало меня. Я люблю, когда мало. Без длинных промежутков  и молчаний не было бы таких теплых встреч, радостных возгласов и звона бокалов. Ваша любовь несоизмерима и без мер, моя к вам тоже! 

Все. Курить.

Эта связь была прочна, как стальная шестеренка, встроенная в дорогие часы. Она была красива, точна и переливалась всяческими оттенками. Но под действием внешней среды, бешеного ритма, неправильного питание, ВСД связь стала распадаться на части, затем на кусочки и крупицы, а потом и вовсе превратилась в кислород. И Бог знает, кто сейчас нами дышит. Нас разделяло 17 часов пути или несколько сотен километров (кому как удобней вести отсчет), и я почти любил это расстояние. Все эти чемоданы, вокзалы, случайные попутчики, проводничный чай в замызганном бокале со сколотым краем –    стоили того, что бы сойти на перрон, несколько секунд всматриваться в толпу, а потом увидеть в ней пару родных глаз. Собственно, в этот момент внутри тебя все начинает щелкать, екать не менее сотни раз. Словно кто-то дергает нервно кнопку On/Off. Такая вот эмоционально-световая атака со всеми вытекающими. Мне нравилось быть в этом отрезке и чувствовать себя при этом вне доступа. Это когда  телефон тоже в отпуске, нет никакой потребности в интернете, и если ты смотришь в монитор, то только лишь поздно ночью, при совместном просмотре фильма. Мне нравилось врастать в тебя. А после становиться чем-то единым, целым. Вот только сейчас мне непонятно, куда уходит все это. 
Очевидно, есть величина – время. Оно деформирует нас. Меняет наши вкусы, предпочтения, устанавливает новые приоритеты.  И счастье перестает быть счастьем. Теперь оно выливается не таким огромным потоком через поры, а образует прослойку под кожей и мирно начинает дремать. На обратном пути домой я не покупал себе ничего читабельного. В вагоне всегда было душно, независимо от времени года. И только ощущение стянутости тревожило  и едва позволяло закрыть глаза. Вагон все ехал, ехал и ехал и твой образ медленно растворялся в ночных бликах…
И это ведь наша с тобой история: с кровоподтеками, открытыми переломами и полным отсутствием какой-либо самостоятельности. В такие минуты хочется сходить на «черный рынок» и купить ускоритель времени. Чтобы промотать себя и нажать на паузу, когда твою жизнь начнут заполнять новые имена. Но помнить эти моменты ты будешь всю свою жизнь. Потому что, пожалуй, нет ничего прочнее, чем память.  

Хочу вместе с тобой в лето. Что бы в кафе на свежем воздухе, с белыми скатертями и мягкими стульями. Что бы утро и много людей идущих по брусчатке, что бы кофе и сигареты, свежая выпечка. Что бы я без умолку говорил, читал Веру. А с твоей стороны никаких ответов, только нежные взгляды и улыбка. И что бы воздух пропитанный запахов сирени обдавал нас своей прохладой...

Я каждый вечер пишу тебе письма в стол, так посоветовал не мой личный психолог. И каждый раз пишу о разном. В основном о недосказанном. Мы так все, видимо, устроенны, что даже после нам есть, что сказать. Зачастую, именно после появляются нужные существительные и прилагательные. Нужные и ненужные одновременно - не в этом ли весь парадокс? А подсознание рисует мне красочные образы о том, как тебе бывает плохо в мое отсутствие. Подсознание - оно как мама, накрывает тебе теплым одеялом под утро, когда ты раскрылся, старается уберечь. Только сердце падает ничком видя оранжевую табличку online. Я стал меньше курить, еще меньше пить. Много работаю. Постоянно бывают на Пушкина и заклеиваю рану лейкопластырем в виде близких - помогает. Но вот сердце...никак не могу нащупать кнопку off. Если ты смогла, позвони!

Я после каждой болел. Первую выкашливал, вторую высмаркивал, третью полоскал настоем ромашки и календулы. И после каждой оставался свой неповторимый рубец, новый рубеж и горка претензий: первая недолюбила, вторая недопонимала, третья просто не смогла. Мы всегда расходились по - разному: с первой со скандалом, со второй без скандала, с третьей запиской на А4. И я каждый раз переживал по - разному: с первой три месяца, со второй полгода, с третьей 2 года и по нынешний день (но сейчас гораздо лучше, иду на поправку). И несмотря на индивидуальность каждой у них есть одно общее качество - все они делали меня счастливым: первая два месяца, вторая четыре месяца, третья 1,5 года. Важно помнить это и хранить в самом центре сердце. В этом и есть вся соль отношений - умение быть благодарным.

С Олей К. сидели на неудобных табуретках, в кухне где часы остановились два дня назад на половине третьего. Она то и дело поправляла предательски спадающие колготки, так как их поправляет Литвинова в фильме небо.самолет.девушка. в голове вертелась одна и та же фраза - "так, прорвало обшивочку немножко..."
сидели, пили чай с малиной и много курили.
- Слушай, сказала Оля в прервав повисшую паузу, я тут встречаюсь уже месяца два (закатывает глаза и пытается просуммировать недели), а может и больше.... и дальше пошла череда моих вопросов: и как, любишь, что говорит он, что говоришь ты - не суть. в конечном счете приходим к общему мнению и выносим вердикт - не люблю, просто уютно и хорошо.
после финальной кружки, сигареты и поправки колготок, которые в конечном счете порвались образовав хилую дырку в области большого пальца, Оля К. получает уведомление на мобильный ВАС ОЖИДАЕТ ВАЗ такой-то такой-то, во столько во столько. уехала Оля в моих носках. уехала, а мне оставила соль размышлений - а что же такое просто хорошо?
ну наверно, думаю я, это когда без надрыва, бури эмоций, в общем как полный штиль на море. и все же это хорошо, но не отлично. а отлично, продолжаю внутренний монолог, это когда все тоже самое что и хорошо + перец, соль и сахар в одном флаконе. не выдерживаю мысленного прессинга и звоню Оле.
-Оль, а хорошо это как? - говорю голосом надежды на мучающий меня вопрос в ожидание четкого ответа.
- Это когда ты покупаешь дорогущую вещь, которая особо то тебе и не нужна, с большой скидкой. купил, поставил, смотришь и она тебе греет душу своей скидкой.
- Скидочный пылесборник ?
- Нет! ДОРУГАЩАЯ ВЕЩЬ СО СКИДКОЙ! - нервно огрызнулась Оля, повторив эту фразу несколько раз словно мантру.
еще около тридцати минут висим на трубках, рассуждаем и тут приходит долгожданное понимание.
есть такой вид отношений, когда ты понимаешь, что он/она не Маша/Саша из 11 "А", когда внутри тебя не брызжет все как масло на сковородке, а тушится на медленном огне побулькивая и источая приятным аромат приправ, когда правда простой хорошо и уютно, и при этом без надломов. минус таких отношений в сроке годности - это скоропортящийся продукт. секс, походы в кино, рестораны не смогут вытеснить, заменить ту самую эмоциональную пуповину, с которой мы связываем себя и любимых. и если вспомнить еще раз вышеупомянутую Литвинову и процитировать ее: "Важно не оказаться любимым, а самому полюбить." от себя хочу добавить - но и побыть в уюте взяв сердечную паузу тоже не помешает. Оля, спи спокойно!

 Гусарова позвонила за 10 дней до фотовыставки. Она сделала это заранее, первый раз за долгое время нашего знакомства. Тематика выставки зима. любовь. снег. Я машинально варил кашу, помешивая булькающее зелье правой рукой, а левой держал трубку и накидывал ей идеи: "а можно вот этого в такую позу, с таким пейзажем, в таком наряде". Она все время говорила: "Подожди! Помедленней, я же записываю!".
 В первый день нашей  вылазки решили фотографировать меня. Нашли чудесную арку старой кирпичной кладки исписанной граффити. Пока мы пили чай в коммуналке, Гусь набрела на шкаф и нашла залежи старых чемоданов пахнущих как минимум прошлым веком. Вскрыв их, обнаружили кучу бабушкиных кофт, юбок и приятный запах чего-то уходящего и невозвратимого. Старая концепция пошла к чертям, а новая вступила в законные права. Сказать, что было холодно, значит ничего не сказать. Все мои конечности переставали двигаться уже после второй минуты нашего присутствия на улице. Сопли текли ручьями, да что там ручьями, Ниагара со своими водопадами вразрез не шла с тем, что творилось в моем носу. Каждый двадцать минут мы бегали в коммуналку греться чаем и конфорками газовой плиты. Было адово холодно и крайне весело!
 В конечном счете выставка состоялась и все гости остались довольны.И вот сейчас сидя  в тепле, с кружкой чая и долькой лимона, просматривая фотографии, понимаешь, это стоило того.

Софья Ивановна и Илья Филиппович прожили в барке счастливых 16 лет. Они успели родить двоих сыновей - старшего Сережу и младшего Женю, объездить половину страны, попробовать устриц в винном соусе. Сережа заканчивал последний класс, когда Ильи Филипповича не стало – инфаркт. После сырой земли и вечного покоя, Софья Ивановна замолчала на несколько недель. Она закрылась на кухне, месила тесто и украдкой плакала. А когда на кухне забегал младший и интересовался, чем так вкусно пахнет, Софья Ивановна отвечала:
- Еще пока не знаю, что из этого получится, но тебе обязательно понравится – расплывалась в улыбке и вытирала мокрые глаза белоснежным фартуком.
Сережа, осознав и поняв свое призвание, решил ступать по следам отца. Пошел служить, добился звания. Через два года службы перераспределили и направили в Афган. Еще через шесть месяцев вернулся домой живым. По этому случаю, Софья Ивановна надела голубцов и достала бутылку коньяка шестилетней выдержки.
Женя окончил школу, поступил в училище. Мало работал и много пил. Сережа женился, родилась дочь Лена. Софья Ивановна никак не могла нарадоваться внучке. Убаюкивая на руках, она приговаривала: «Как же ты похожа на Илью Филипповича». Лене исполнилось два года, когда мамы не стало. Через три недели папа покончил жизнь самоубийством? пустив в машине газ. Лена осталась на попечении Софьи Ивановны. Из-за сильного стресса у Лены в три года обнаружили сахарный диабет. Уже в четыре она «сидела» на инсулине, а в восемнадцать отказали почки

Меня поманил вкусный запах из кухни. Мама доставала печенья из духовки:
- Наливай молока и садись – сказала мама, вынимая противень, ставя его на поверхность плиты.
Все разлито, разложено по тарелкам.
- А кто тебе научил делать такие печенья?
- Бабушкина соседка, Софья Ивановна
И дальше она рассказывает эту историю без слез, но с комом в горле.
- Она всегда улыбалась. И видимо чем больней было, тем шире становилась улыбка – защитка такая, наверно.